Устрой дестрой.

Гедеон устал быть послушным. Дома, в лицее, а теперь, точнее в академии, на банкетах, при друзьях. Да где угодно. Он всегда должен быть хорошим, идеальным. Где бы ни находился, что бы ни делая. А никто не идеален. Быть идеальным — значит не быть человеком. А не быть человеком — значит не ошибаться, значит не показывать чувств, значит не иметь близких знакомых, значит держать лицо даже внутри семьи, значит быть удобным, быть умным, быть, быть, быть… Значит совсем не быть собой. И Гедеон страшно об этом устал. Раньше об этом он не думал. Когда ты мальчик, когда тебя воспитывают как наследника, когда тобой гордятся. Мальчишек, особенно в высшем обществе, воспитывают как раз так, чтобы сделать их идеальными. Мальчику следует быть спокойным, не злиться, не плакать. Воспитание представляло собой строгую, многоступенчатую систему. Её цель заключалась не просто в обучении, а в формировании особого типа личности — будущей опоры государства, обладающей твердой волей, острым умом и знанием светских норм. Эта система базировалась на принципах служения, чести и сословной исключительности. До 12 лет это не ощущалось вовсе, после 14 давалось легко, в 16 становилось ощутимо, а в восемнадцать Гедеона сломала смерть матери. В жизни так случается. Но Гедеон был не готов. И если бы в юности ему объяснили, что значит быть морально не готовым к чему-либо, стало бы легче. Но ведь нет, нет, ни капли. Он привык, что чувства для девочек. На похоронах Гедеон не плакал, не плакал и когда разбирали мамины вещи. Он отстранился от всего. Потому что не умел иначе. Помогал отцу, разбирался с частью его работы, учился, краем глаза следил за Готье, а помимо — заменил маму для Габриэллы, буквально став второй родительской фигурой. За год он ни разу не заплакал. Ни разу не позволил упасть на кровать и забыться тревожным сном. Ни разу не разрешил себе судорожно вздохнуть от ночных кошмаров, а горькое чувство в груди и липкую тошноту считал слабостью. Горе утраты ни с кем не обсуждал, наивно полагая, что это пройдет. Что ж, миновал год. Не прошло. И вот он уже на втором курсе академии, жизнь идет своим чередом, сменяется круг общения, интересы, но стабильным остается одно. При слове «мама» Гедеон вздрагивает, а при виде расстроенных мужчин кривит лицо. В его системе мировоззрения осталось несколько эмоций. Презрение, раздражение, спокойствие. Влюбленность. Как исключение. И только к сестре или объекту обожания позволяется глубокая, не хуже чем у Чехова, нежность. Теперь с понедельника по пятницу стабильно экзистенциальный кризис, а с пятницы по воскресенье — праздность и гуляния. Иначе система рушится, и появляются нежелательные симптомы. Страхи, панические атаки, приступы бессилия и прочие неприятности, от которых однажды Гедеон решил бежать. В компании двух друзей. В бар. В 19 лет. Это если учесть тот факт, что в Октавии возраст совершеннолетия наступает в 21 год. Юношеский максимализм вперемешку с накопленным внутри и до сих пор умело скрываемым от самого себя шквалом негативных эмоций. Гедеон искал выход подсознательно, но предаваться унынию или похоти — не по-христиански, заниматься мазохизмом хоть и тянет, но слабо, грешно и не по-мужски, а идти, о ужас, к психологу — значит похоронить свою гордость. Выбор заведения он переложил на плечи Оскара, которого сама мысль о том, что они поедут бухать, довела до экстаза, и за дело Оскар взялся с неописуемым воодушевлением. Нашел, пришел, рассказал. Ехать нужно было в невиданные дали, в компании