Часть 1
31 марта 2026 г., 02:51
Цок-цок-цок.
Ничего милого.
Острые удары каблуков о чёрную плитку пола отскакивают от стен рикошетом, как пули.
Стеклянная дверь переговорной распахивается и жалобно звенит, ударяясь о золотистый стопор, когда она влетает в помещение. Как в замедленной съёмке, полы её тёмно-бордовой шубы почти в пол оседают, угрожающе окутывая её стройные ноги, как какие-нибудь древние чудовища, охраняющие госпожу.
Окинув холодным тяжёлым взглядом притихших присутствующих, она делает ещё пару чеканных шагов к большому столу, опирается на него широко расставленными руками, и кончики её невероятно длинных ногтей клацают по гладкой поверхности. Словно чудовище захлопнуло смертельно опасную пасть.
Золотистые волосы, убранные в высокий тугой пучок, ловят солнечный блик из окна, и от этого на мгновение кажется, что вся она сияет. И верно божество.
Под шубой — атласный чёрный корсаж поверх шёлковой рубашки и узкие чёрные брюки. На ногах алые лаковые туфли на головокружительной шпильке, такой тонкой, что кажется, стоит она только чудом. Божественной силой. Тонкие чёрные стрелки вразлёт оттеняют потемневшие от ярости глаза, ярко алая помада на напряжённых губах заставляет задуматься о смерти.
— Во избежание жестокого кровопролития, — контрастно спокойным, холодным голосом говорит она и прищуривает глаза, — советую не называть мне имя того ублюдка, который пустил в номер этот мусор.
Главред тихо сглатывает и нервным движением руки чуть распускает узел ужасающе безвкусного галстука.
— Впрочем, — продолжает она, и голос её, в спокойные времена почти ласковый и мелодичный, делается чуть громче и напряжённее, — я всё равно узнаю, кто это допустил. И учти, — она снова обводит цепким взглядом всех присутствующих, — простым увольнением ты не отделаешься. Я сделаю так, что ты в жизни не получишь работу ни в одном мало-мальски приличном издании.
Только в этот момент в переговорную входит её личный ассистент — невысокий юный японец с острыми чертами лица, с виду скромный, почти мальчишка, но во взгляде его читается уверенная яростная гордость.
Она коротко бросает на него взгляд, делает глубокий вдох и пугающе, беспощадно улыбается.
— Хару, милый, покажи этим талантливым и, безусловно, профессиональным людям фотографии, которые они явно не видели. Иного объяснения тому, что это убожество пустили в печать, у меня нет.
Господин Като подходит к столу, доставая из цветастой папки с детскими рисунками стопку фото, и принимается деловито раскладывать их на столе так, чтобы главред увидел каждое.
Чхве Сан, ведущий фотограф издания, хмурит густые чёрные брови и тянется вперёд, чтобы тоже увидеть так разозлившие её снимки, и глаза его медленно округляются.
— Что?..
Она меряет его очередным яростным взглядом, и вдруг улыбается сладко-сладко, ярко-ярко: ни дать, ни взять — хищная Кумихо перед нападением.
— У меня тот же вопрос, господин… Чхве, если я не ошибаюсь. Ваша работа?
Редакторы, оба дизайнера и художник по свету — все поворачивают головы к Сану, и, будь на них шляпы, сейчас они их сняли бы, в знак скорби о трагично приближающейся кончине.
Она не дожидается ответа, выпрямляет спину, поправляет чуть волнистую чёлку. Жестом велит Хару дать ей свой клатч, из которого достаёт золотой портсигар и длинный мундштук.
Нет, она точно Дьяволова дочь, потому что человек ни за что не мог бы стоять на таких каблуках, с лёгкостью манипулировать пальцами с такими ногтями и быть настолько оглушительно красивым.
Господин Като щёлкает инкрустированной разноцветными стразами зажигалкой, она глубоко затягивается, выпускает густой дым почти в лицо Сану, хотя в офисе, естественно, запрещено курить.
Правила ей не писаны.
— Моя девочка, — выговаривает она теперь лично фотографу, — была на высоте. Как всегда, она была прекрасна. Я лично выбирала ей каждый наряд, мой личный визажист делал ей макияж и причёску. Она была и-де-аль-на. И что мы получили в итоге? Вот это?! — она указывает в сторону разложенных на столе фотокарточек тлеющей сигаретой с ярким вишнёвым запахом.
Речь, безусловно, о Чэнь Руи — бессменной фаворитке, лучшей модели, за каждую съемку получающей баснословные гонорары. Уже пятый год Мамочка буквально боготворит яркую и совершенно бесстыжую Руи, отдавая ей лучшие проекты и большинство обложек.
Чхве Сан смотрит на неё без тени страха. Скорее, с сожалением и откровенным разочарованием, с нотками зарождающейся злости.
— Моя, — ровно говорит он, чуть склонив голову на бок и ещё раз оглядывает злосчастные фото. — Но это — черновые кадры. Те, что я забраковал ещё на первой редакции. Они были сделаны в самом начале сессии, когда мисс Руи была ещё не в настроении, а я только настраивал технику. Клянусь, я понятия не имею, почему именно это попало в печать.
Она стряхивает пепел прямо на пол, прикусывает мундштук, снова затягиваясь сладким дымом, и подходит к нему.
Цок. Цок. Цок.
И просто смотрит, прицельно в глаза. Словно душу наизнанку выворачивает. Словно прочитывает его насквозь, вплоть до самых потаённых секретов души, из тех, в которых он и сам не смел себе признаться.
Сан чувствует, как по спине от этого взгляда взметается стайка мурашек, от поясницы до самой холки, но не подаёт вида.
Если бы сейчас не была затронута его профессиональная честь, он бы расплавился. Не от страха, нет. От суеверного, почти религиозного восхищения.
Всё же, она слишком красива. Возможно, даже красивее Чэнь Руи. Хотя, казалось бы, это попросту невозможно.
Просканировав его насквозь, как самый мощный рентген, она коротко кивает сама себе, от чего массивные шикарные серёжки в её ушах тихо звякают.
