Наваждение

      Я покажу тебе величие силы.       На стыке могущества трех изначальных основ… жизнь, смерть, время и пространство отступят, узрев мой триумф.       Их смех и неверие… угаснут, заглушенные одним щелчком пальцев.       А нам откроется собственный путь.       В шорохе длинных полотен одежды теряется звук каблуков. Шаг, второй, но третего не случилось. Остался лишь шелест волочащихся одеяний, мерцающих неоновым светом, но вскоре и он заглушился. Когда длинный шлейф хлестнул тканью под порывами несуществующего ветра, отливая золотом по встроенным в шов микросхемам.       Был это день? Или вечер? Можно ли назвать ночью час, если на фоне неба сияют сразу три блеска лун?       Невесомыми лентами, подобно тяжелым и длинным перьям покачивались на воздухе небрежно расстегнутые ремни. Словно оковы, сброшенные с бренного тела, они свисали с одеяния, и тяжелые золотые пряжки не оттягивали их вниз.       Много ремней. Слишком много, чтобы служить одеянием. Скорее, наоборот, их распущенные концы и небрежность в прочертанных линиях лишь подчеркивали новообретенную свободу. Как у шального безумца, долгожданного разорвавшего путы и вознесшегося на эйфории наверх.       Но его смех не был опьянен вседозволенностью. Сухой, чем-то рваный, он блистал нотками наслаждения, но все еще сохранял контроль.       Контроль? Был ли он?       Да.       В каждом жесте. В каждой манере. В очередном шаге, ступившем на воздух. В улыбке из-под острой, сияющей алым огнем маске и в руке, протянутой навстречу, чтобы пригласить за собой.       Многогранный свет лун сливался в слепящие краски, но знакомый силуэт узнавался всегда и везде. Этот жест. Протянутая вперед рука. Но почему одна отливает золотом, пока другая прячет тусклый неоновый свет за спиной?       Воздух сам сделал шаг, поднимая с поверхности невесомое тело, и вот знакомое лицо уже снова не склоняется вниз, а смотрит прямо. Ветер желанно пытается играть с длинными льдисто-голубыми прядями челки, но под поистине всемогущей волей даже локоны подчинены новым законам мира.       И эта улыбка. Такая родная, но такая опасная, спрятанная под тенью маски, в центре которой в поле экрана сияет алое всеведущее око.       Страх? Или удовлетворение? Что стоит избрать?       Но разве они не шли к этому долгие годы?       Страх — это оружие, что убивает вернее кинжала. Страх — это трещина в бескрайнем мосту в новое время. Нельзя позволять себе страх — ведь он яд, способный отравить отношение.       Отношения? У них есть… отношения?       И словно в ответ на беззвучный вопрос, объятая свечением, обнаженная по плечо чужая рука потянулась вперед, сверкая блеском на силовых линиях, спрятавших шрамы, чтобы объять за талию и притянуть ближе. Властно и смело. Чтобы пряжки ремней уперлись в живот и грудь, а ноги ощутили чужую прохладу плотно обтянутой… ткани?       Определенно. У них были отношения.       Собственная рука невольно потянулась вверх. К груди, все еще дышащей, перетянутой белыми косыми ремнями. К шее, словно впитавший в себя силовой рисунок кольца над яремной ямкой. По артериям все еще струилась кровь. Это чувствовалось пальцами. Он сам научил как ощущать. А потом ладонь слабо притянула за шею чуть ближе, и этого малого жеста хватило.       Хватило, чтобы сорвать последние оковы разума и обрушить барьеры, закрыв вопросы принятия.       Хватило, чтобы в следующие мгновения реальность сомкнулась вокруг притяжением, а вместе с нахлынувшей тяжелой силой будто в тиски сжали родное тело в объятиях. И ярко алый свет в визоре вовсе не погас, но схлынул угрожающе-вопросительный цвет. А в щеку при жадном и голодном поцелуе кольнул острый “клюв” маски.       Страх — лишь прикрытие неуверенности, наказывающий за глупость.       Сейчас страха не было. Ведь случилось то, к чему они шли.       Объятия становились неудержимее, пока воздух покорялся удерживая их на весу. Массивные пряжки позвякивали иногда, встречаясь друг с другом. Облегающая ткань, созданная чтобы сглаживать формы, лишь лучше подчеркивала силуэт, оголяя под тонким покровом каждый новый изгиб. Позволяя лучше чувствовать… Ощущать, как под обманчиво скрывающим балахонистым покровом лишь крепло от новых прикосновений сильное тело. От этого лишь охотнее просыпалось желание. Азарт сильнее подпекал щеки и пах. А собственный голос… сквозь поцелуи, порой болезненные, срывался на смех.       Звонкий смех, казалось играющий с блеском трех лун, и чужая воля заслоняла их, чтобы искры смеха не терялись в бездушном сиянии.       Он давно испытывал не страх перед Ним.       Он испытывал… гордость.       И эта гордость щекотала его душу, дергала за натянутые струны желания, а влажные от смеха щеки ласкал чужой холод самоконтроля.       И контраст этих чувств был прекрасен.       …Прекрасен?       Холод обжигал прохладные щеки, а пальцы онемели, до боли стискивая край подушки. Озноб бил по всему телу, и от контраста чувств мужчина распахнул глаза и резко сел на кровати. Но сразу же пожалел об этом, ведь стылый бессменный холод чужой страны мигом лизнул влажную от пота спину, и даже длинные волнистые волосы, черной копной накрывшие плечи, не могли согреть от вездесущего сквозняка.       Мучительно цепляясь за яркие образы, мужчина поежился, накрыл себя, и лишь потом замер, подслеповато глядя на свои ладони, будто сомневаясь, сон ли вокруг или реальность? Или реальность смешалась, подменив тусклые, калечные чувства яркими образами? Ведь там, где он только что был… его от мира не отделяли линзы очков.