двух ровесников. Пить. Причем ехать в запретные земли, куда до этого нога Гедеона ступала лишь пару раз, на самой границе. Теперь осталось решить. Или решиться. С одной стороны, возможность на день отречься и забыться. Почувствовать себя взрослым, вернуть ответственность за свои переживания. Увидеть другую жизнь. Свободную, беспорядочную, беспечную. С другой.. Знаете, говорят, инфаркт молодеет. А у Гедеона и так поехала крыша. Если он напьется, нужно будет добраться до дома, да еще и скрыть пьянство от отца. Но выбор сделан в пользу остановки сердца, кончины печени и культурного разложения. Гедеон садится в машину к водителю Оскара, нервно постукивает пальцами о колени. Вот-вот граница, а дальше уже запретные земли. Гедеон откровенно нервничает, в то время как приехавший на неделю каникул Люмьер и Оскар, знакомый с запретными землями, уже вовсю обсуждают веселье. Гедеон, одетый в черные брюки и белую рубашку, по оговоренному всеми троими дресс-коду, собрал волосы в хвостик. Он не знает зачем, ведь сейчас, в машине, это очень неудобно. Голова сзади трется, волосы электризуются и путаются. Но Гедеон настолько не в состоянии обращать внимание на такие мелочи, что замечает собственное неудобство только когда Люмьер стягивает резинку с его головы. Гедеон смотрит, запоздало кивает в знак благодарности. — Ты расческу брал? — спрашивает Люмьер, приглаживая рукой чужие волосы. Гедеон только слабо мотает головой. — Ну и ходи тогда растрепанный. — Люмьер бросает это дело, видя, что не особо-то и нужны его труды, и возвращается к разговору. Остаток дороги Люмьер просто механически массирует его ладонь, это немного успокаивает и заземляет, но не более. Клуб «Глубокая яма» у человека с инстинктом самосохранения вызовет желание сбежать, а у человека с чувством вкуса — тошноту. Но эта троица не относит себя к таким, поэтому мерзотное место с абсолютно убогими людьми внутри встречает только положительную реакцию. Ну а как тут иначе. Внутри так же плохо. Просто эта плоховизна скрыта за розовым светом дискотеки и большим количеством людей. Гедеон шел последним, еле подпевая друзьям, таращась по сторонам. Тут и там парочки, лестницы, двери. Играет очень громкая музыка. Но они — к барной стойке. Гедеон зажат. Намного лучше он чувствует себя в Центральном районе. Вот так бывает: чувствовать себя неуютно в месте, предназначенном для развлечения, но отлично развлекать себя в местах, куда простым смертным не попасть. Становится чуточку лучше, когда они садятся. Тут и свет, и стол. И не так много народу. Заказывал Оскар. Гедеону осталось ждать и рассматривать все по сторонам. Сначала было холодное пиво в бутылках, потом пошли коктейли. Больше всего удивил Гедеона стаканчик, сверху которого была бумажка. Легким движением руки полукровка-бармен вызвал материю, поджег её с центра, и та прогорела. Было красиво. Гедеон посмотрел на свой стакан, сделал то же самое, только буквально в полную силу. Бармен отскочил, но лихо присвистнул. Оскар повторил то, как сделал Гедеон. Только не так круто. Дальше было много пива. Это было не очень вкусно. Спасало только то, что Люмьер брал ему со вкусами. Вишня, киви, цитрусы. Это было приятно. Особенно приятно было пьянеть. Оскар ушел танцевать, а Люмьер предложил уединиться в отведенной для этого комнате. Так и случилось. Следующие 40 минут были еще более пьянящие, горячие. Местами даже жгучие. На шее, на руках, в паху. Даже после того, как они закончили, оделись, разорили мини-бар и улеглись, это чувство осталось. Чувство