— Что ж, — наконец, решает она, снова затягиваясь и позволяя молочно-белому дыму стечь с её алых губ, подобно туману в осеннем лесу. — Я на это надеялась. Признаться, всегда считала вас одним из лучших. Индустрия бы немало потеряла, если бы мне пришлось вас уничтожить.
Главред, допустивший роковую ошибку, бледнеет на глазах. По его напряжённым вискам стекают капельки пота, и ослабленный галстук всё равно душит.
Несмотря на то, что он, де-юре, самый главный начальник, де-факто, всё в редакции журнала, от выбора поставщиков тканей до назначения секретарш, от отсмотра материалов для статей до рассмотрения рекламных контрактов, всегда зависело только от неё.
Дьявол не носит Прада. Дьявол носит абсолютно сумасбродные шубы и невероятно высокие каблуки от нишевых дизайнеров. И курит вишнёвые сигареты.
— Умути… — сдавленным голосом выдыхает немолодой мужчина в уже промокшей тёмно-синей рубашке за пару сотен евро, предпринимает попытку встать со своего места, но тут же оседает обратно под её сокрушительным взглядом.
Она передаёт мундштук с докуренной сигаретой своему ассистенту, и тот тушит окурок в золотистой карманной пепельнице, убирая все курительные принадлежности обратно в клатч. На его лице не отображается и тени эмоций.
Она приподнимает тонкую светлую бровь и задирает верхнюю губу, выражая смесь ненависти и отвращения, когда подходит к его месту — цок-цок-цок — и садится на край стола, не заботясь о комфорте находящихся рядом сотрудников.
— Слышь, пёс.
После этих слов она берёт эффектную паузу, поднимает изящную ладонь с угрожающими стилетами кровавого цвета, и медленно проводит ими поперек своей шеи.
— Думаешь, я тебя не сгною?
Кажется, несчастный мысленно прощается не только с жизнью, но и с карьерой.
— Умути, послушайте, — лепечет он, как школьник на ковре у директора, — вы правы, произошло досадное недоразумение. Это крайне неприятно, и я обещаю, что каждый сотрудник, причастный к нему, понесёт наказание…
Она прерывает его, резким движением соединив вытянутые пальцы, призывая заткнуться. И тот покорно затыкается.
— Недоразумение? — Её голос звучит спокойно, но каждому присутствующему очевидно, что это не меньше, чем начало апокалипсиса. — Досадное? Милый, ты опозорил. Меня, мой журнал, мою коллекцию, и — что хуже всего, — мою девочку. Когда Принцесса это увидит, она будет в ярости. А это намного, намного хуже, чем моя ярость. Ты вообще понимаешь, что такое «репутационные риски»? Как тебе кажется, после этого дерьма на одиннадцать разворотов, хоть один приличный человек захочет сниматься для журнала? У меня уже заключён договор на две съёмки с Феликсом Ли. Ведутся переговоры с Хван Хёнджином и Пак Сонхва. Вчера я разговаривала с Квон Джиёном о возможности осветить его новую коллекцию в следующем номере. Как думаешь, они будут согласны быть причастными к… этому?
Главред только открывает и закрывает рот, как рыба, выброшенная на берег, не в силах ответить хоть что-нибудь, пока она сверлит его глазами.
Выждав несколько мучительных секунд она, не прерывая зрительного контакта, коротко бросает:
— Все вон. Нам нужно поболтать с господином главным редактором наедине.
Перепуганный персонал как ветром сдувает. Господин Като аккуратно закрывает за ними стеклянную дверь, садится на диван в холле и достаёт из сумки телефон с огромным ярким обвесом, центральной фигурой которого является внушительного размера плюшевая лиса.
Чой Сан осторожно садится рядом и пару минут наблюдает за беззвучной картиной: Мамочка всё так же сидит на столе, закинув ногу на ногу, а господин явно бывший главред всё больше вжимается в своё кресло. Сидеть в нём ему явно осталось недолго.
— Как вы с ней выживаете? — тихо спрашивает он сидящего рядом юношу, увлечённого какой-то простой игрой в смартфоне. — Скажите честно, сколько килограммов магния в день вы принимаете?
Като Хару не сразу отрывается от своего занятия, несколько секунд рассматривает фотографа, а потом неожиданно легко улыбается, под стать своему возрасту, а не образу.
— Она очень хорошая, — говорит он и улыбается шире. — И добрая. Просто не любит, когда что-то не по её. Она совершенно не может терпеть кретинов и всегда на них злится, особенно если они портят её любимую работу. Ну и за сестрицу Руи она может убить, вот и всё.
Сан выслушивает это, в высшей мере странное и неправдоподобное объяснение, присматриваясь к парню. Кажется, он говорит абсолютно искренне и верит каждому своему слову.
Но в том, что такая горячая стерва может быть «хорошей и доброй» он всей душой сомневается.
— Хм, — только и выдыхает Чой Сан, — вот оно что. Как думаете, он выживет?
— Этот придурочный? — Като Хару забавно хмурит брови, поглаживая плюшевую лису, которая совершенно не вяжется ни с его образом, ни со статусом. — Боюсь, что да. Но знаете, как говорят? Иногда живые завидуют мёртвым. Быть ему, в лучшем случае, редактором какой-нибудь провинциальной газетёнки, клянусь. Да и с дорогой тачкой и шикарной квартирой придётся попрощаться — она лишит его всего состояния, до последней воны.
— Не слишком ли жестоко?
— Ну а кто будет выплачивать неустойки, изъятие всего тиража из продажи, срочной вёрстки номера на замену и всего остального? Не Мамочка же.
— Справедливо.
Ничего справедливого в этом Сан не видит, но класть голову в пасть голодному Церберу он не собирается. Да и сам злится не меньше — этот злосчастный номер, выпущенный на рынок уже несколько часов назад, опорочил и его имя. А так хотелось поработать с лучшими моделями, о которых говорила Мамочка.
— Кстати. Почему её называют Мамочкой?
