Мне страшно за тебя

В Санкт-Петербурге поздней осенью уже ощущалась зима: Нева несла серую воду под низким небом, а в воздухе пахло мокрым снегом и хвоей из ближайшего парка. Пётр Гуменник жил в старой, но уютной квартире недалеко от Ледового дворца на проспекте Просвещения. Высокий, под метр восемьдесят четыре, с длинными шелковистыми волосами тёмно-коричневого цвета, которые он обычно собирал в небрежный хвост после тренировок, и серо-зелёными глазами, в которых всегда таилась тихая сосредоточенность. Он был тем самым «мрачным романтиком» на льду — статный, элегантный, с длинными линиями рук и ног. Илья Малинин переехал к нему полгода назад. Американский вундеркинд с русскими корнями, он прилетел в Петербург на серию совместных сборов и… остался. Двадцать один год, ростом пониже Петра — около ста семидесяти четырёх, с блондинистыми пушистыми кудряшками, которые вечно торчали во все стороны, и светло-голубыми глазами, в которых плескалась озорная энергия. На льду он был вихрем четверных прыжков, а дома — тёплым, немного шумным парнем, который обожал обнимать Петра сзади, пока тот готовил ужин. Всё было хорошо. До вчерашнего дня. Пётр только закончил утреннюю тренировку и уже собирался домой, когда заметил, что Илья не отвечает на сообщения уже сутки. Ни «доброе утро», ни привычного «когда будешь? я соскучился». Последнее сообщение от Ильи было сухим: «Всё ок, тренируйся». А потом — тишина. Сердце Петра сжалось. Он знал, что Илья иногда перерабатывает, особенно когда готовит новый каскад, но чтобы совсем пропасть… Пётр быстро собрал вещи, отменил встречу с хореографом и почти бегом выскочил из дворца. Через десять минут такси уже тормозило у их подъезда. Пётр взлетел по лестнице, не дожидаясь лифта. Дверь была не заперта. — Илья? — позвал он, входя в прихожую. Тишина. В квартире было душно и пахло лекарствами. Пётр бросил сумку и прошёл в спальню. Илья лежал на кровати, свернувшись под одеялом. Лицо бледное, губы сухие, кудряшки прилипли ко лбу от пота. Пётр присел рядом, коснулся ладонью лба — и отдёрнул руку. Температура была высокой, наверное, под сорок. — Илюша… — прошептал Пётр, уже набирая скорую. Илья едва слышно застонал, но не открыл глаза. Он просто отключился от жара. Скорая приехала быстро. Врачи осмотрели Илью, что-то сказали про сильную вирусную инфекцию и обезвоживание, уложили на носилки. Пётр поехал с ним, держа его горячую руку в своей всю дорогу до больницы на Суворовском. Несколько часов в приёмном покое и палате. Пётр не отходил далеко: бегал за документами, звонил тренеру Ильи, потом сидел у койки, пока капельница тихо капала. Наконец, ближе к вечеру, Илья пошевелился. Он медленно открыл светло-голубые глаза и непонимающе огляделся. Белые стены, монитор, запах антисептика. — Где… я? — хрипло прошептал он, пытаясь приподняться. Пётр как раз вышел за фруктами в больничный киоск — хотел, чтобы Илья увидел что-то яркое и живое, когда очнётся. Через пять минут он вернулся с пакетом: яблоки, бананы, мандарины, которые так любил Илья. Илья приподнялся на локтях, кудряшки растрепались ещё сильнее. Увидел Петра — и на лице мелькнуло облегчение, смешанное со страхом. — Прости… — прохрипел он, голос был совсем слабым. — Что так напугал… Пётр поставил пакет на тумбочку, шагнул ближе и просто обнял его. Крепко, осторожно, чтобы не задеть капельницу. Длинные тёмные волосы Петра упали на плечо Ильи, как мягкий шёлковый занавес. Он прижал парня к себе, чувствуя, как тот дрожит от слабости и облегчения. — Я так за тебя переживал, — тихо сказал Пётр, голос чуть дрогнул. — Думал, что-то серьёзное… не отвечал, пропал. Бросил всё и помчался домой. Не пугай меня так больше, ладно? Илья слабо кивнул, уткнувшись лицом в шею Петра. Запах его кожи, знакомый одеколон и лёгкий аромат шампуня для волос — всё это было как якорь. — Не хотел… просто температура подскочила внезапно. Лёг, а потом… темнота. Пётр отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть Илье в глаза. Серо-зелёные встретились со светло-голубыми. В палате было тихо, только монитор тихо пищал. — Ты в порядке теперь, — мягко сказал Пётр. — Врачи сказали, что через пару дней выпишут, если температура спадёт. А я буду здесь. Он наклонился и осторожно поцеловал Илью в горячий лоб, потом в висок, потом — легко, едва касаясь — в сухие губы. Поцелуй был тёплым, нежным, без спешки. Илья закрыл глаза и ответил — слабо, но с той самой искоркой, которая всегда была между ними на льду и дома. Когда Пётр отстранился, Илья улыбнулся уголком