животной удовлетворенности. А отправились искать Оскара, который, оказывается, в это время ничем от них не отставал. Только с другой девушкой. Дальше опять пили. Гедеону было уже много. Казалось, вот-вот польется из ушей, но так спокойно и хорошо на душе. Хорошо быть пьяным, молодым и злым. С танцпола он ушел чуть передохнуть. Услышал песню. Частично. Просто строки, но так запали в душу, совершенно без причины. «Всюду гады, скоты кругом, Задай им жару, устрой погром, Устрой destroy, порядок — это отстой, Круши, ломай, тряси башкою пустой, Допей, разбей и новую открывай, Давай, давай». Гедеон застыл. Или завис. Просто сел и задумался. Просто строчки, глупое бунтарство, плохой звук. Кто-то, скорее всего полукровки, любительская группа, объективно слабый текст. Все эти доводы разбились вместе с бутылкой, что держал в руках Гедеон. Он не смог объяснить это желание. Желание сделать так, как сказали в глупой, подростковой песне. Чувство понравилось. Стекло и часть напитка разлетелись в стороны, обрызгали как пьяного Гедеона, так и какого-то полукровку рядом. Тот, к сожалению, тоже был пьян. — Ты больной, ёблан?! — прохрипел он, дергаясь в стороны от брызг, и непроизвольно мажет в сторону Гедеона рукой. Выходит плохо, смазанно, но хватает так, что остатки липкого пива пробиваются на бедра Гедеона. Тут уж вскипел он и полностью отдался вскипевшей ярости. Он никогда ни с кем не дрался раньше, не приходилось, разве что на дуэли. Но сейчас был другой случай. Гедеон вскочил, бросился к низшему. Тот оказался покрупнее, одолеть такого ну, тяжело. Особенно изнеженному чистокровному. Пришлось извлекать из кармана козырь. Тёмную материю. Именно с помощью её, почему-то такой плотной и горячей сейчас, он и начал драку. Силы были не равны. Но только теперь они были на стороне Гедеона. Дальше он помнил только смутно полицию, возможно скорую, и полностью пришел в себя уже в участке от голоса отца. Он говорил что-то взволнованно, непонятно. В это время Гедеон не спал, просто сидел и втыкал в пол, а стоило прийти в себя, как тут же поднял глаза и неиллюзорно застеснялся. Потом у него стали что-то спрашивать. С кем дрался, почему, как оказался в клубе, почему пил. — Я не знаю, откуда столько крови. — Гедеон ответил невпопад, оглядел себя. Кровь на руках, на одежде. Везде. — Я никого и никогда не бил прежде. — Подумав, он добавил еще: — И не пил. Никто не стал спорить. Все вообще обошлось уж больно хорошо. Во-первых, избил он низшего. Во-вторых, весь город в курсе их ситуации в семье, а конкретно с мамой. В-третьих, Гедеон всегда был тих, спокоен и со всеми вежлив. Пример чистокровного. Интеллигентный и жестокий по отношению к конкретно одной категории людей. К низшим. Пока он сидел и собирался с мыслями, отец еще долго говорил с полицией. Никто, собственно, не обвинял Гедеона, поэтому обсуждали они сторонние вещи. Потом отец повез Гедеона домой. Интер? Там Хитклиф посмотрелся в зеркальце. Весь помятый, бледный, в крови, растрепанный. Прям жертва. «Ему бы писать инструкции для идиотов, как из потерпевшего превратиться в осужденного», — подумал Хитклиф перед тем, как снова забыться. Организм был истощен. Он устал. Подташнивает и от выпитого, и от машины. Было ощущение, что в горло щедро насыпали песка и перца, хотелось пить. Болела голова, от неё боль тянулась по пищеводу и клубом давила в желудке. Гедеон прижал руки к животу. Пожалел. Обе кисти, предплечья, а после плечи и плечевой сустав до самых ключиц тоже резко заболели. Костяшки были