Като Хару удивлённо приподнимает брови, словно взрослый дяденька задал ему глупый детский вопрос.
— Потому что она добрая. И хорошая. И очень о нас заботится. Обо мне, сестрице Руи, её обожаемом визажисте Ким Джинхёне. Да и о других, кто не портит её работу или не обижает нас.
В голове Сана проносится мысль о том, что она и правда Кумихо.
Неслышный разговор за стеклянной стеной продолжается, только Мамочка уже не сидит на столе, а стоит за креслом бледного как полотно мужчины, скрестив руки на груди, пока тот торопливо подписывает какие-то документы.
— Ну вот и всё, — Като Хару весело улыбается, склонив голову набок, как лисёнок, — скоро закончит. Позлится, потом покушает чего-нибудь вкусного и успокоится. Кстати, с вами она тоже захочет поговорить. Но вы не бойтесь, она вам поверила, что вы не при делах. У неё знаете, какая чуйка на враньё? Её обмануть нереально. Поэтому можете не переживать за себя. К тому же, ей и правда очень нравится, как вы снимаете.
Сан едва успевает сдержать выдох облегчения. Нет, он её не боится. Какой бы грозной и пугающей она ни была, он не боится. Просто рад, что, возможно, его доброе имя пострадает не так сильно, как могло бы.
А Хару кажется ему очень милым. Ещё и брелки эти, папка с мультяшными героями. Сюр, да и только.
Ещё минут через десять из кабинета выходит бледная тень бывшего главы редакции журнала, которая, не поднимая глаз, быстрым неверным шагом покидает место своего краха.
Цок. Цок. Цок. Цок. Цок. Цок. Цок.
Стук каблуков теперь звучит неуловимо иначе. Не настолько угрожающе.
Она выходит в холл, поправляет полы шубы и смотрит на всех с поистине царским видом.
Нет, она не пугающая. И не стерва даже. Она умопомрачительно, пьяняще шикарна. Сан смотрит на неё и, наконец, плавится. Внутренне растекается горячей густой лужей, которая не способна ни на что, кроме как глупо улыбаться краешками рта и медленно ошалело дышать.
Мамочка говорит о том, что все должны срочно возвращаться к работе, даёт указания, предупреждает, что соберёт всех в ближайшее время, чтобы объявить имя нового главы редакторского отдела, которого она выберет самостоятельно.
А Сан смотрит, и ему снова кажется, что она сияет. И вдруг ему становится кристально ясно, как она держится на своих каблучищах — её изящные ножки просто не касаются земли, как и положено всем уважающим себя богиням.
С небес на землю его возвращает немилосердный тычок под рёбра и тихий вкрадчивый голос господина Като:
— Эй. Не советую. Мамочка терпеть не может всякие там романтические подкаты.
Но Сан, конечно, не прислушивается.
Распустив сотрудников выполнять указания, Мамочка уже неторопливо подходит к ним, точнее — к своему ассистенту.
— Хару, солнышко, поехали куда-нибудь поедим? Я такая злая, а никого так и не покусала, поэтому мне нужна порция жареного мяса и большой десерт.
Хару кидает на Сана короткий взгляд, явно означающий «я же говорил».
— Господин Чой, — она вдруг поворачивает голову к фотографу, ещё раз коротко его сканирует, и вдруг улыбается. Очень устало, грустно и настолько по-человечески, что делается неловко быть свидетелем этой трансформации. — Составите нам компанию? Обсудим дальнейшую работу… И ещё, я хотела бы попросить вас поговорить с Принцессой.
— О чём?
— О том, что вы сделали и хорошие кадры. Что она прекрасна, что камера её по-прежнему любит, что вы тоже очень негодуете из-за этой катастрофы с выпуском.
Сан кивает. Утешать девчонок у него всегда выходило «на ура», даже если речь не о совсем настоящих девчонках.
— Конечно. Это важно и мне. Не хочется, чтобы ваша любимица считала меня криворуким уродом, не способным разглядеть её красоту.
Комплименты попадают прямо в цель, Мамочка улыбается шире и смотрит на Сана совершенно другими глазами. Как на человека.
В машине, окрашенной в тон шубе, красный кожаный салон, кондиционер мягко окутывает прохладным воздухом с лёгким запахом морского бриза, когда Сан садится на переднее пассажирское.
Мамочка молчит несколько минут после того, как Хару называет личному водителю адрес ресторана, а потом устало жалуется:
— Господи, ну как это вообще могло произойти? Я просто физически не способна представить, что в голове у человека, который, будучи главным, мать его, редактором, обязанным чуть ли не под лупой отсматривать весь материал, мог совершить настолько огромную ошибку! И ладно бы один-два плохих кадра. Нет, даже за это я бы его уволила, но было бы не настолько обидно.
Сан думает о том, что понятия не имеет о её должности. Как она попала в журнал, почему её все слушаются, откуда она вообще взялась. Всё, что ему известно, это то, что она дизайнерка, причём самоучка, приехавшая из далёкого городка на северо-западе Китая. Поговаривают о ней всякое, как о каждой успешной фигуре, но Сан склонен не верить сплетням. Не похожа она на ту, которой папик всё оплатил, чтобы играла в своё удовольствие. Куда больше Мамочка похожа на трудягу, всего добившуюся своими силами, потом и кровью.
Эти мысли занимают Сана, но не долго: он чувствует чуть терпкий, густой запах её парфюма, и снова плывёт, как малолетка перед старшеклассницей. У неё и правда мягкий, уютный голос, она говорит человеческими простыми словами и, кажется, вовсе не собирается держать при Сане маску, хотя лично и напрямую они общаются впервые.
୨୧ ⏔⏔⏔⏔♡⏔⏔⏔⏔ ୨୧୨୧ ⏔⏔⏔⏔♡⏔⏔⏔⏔ ୨୧
К великому удивлению Чой Сана они оказываются не в одном из шикарных ресторанов Каннама, а в скромной и явно домашней забегаловке с обшарпанными, но уютными столиками, скромным меню и приветливой тётушкой за кассой. Диссонанс между ожиданием и реальностью огромен, но именно реальность Сану по душе: он никогда не ценил дурацких понтов, а домашняя еда всегда казалась ему единственным, что вообще можно есть.