губ, уже чуть живее. — Ты приехал за десять минут… как супергерой. — Для тебя — всегда, — тихо ответил Пётр и снова обнял его, на этот раз дольше. Его длинные пальцы гладили пушистые кудряшки Ильи. — Отдыхай. Я никуда не уйду. За окном палаты медленно темнело, огни Петербурга зажигались вдоль Невы. Два фигуриста — русский романтик с шелковистыми тёмными волосами и американский вихрь с блондинистыми кудрями — просто были рядом. И этого было достаточно, чтобы всё стало на свои места. Через пару дней Илья уже шутил, что «болеть в Питере — это почти романтично», а Пётр только улыбался и целовал его в ответ — легко, тепло, обещая, что больше не отпустит так далеко. Даже на один день. Илья Малинин вышел из больницы в холодный ноябрьский вечер Санкт-Петербурга. После недели с высокой температурой, которая свалила его с ног, он наконец чувствовал себя живым. Врачи улыбались, говорили «всё в порядке», но в груди у Ильи всё равно было неспокойно. Петра не было. Обычно высокий русский фигурист встречал его везде — у катка, у подъезда, даже у дверей кабинета врача. А сегодня — пусто. Ни звонка, ни сообщения. Телефон Петра молчал. Илья почувствовал, как внутри снова поднимается тревога, только теперь не от болезни, а от страха. «Что-то случилось? Он же знал, что меня выписывают сегодня…» Такси везло его через мокрый Невский, мимо фонарей, которые отражались в лужах. Дождь со снегом тихо стучал по крыше машины, а Илья кусал губу и набирал сообщения одно за другим. Ответа не было. Когда машина остановилась у их дома на Петроградской стороне, сердце уже колотилось где-то в горле. Он поднялся на лифте, открыл дверь квартиры дрожащими руками и… замер на пороге. На столе в гостиной стоял огромный букет. Его любимые цветы — нежные белые пионы вперемешку с лиловыми гиацинтами и яркими фрезиями. Такой большой, что вазы почти не было видно. Рядом, аккуратно разложенные на белой скатерти, ждали его слабости: свежая клубника со взбитыми сливками в хрустальной вазочке, малина в тонком слое горького шоколада, любимые американские маршмеллоу, которые Петя специально заказывал из-за границы, и коробка с его обожаемыми трюфелями. Слёзы навернулись мгновенно. Горячие, счастливые, облегчённые. — Петя… — тихо выдохнул Илья, и голос дрогнул Из кухни вышел Пётр Гуменник — высокий, с длинными шелковистыми темно-каштановыми волосами, собранными в небрежный низкий хвост. Серо-зелёные глаза смотрели мягко, с лёгкой виноватой улыбкой. — Прости, что не встретил. Хотел успеть до твоего приезда. На улице уже совсем холодно, а ты только из больницы… Илья не стал ничего отвечать словами. Он просто бросился вперёд, обнял Петра за талию так крепко, как только мог, уткнувшись лицом ему в грудь. Руки обхватили широкую спину, пальцы вцепились в мягкую ткань свитера. В этом объятии было всё: и страх, который он только что пережил, и благодарность, и любовь, которую сейчас невозможно было выразить словами. Пётр обнял его в ответ, осторожно, но крепко, одной рукой поглаживая по спине поверх куртки. Илья отстранился всего на пару секунд. Встал на носочки — разница в росте всегда была заметной, — и потянулся к губам Петра. Поцелуй получился коротким, нежным, почти невесомым. Губы Ильи едва коснулись губ Пети, тёплые и чуть дрожащие. Но Пётр понял. Он наклонился, обхватил лицо Ильи ладонями и ответил. Поцелуй мгновенно стал глубже, страстнее. Губы раскрылись, языки встретились мягко, но настойчиво. Илья тихо вздохнул в этот поцелуй, пальцы запутались в длинных шелковистых волосах Петра. Время остановилось. В квартире пахло цветами, сладостями и теплом, а за окном тихо шумел холодный осенний дождь. Когда они наконец отстранились, губы Ильи были слегка припухшими, а щёки — розовыми. — Спасибо… — прошептал он, глядя в серо-зелёные глаза снизу вверх. — Спасибо… Спасибо, что заботишься обо мне. Слёзы снова потекли, но он улыбался. Илья уткнулся лицом в шею Петра, целуя тёплую кожу там, где бился пульс. Маленькие, лёгкие поцелуи — один за другим. Пётр только тихо засмеялся, низким, тёплым смехом, и зарылся носом в пушистые блондинистые кудряшки Ильи. Они приятно пахли после больницы и чем-то родным, своим. Он вдохнул глубже и прошептал, почти неслышно: — Ты мой самый любимый. Выздоравливай скорее, мой маленький чемпион. На улице уже снег с дождём, а дома — тепло. Илья только крепче прижался, улыбаясь в шею Петра. В квартире пахло цветами, клубникой и домом. А за окном холодный ноябрьский ветер гонял последние листья, будто тоже радуясь, что они снова вместе.