ободраны. Отец смотрел боковым зрением. Не то со злостью, не то с сочувствием. Он думал, что вообще делать. Наказывать? Гедеону и так плохо. Оставить как есть — тоже нельзя. Значит, надо поговорить. Так и поступит, отлично. Не вышло. Он заговорил, как только оба вошли в дом. — Гедеон. Мне очень не нравится твое поведение. — начал он и тут же замолк. Опрометчиво. Гедеон медленно повернулся к нему. Такой, не такой. Незнакомый. Непривычный. Не свой. — Конечно, не нравится, отец. — ядовито и очень зло приговорил Гедеон. — Я же не идеален. На этих словах Гедеон резко схватил подставку с зонтиками, то есть первый предмет, что стоял рядом, и откинул. Далеко, с хрустом. Он прошел дальше, точнее, зло попытался. Стащил с тумбы вазу, опрокинул. Та разлетелась сотней осколков. — Не идеальный. — приговорил Гедеон, идя дальше. На полу стоял небольшой вазон. Он метнул и его. — Неудобный. — продолжил убиваться Гедеон. Он направил вверх тёмную материю. Люстра из сотен стеклянных бусин рассыпалась по полу. Самый большой, центральный. В форме ангелочка, стеклянный орнамент он метнул в зеркало. То треснуло. А вместе с ним и терпение мистера Уильяма. Гедеон ломал все. Пока тот смотрел, не в состоянии ни шевельнуться, ни сказать ни слова. — Гедеон, мать его, Хитклиф. Что ты себе позволяешь? — просипел он, но Гедеон, что в этот момент проходил, свалил с комода множество различных предметов декора, начиная от свечей, кончая фотографиями, его перебил. — Я тебе не нравлюсь таким! Неудобным! Бесполезным! — буквально прокричал Гедеон, поднимаясь по лестнице вверх. Напоследок он сшиб тёмной материей картину, подхватил её и с лестницы швырнул вниз. Стекло разлетелось. Гедеон поднялся вверх. К себе. Разделся, прошел под душ. Час, может больше, просто стоял. Потом лег спать. --- Проснулся Гедеон почти в два часа дня. Состояние еще хуже. Руки болели, левую кисть согнуть он не мог. Любая мышца болела, кожу в любом месте жгло. И изнутри тоже. Нестерпимо плохо. В этот момент к его губам подносят что-то холодное. Стеклянное. Бутылка. Да, стеклянная бутылка, точно. Он жадно пьет, давится, первый раз за сутки. Вода обжигает пищевод, а воздух — трахею. Жалко. Но бьет одною? Тошнит, но хочется пить. Нос не дышит, но так хочется кислорода. Горло явно повреждено. Может, кричал. Только напившись вдоволь, Гедеон открывает глаза. Рядом с ним сидит отец. Неуверенно, будто бы ждет, что его выгонят. — Как себя чувствуешь? — спрашивает он, зная ответ. По Гедеону видно. Он в состоянии нестояния, совершенно не понимает природу происходящих сейчас событий. — Плохо. — честно, хрипло, голос чужой. Не Гедеона. Гедеон так не говорит, нет, это не он. — Почему ты так себя повел? — отец крадет руку ему на лоб, успокаивает. Гедеон думает только о том, что сходить в душ вчера было лучшей идеей. Только после до него доходит смысл вопроса. Пока он решает, что говорить, отец осматривает левую кисть. Припухшую, синеватую. Прикладывает холодный компресс. Гедеон дергается, но руки не отнимает. Он решается. Скажет сейчас. Хуже уже не будет никогда. Он говорит. О маме, о друзьях, о самом отце, об учебе. О чувствах. Гедеон не умеет описывать чувства. Просто надеется, что все верно. Отец гладит его по волосам. Сейчас почему-то даже приятно. Потом рука отца трогает его висок. Вытирает слезу. Гедеон запоздало сообразил, что заплакал. А потом он взглянул на отца, что не мог подобрать слов. Его глаза тоже были влажными. — Прости, Гедеон. Я плохой отец. И Гедеон не спорит. Нет ни сил, ни желания.