Над выбранным столиком блестит начищенная труба вытяжки, под потолком чуть правее мерно гудит старенький вентилятор, из кухни доносятся голоса поваров, звон посуды и умопомрачительные запахи.
Хару помогает Мамочке снять шубу, пропускает сесть ближе к стене, подвигает плошку с горячим влажным полотенцем, чтобы она могла протереть руки. Все эти жесты выглядят не лизоблюдством, а простой и искренней заботой.
Сан, сев напротив, осторожно её рассматривает: длинная тонкая шея с мягкой округлостью кадыка, хрупкие, хоть и совсем не узкие плечи, так гармонично смотрящаяся плоская грудь и восхитительная узкая талия, подчёркнутая корсажем. Под полупрозрачными рукавами он различает мягкий рельеф мышц, говорящих скорее о постоянной работе руками, чем о походах в спортзал, а в вырезе рубашки виднеются острые, трогательные ключицы.
Она делает большой заказ на всех, не поинтересовавшись мнением Сана, просит разрешения заказать доставку десерта из пекарни, а потом ловит его восхищённый взгляд, и вдруг лукаво подмигивает.
— Глаза сломаете, господин фотограф.
Сан, неожиданно даже для самого себя, смущается. Кажется, даже краснеет. А её это откровенно веселит. Она мягко прикусывает губу, аккуратным движением заправляет прядь волос за ушко, и смотрит прямо в глаза, плавно ведёт плечами. Бедняга чувствует, что вот-вот его душа вылетит из тела через макушку и понесётся наматывать круги под потолком от восторга.
— Надеюсь, вы не задумали получить нечто, для вас выгодное, охмурив меня? Я через постель вопросы не решаю, — говорит она весело и шутливо. — Так что можете не стараться.
— А может я просто восхищаюсь вашей красотой.
— Пф, как неоригинально.
— Понимаю… Вы всю жизнь с ней живёте, наверняка утомились от настойчивых поклонников.
— Кто знает, — уклончиво отвечает она, пока Хару снова увлечённо играет в телефоне, не обращая на их разговоры ровным счётом никакого внимания.
Сану отчаянно хочется её заинтересовать. А ещё лучше — рассмешить. Почему-то кажется, что все её ухажёры скорее стараются баловать, водить в дорогие места и впечатлить достижениями. А ведь смех может быть куда более решающим фактором.
— Можно задать вам вопрос, миледи? Точнее, даже пару вопросов.
Она приподнимает бровь, принимая обращение, и царственно кивает, дозволяя спрашивать.
Сан прокашливается и смотрит ей прямо в глаза, уже не чёрные и не холодные, а удивительно красивого, почти медового оттенка орехового цвета.
— Если мы планируем работать дальше, и, как следствие, общаться, как мне стоит к вам обращаться, чтобы быть корректным?
Она, кажется, приятно удивлена этим вопросом, словно понимая все его смыслы.
— Что ж. Не поверите, но вы чуть ли не первый из моих коллег, кто додумался об этом спросить. Можете называть меня по имени, не Мамочкой же. И я предпочитаю женские местоимения чаще всего. Если мне захочется слышать мужские местоимения в свой адрес, поверьте, вы поймёте это по моему внешнему виду.
Сан благодарно кивает, но чувствует неловкость.
— Простите, но… Я несколько раз слышал ваше имя, но не уверен, что правильно запомнил.
И она смеётся. Смеётся! Искренне и звонко смеётся, хлопнув в ладоши и запрокинув голову, обнажая восхитительную точёную шею. Хару тоже улыбается, бросив на Сана короткий взгляд. Кажется, он тоже испытывает к новому знакомцу некоторую симпатию.
— Умути, — говорит она, дав себе посмеяться всласть. — Не самое простое для корейца имя, знаю. У-му-ти. Без фамилии.
Сан повторяет волшебное имя мысленно, а потом вслух:
— Рад познакомиться, госпожа Умути без фамилии. Очень красивое имя.
— Предпочитаю обращение «мисс», оно звучит куда менее пафосно. Вы использовали его в отношении моей девочки, так что позвольте его и мне.
Сан кивает, принимая эту просьбу, и всё ещё пялится, как дурак.
— Кажется, вы очень сильно её любите.
— Лучшая подружка, — Умути пожимает плечом, словно говоря об очевидных фактах, о которых и Сану стоило знать.
Сан же чуть не произносит вслух «я почему-то думал, что вы встречаетесь», и это было бы вполне логично: необычные люди часто стараются держаться друг друга. Но он, благо, сдерживается, потому что увидеть, как милашка Умути снова превращается в стерву-Мамочку не хотелось бы.
Несмотря на пропущенный сегодня завтрак, Сан не обращает должного внимания на еду, затаив дыхание и наблюдая, как она ест. Не изящно или утончённо, не жадно или торопливо, нет. Она ест, наслаждаясь каждым кусочком, прикрывая глаза от удовольствия, иногда выдыхая тихий короткий стон, если особенно вкусно, сочно облизывает губы и словно отрешается от внешнего мира.
Залюбовавшись, Сан чуть не закашливается, потому что в голове проносится неуместная мысль о том, что Умути ест так, словно занимается любовью. Сочно. Страстно. Чувственно.
Помилуй, Бог.
— Вы не голодны?
— Нет, мам, он просто на тебя пялится, — Като Хару тихо хихикает в кулак, в котором зажаты палочки. — Видимо, это отнимает много сил. Кстати, я его предупреждал, но он, как видишь, не прислушался.
Умути смеётся тоже, манерно прикрыв ладонью рот, и смотрит на Сана настолько снисходительно, что ему хочется рычать. Что она себе позволяет?! Он — не мальчишка какой-нибудь, чтобы вот так к нему относиться!
Впрочем, остывает моментально: конечно, не мальчишка. Но она всё же имеет право смотреть как угодно и относиться как угодно. Какой уж этикет между смертным и Богиней? Или дьяволовой дочерью. Или вовсе самим Дьяволом.
Сан откровенно смущается и заставляет себя немного поесть, тем более, что её телефон в прозрачном чехле, под которым он замечает полароид, на котором она, Руи, Хару и ещё один парень с выбеленными волосами и огромными как блюдца глазами, вибрирует, и Умути принимает вызов.
С первых секунд Сан понимает, что звонит Руи, и что она в ожидаемой истерике. Умути говорит с ней так ласково и так нежно, что он невольно завидует наглой капризной девчонке.
Через несколько минут уговоров не плакать Умути откладывает телефон и смотрит на Сана почти умоляюще.
— Она сейчас приедет. Обещаю, я сделаю всё, чтобы она не дралась. Поговорите с моей девочкой, пожалуйста. Слушайте, Сан! А у вас случайно нет доступа к хорошим фото с той съёмки? Думаю, если она увидит красивые кадры, это немного подбодрит мою принцессу.
Упоминание драки Сана сначала немного смешит, а потом порядком напрягает: получить по лицу ему совершенно не улыбается, а давать отпор принцессочке, да ещё и перед её покровительницей, он не стал бы и под дулом пистолета. Остаётся понадеяться на обещание Умути не допустить кровопролития.
Чэнь Руи накрашена так ярко, словно ей вот-вот на подиум. Сегодня у неё длинные белые волосы, забранные в высокий хвост, густая чёлка, скрывающая брови и ярко-розовый блеск на губах. До скрипа узкая кожаная курточка с огромным меховым воротником, короткая юбка, которой больше всего подходит прилагательное «микро» и вызывающие колготки в мелкую сетку. Ни дать, ни взять — топовая манекенщица начала нулевых. Длинные квадратные ногти с френчем не вызывают у Сана надежды на светлое будущее, как и её яростный, недовольный взгляд.
Умути выпархивает из-за стола, обнимает подружку, воркует что-то на девчонском, гладит по щекам, а потом смотрит на Сана и говорит с просительными нотками в голосе:
— Господин Чой, прошу вас, расскажите Руи всё, как есть.
Но, прежде чем Сан успевает открыть рот, происходит то, к чему он никак не был готов: Руи садится рядом с Хару, оттесняя того к стене, а Умути просто садится рядом с ним, почти прикасаясь бедром к его бедру.
Соображать в таких условиях категорически не получается. Но он старается, очень хорошо старается, чтобы не упасть в глазах богини, и принимается расписывать Руи утреннюю сцену в офисе, а потом достаёт из рюкзака планшет, чтобы открыть архив с отобранными им фотографиями. Каждую он сопровождает доброй порцией комплиментов и, пока Руи их рассматривает, то и дело спрашивая мнения Хару, Сан ловит короткий благодарный взгляд Умути.
И в груди сердце взрывается ярким салютом, искорки которого щипко, но сладко впиваются в изнанку грудной клетки.
Руи капризно требует объяснений, что ей теперь делать с этим позором, но отвлекается на еду и через полчаса успокаивается, получив заверения в том, что позор уже изъят из продажи, а завтра выйдет свеженький чудесный номер, где разворотов с её личиком будет уже четырнадцать, а может и вовсе пятнадцать.
— Ты классно фоткаешь, — резюмирует Руи, после порции мяса и жареного риса явно подобрев. — Но советую так не пялиться на Мамми, тебе ничего не светит.
Сговорились они, что ли?
Умути смеётся, поглаживая ручку Руи, и их длиннющие ногти, сталкиваясь, пугающе перестукиваются.
— Я не пялюсь.
— Не верь ему, сестрица, — спорит Хару, — он пялится.
Эти двое хихикают, как подростки из банального ситкома, и Сан чувствует себя очень неуютно. Чтобы отвлечься, он оборачивается к Умути, которая берётся за минуту назад принесённый курьером десерт, и старается, чтобы его голос звучал по-деловому сдержанно.
— Миледи, вы говорили, что хотите обсудить нашу работу. Я с удовольствием выслушаю ваши пожелания.
— Даже не «предложение»? Сразу «пожелания»?
Крохотная капелька белого крема остаётся на её нижней губе, и Сан чувствует, что настолько пьян, как в эту минуту, не был ещё никогда. Как же хочется эту капельку убрать.
Слизнуть.
Осознав фатальность этой мысли, Сан изо всех сил коротко жмурится и говорит с лёгкой улыбкой.
— Не шутите так. Кто в здравом уме откажется снимать для вас? Мне, знаете ли, нравится успешность моей карьеры, но хотелось бы идти дальше в том же темпе.
Умути кивает, принимая ответ, который, кажется, ей нравится. Это невероятно льстит.
— Что ж, Чой Сан. Я хочу, чтобы вы снимали Феликса Ли для июльского номера. Также, я хочу попросить вас снять коллекцию Квон Джиёна, и, желательно, его самого. Вы профессионал, а справиться с его капризами не получается даже у меня, хотя меня много лет тренирует Принцесса.
О сложном характере айдола и дизайнера не слышал только глухой, но Сан решает не отказываться: вырасти в глазах Умути слишком хочется.
— Встреча с Джиёном должна состояться в понедельник, съёмку нужно назначить на вторник, чтобы мы успели написать статью и составить макет майского номера. Он будет придираться ко всему, включая соседствующие с его статьи и рекламные страницы, так что согласовывать придётся с ним лично, а это процесс не быстрый. Ах, да. Пак Сонхва тоже на вас, кажется, вы уже его снимали.
— Я бы даже смел утверждать, что мы в приятельских отношениях. Он душка.
Умути открывает клатч, разочарованно вздыхает и мягко хлопает Хару, увлечённого разговорами с Руи, по ладони.
— Котик, дай мне бумагу и ручку, я забыла где-то свой ежедневник.
— Он у меня, — отвечает хороший мальчик, получает от мамочки воздушный поцелуй, и Сан уже завидует не на шутку.
Несмотря на сумасшедшие ногти, Умути легко берёт ручку и ловко начинает записывать в блокнот.
— Хорошо, это нам только на руку. Впишу эту съёмку в график, чтобы обсудить с его менеджером. Вечером Хару вышлет вам номер и почту менеджера Джиёна, чтобы вы могли напрямую договориться. Надеюсь, вас это устроит? Боже, у меня сейчас будет столько дел из-за этого пса сутулого! Я не могу всё организовывать сама, я не бессмертная.
Это максимально странно, в редакции куча менеджеров, но раз она хочет, чтобы он справился сам, он справится.
— Конечно, даже не переживайте.
— Хорошо. Гонорар мы обсудим чуть позже, ладно? Сегодня я слишком устала, к тому же, я ненавижу решать кадровые вопросы, до вечера я буду ужасно занята, а потом, скорее всего, буду пьяна.
— У тебя сегодня ещё финальная примерка туфель, — сменив тон на деловой, напоминает Хару, что явно расстраивает богиню.
— Чёрт! Может ну их, эти туфли? У меня и так, наверное, добрая сотня пар.
— Но ты хотела именно те. Их же по твоим эскизам делали.
— Если не поедешь примерять, я отправлюсь вместо тебя, детка, и заберу туфельки себе.
Умути смеётся, отправляя в рот ещё кусочек десерта.
— Там каблук восемнадцать сантиметров. Ты на таких не ходишь.
Руи приподнимает бровь, мол, о чём и речь, и Умути смиренно вздыхает.
— Ох, Сан, знали бы вы, как трудно быть красивой.
— Признаться, смотреть на вашу красоту не сильно легче.
— Льстец.
— Вовсе нет, лишь констатирую очевидные факты.
Впервые в жизни Сан сталкивается с полным своим непониманием собеседника. Она вроде и принимает комплименты, но то ли снисходительно, то ли благодарно. Очень хочется всплеснуть руками и патетически произнести «Женщины!..».
Потому что женскость не в строении тела, женскость в голове и сердце.
Помилуй, Бог.
Умути преображается на глазах, когда говорит о работе. Сейчас это настоящая бизнес-леди со стальной хваткой, и никаких сантиментов. Хару моментально подхватывает её настроение, перестав дурачиться, делает пометки в её ежедневнике и сверяет графики в своём смартфоне, да и Принцессочка Руи, признаться, прикусывает язычок, чтобы не мешать людям работать.
— Мамми, — тянет она, покончив со сладостями и капризно надувает губы, с которых уже стёрся блеск.
— Да, милая?
— Хочу, чтобы меня фоткал только он, — Руи невежливо тычет пальцем в сторону Сана. — На его фотках я самая красивая, остальные какие-то криворукие.
Сначала Сан внутренне возмущается: он не аксессуар и даже не прислуга, чтобы безропотно выполнять каждое взбалмошное требование модели. Но, поймав тёплый взгляд Умути, каким она смотрит на подопечную, вдруг всё понимает.
Руи вовсе не капризная сучка, привыкшая получать всё, что хочет. На самом деле она откровенно стесняется и, кажется, не вполне уверена в себе, а вся эта наглая бравада лишь щит и маска, призванная защитить от нападок окружающих. Модельный бизнес всё же не самое безопасное место.
Злость как рукой снимает. Неожиданно хочется её обнять, сказать, что она на самом деле самая прекрасная, что он, Сан, будет её защищать, чтобы она ни о чём не волновалась.
— Я с удовольствием буду снимать вас, мисс Руи. Вы же идеальная модель, я не фотографировал никого, красивее вас.
— Вот же подлиза, — Руи смеётся, взмахнув светлыми волосами, но во взгляде её появляется больше спокойной уверенности. — Ты хороший, — неожиданно добавляет она.
— Это вовсе не лесть, мисс. Кто угодно подтвердит мои слова, если только он не глупец или не слепой.
— Дзынь, — говорит Като Хару, — плюс сто очков к личному рейтингу.
Умути смеётся так хорошо, что Сан невольно расплывается в дурковатой улыбке.
୨୧ ⏔⏔⏔⏔♡⏔⏔⏔⏔ ୨୧୨୧ ⏔⏔⏔⏔♡⏔⏔⏔⏔ ୨୧
Менеджер скандально известного Квон Джиёна вынимает из Сана всю душу, добрый десяток раз меняя райдер артиста, и под вечер уже хочется откровенно послать его в задницу. Но приходится прикусить язык, взять себя в руки, снова и снова объяснять, что неудачный номер вышел в печать по ошибке, которая, безусловно, не повторится, господин Квон может быть спокоен.
Да, быть менеджером — та ещё морока, Сан бы в жизни не согласился на эти муки, если бы не его глупое сердце, фатально насаженное на высокий узкий каблук алой туфли.
На удивление, работать с самим Джиёном оказывается не так и сложно. Он сдержанно объясняет, как видит итоговый результат, предлагает свои идеи, но спокойно принимает мысли Сана, соглашаясь почти с половиной. Вместо зазнавшейся звезды в нём обнаруживается настоящий профессионал, знающий цену времени и человеческому ресурсу, что не может не радовать. Вся съёмка занимает добрых восемь часов, в которые никто не успевает ни поесть, ни хотя бы перекурить, но в награду Сан получает одобрение Квона, когда тот просматривает отснятый материал.
Ближе к десяти вечера Сан заходит в первый попавшийся ресторанчик, чтобы, наконец, нормально поесть, и пишет Хару краткий отчёт о том, как всё прошло, прикрепляет несколько кадров и выражает надежду на то, что Мамочка останется довольной.
А после все его мысли занимает вопрос о том, как бы раздобыть её личный номер. Ассистент явно выдавать такую информацию не станет, а других путей Сан пока не видит.
На следующий день он получает письмо корпоративной рассылки о том, что на вечер назначено общее собрание редакции, на котором Мамочка представит нового главу, которого она нашла. Сану даже делается интересно, но не из-за собственных перспектив, а лишь из-за того, сможет ли новый начальник облегчить жизнь миледи, которая, кажется, действительно очень устаёт.
В кабинет за стеклянной стеной сегодня Умути вплывает, а не врывается, и Сан на несколько мгновений забывает, как дышать, потому что она хороша как ожившая сказка. Шубка на этот раз белоснежная и короткая, ноги скрыты широкими белыми брюками, а светлые волосы распущены и обрамляют лицо нежными волнами, напоминающими барханы в пустыне.
Когда она идёт, Сан замечает алые ботильоны на высокой танкетке, перекликающиеся цветом с небольшим лакированным клатчем.
Сегодня она пахнет чем-то древесным, с подтоном орхидеи и, кажется, виски. Аромат пьянит сильнее любого алкоголя, и бедняге приходится хорошенечко проморгаться и подышать по квадрату, чтобы оставаться в сознании и не выдать себя.
Она садится в кресло, стоящее в торце большого стола и окидывает всех внимательным, спокойным взглядом.
— Добрый вечер, коллеги. Сегодня я хочу представить вам нового главу нашей редакции, который, как я надеюсь, сможет исправить ошибки бывшего начальства и помочь нашему журналу выйти на новый уровень.
Только сейчас Сан замечает незнакомого молодого мужчину, сидящего по левую руку от Мамочки. Тот встаёт, приветливо улыбается всем присутствующим и лёгким кивком обозначает дежурный поклон.
— Бан Кристофер Чан, — представляет его Умути, откидываясь на спинку кресла, и жестом просит Хару достать её курительные принадлежности. — Прошу любить и жаловать. Господин Бан имеет большой опыт в модельном и издательском бизнесе, поэтому прошу всех и каждого прислушиваться к нему и строго выполнять его указания.
— Благодарю, Умути. — Голос у него оказывается почти юношеским, очень приятным, а глаза весёлыми, даже озорными. Несмотря на невысокий рост, он кажется внушительным и большим, и Сан невольно думает глупую мысль о том, что этот Бан мог бы оказаться его прямым конкурентом. — Немного расскажу о себе. Работал в Австралии, откуда я родом, курировал несколько небольших модных журналов, в итоге получивших приличный вес в индустрии. В моём штате было больше полусотни сотрудников, так что я умею держать во внимании каждого. Сразу предупрежу: я крайне требователен к себе и подчиненным, так что всем нам предстоит усердно работать, чтобы достичь результатов, которые от нас ждёт мисс Умути.
А потом, улыбнувшись как-то контрастно тепло и человечно, говорит то, что моментально Сана успокаивает:
— Женат на Феликсе Ли. Думаю, он с радостью будет работать с нами. Его любят рекламодатели.
Сан искренне присоединяется к общим аплодисментам, и терпеливо ждёт, пока она представляет тех, с кем Бану предстоит работать напрямую.
— На этом все свободны. Сан, останьтесь, пожалуйста.
У Кристофера крепкое рукопожатие, и Сану это нравится. Он представляется, кратко рассказывает о своих лучших работах, а после буквально млеет, когда Умути говорит:
— Сан — наш лучший фотограф. Ещё ни разу, если мне не изменяет память, критики не высказывали негативного мнения о его работах. К тому же, — она смотрит на Бана с таким выражением лица, словно сейчас объявит, что Сан умеет летать, как минимум, — он с лёгкостью сработалася с Квон Джиёном, представьте себе. Так что я могу быть уверена, что вашему супругу будет максимально комфортно.
— Ну, «с лёгкостью», это преувеличение, миледи.
Умути бросает на Сана короткий недовольный взгляд — видимо, это обращение было лишним.
— Прошу прощения, мисс. Не хотел показаться хамом, больше не повторится.
— Надеюсь. Не забывайте, что между нами исключительно рабочие отношения.
Кристофер Бан Чан смотрит на них с откровенным сомнением, словно хочет сказать что-то вроде «ну-ну, только рабочие, ага». Но, благо, оставляет своё мнение при себе.
Ещё около часа они втроём обсуждают ближайшие планы, Като Хару записывает всё, что требует Мамочка, а Сан, как распоследний дурак, просто ею любуется, и в голове не обнаруживается ни единой внятной мысли.
— Сочувствую вам, — мягко говорит Бан Чан, глядя на Сана, когда они вдвоём выходят из офисного здания, чтобы отправиться по домам.
— Что? Почему?
— Потому что она — недостижимая цель. Вся индустрия то и дело перешёптывается о том, что у неё, кажется, не было ни единого романа. Знаете, как между собой её называют модели и прочие модные пташки?
— Нет.
Бан Чан усмехается:
— Елизавета. Или Королева-девственница. В честь Английской королевы, если вы понимаете, о чем речь.
Сан передёргивает плечами. Кажется, что всё её окружение и правда сговорилось, чтобы делать ему нервы.
— Что ж, — он кивает своим словам. — Я не из робких и не привык сдаваться.
— В таком случае, могу только пожелать вам удачи в этом безнадёжном деле.
୨୧ ⏔⏔⏔⏔♡⏔⏔⏔⏔ ୨୧୨୧ ⏔⏔⏔⏔♡⏔⏔⏔⏔ ୨୧
Работы действительно становится всё больше, но Сан только рад. И вовсе не из-за приличных гонораров, хотя и это приятно. Но всё дело в том, что после инцидента с запоротым номером Умути старается постоянно контролировать все процессы, а значит, они довольно часто видятся, хотя больше не переходят к неформальному общению, как в день первой встречи в ресторане.
— Вы изумительно выглядите, — бесстрашно говорит Сан, улучив пару мгновений наедине, и осторожно улыбается.
— Спасибо, мне это известно. Всё же, это моя работа.
— Вам безумно подходит этот аромат, — говорит Сан, провожая её до машины несколькими днями позже.
— Его создали специально для меня. Спасибо, что заметили.
— Кажется, вы порядком устали, — заботливо замечает Сан, когда заходит в её кабинет поздним вечером.
Умути сидит за столом, просматривая черновик статьи о трендах на летний сезон, медленно задумчиво курит, и даже не сразу поднимает глаза.
— Да, пожалуй. Если бы было не настолько сложно найти толковых редакторов, на которых можно положиться, я бы платила ему любые деньги.
— Может, спросить у господина Бана? Он же работал с самыми авторитетными изданиями и наверняка знает сотню профессионалов своего дела.
Умути смотрит на Сана как на несмыслёныша.
— Поверьте, те, у кого на плечах умная голова, а не мусорная корзина, уже давно занимают тёплые места.
— Позвольте, вам не составит труда переманить к себе любого, кто чуть умнее и прозорливее придурка.
— Вы мне льстите.
— И снова нет. Уверен, что вы сами это понимаете.
Умути удручённо качает головой, тушит окурок в карманной пепельнице и сразу достаёт из портсигара новую сигаретку.
— Я подумаю над вашими словами, Чой Сан. А теперь прошу меня извинить, у меня действительно много работы, а дома хотелось бы оказаться сегодня.
Сан отчаянно старается оставаться с ней наедине при любой возможности, хотя бы на несколько секунд, чтобы полюбоваться и сделать комплимент, ни один из которых впрочем её не впечатляет.
Так проходит неделя за неделей, и Сан сам был бы рад остыть, отбросить глупую и абсолютно точно безнадёжную идею её заинтересовать, но глупое его сердце пылает с каждым днём всё ярче.
И однажды, в середине июня, когда количество работы спадает до относительно совместимого с жизнью, происходит чудо.
Ищущий да найдёт. Страждущий да обрящет.
Около восьми вечера пятницы Сан сидит в своей машине и лениво размышляет о том, куда отправиться: просто домой, спать, или вызвать лучшего дружочка, чтобы напиться в одном из его любимых баров где-нибудь в лабиринтах Итэвона. Кажется, немного расслабиться ему просто необходимо, даже ценой тяжёлого утреннего похмелья.
Уже склоняясь к тому, чтобы набрать номер Юнхо, Сан с удивлением обнаруживает сообщение от неизвестного номера в какао-ток.
«Добрый вечер, Чой Сан. Это Умути. Если вы не заняты, перезвоните пожалуйста».
Руки начинают дрожать от горячего волнения, и даже кажется, что вот-вот носом пойдёт кровь, как у пубертатного подростка, впервые увидевшего обнажённое тело.
Сделав несколько коротких выдохов, он нажимает иконку аудиовызова, внутренне замирая в предвкушении. Почему она вдруг написала ему лично, он не смеет предположить.
Нежный голос в трубке звучит устало и едва заметно капризно.
— Добрый вечер, Сан.
— Добрый вечер, миледи.
Умути выдыхает тихий смешок, услышав это обращение.
— Вы неисправимы.
— Простите, опять не сдержался. Что-то случилось?
Тяжкий усталый вздох буквально разбивает ему сердце.
— И да, и нет. То есть, случилось, но это не имеет отношения к работе.
— Я могу как-то помочь?
— Думаю, можете. Если захотите, конечно.
— Уже хочу. Что нужно сделать?
— Господи, какой вы бойкий. Дело в том, что в последние дни у меня не дом, а лазарет. Сначала заболел Джинхён, после него Хару, и, ожидаемо, эти двое заразили Руи. Сплошное чихание, носовые платки по всему дому, запах имбирной настойки и других лекарств.
Сан хмурится и даже трёт висок: они что, живут вместе? Это кажется настолько странным и нереальным, что он решает переспросить:
— Они живут с вами? Или специально приехали поболеть?
Умути всё так же устало, но всё же смеётся.
— Да, мы живём вместе уже лет шесть. Долгая история, но есть как есть. Они — моя Семья.
— Сказать, что я удивлён — ничего не сказать.
— Все удивляются.
— Но, что я могу для вас сделать, миледи?
Умути несколько секунд молчит, а потом у Сана кружится голова от её слов:
— Составьте мне компанию за ужином? Я устала прятаться в своей спальне, чтобы не заразиться, а есть в одиночестве я давным давно отвыкла.
— С удовольствием, — хрипло выговаривает несчастный влюбленный, отчаянно пытаясь не слишком очевидно прочистить горло. — Заехать за вами?
— Я в офисе.
— Я на парковке. Встречу вас в холле.
Умути, кажется, принимает это как должное, обещает быть минут через пятнадцать, и бедняга Сан, отключив вызов, тихо скулит, то ли от суеверного ужаса, то ли от слишком нежданного счастья.
Тут же вспоминается, что через дорогу от офиса есть небольшая цветочная лавка, и он пулей туда несётся, потому что вести свою заветную леди на ужин без цветов, это ниже его достоинства.
Наверное, она привыкла к шикарным цветам, которые вряд ли её удивляют, поэтому он берёт букет из девяти пышных подсолнухов, которые цветочница упаковывает в алую бумагу. Немного пафосно, но Сану нравится значение этих цветов. Он торопит продавщицу, спешно кладёт букет на заднее сиденье своей машины, а после торопится в холл офиса, чтобы встретить свою богиню. Благо, она задерживается, и Сан успевает отдышаться и придать своему лицу хоть сколько-то спокойное выражение.
Она выходит из лифта, на ходу убирая телефон в сумочку, и её шёлковый кардиган, расписанный бордовыми гибискусами, волнами обволакивает её стройные ноги, обтянутые невероятно узкими джинсами.
Сегодня она убрала волосы в небрежный пучок, и золотистые пряди касаются скул, прячут изящные серьги в ушах. Аккуратные, хоть и длинные ногти делают тонкие пальцы ещё более хрупкими на вид, как и почти скромные кольца на каждом пальце.
Нет, Сан не бессмертный, он не биоробот, а сердце в нём нервное и такое живое, что от него больно дышать: он не скрывает восхищённого взгляда и глупой, откровенно влюблённой улыбки.
— Вы невероятно хороши сегодня.
Она окидывает его смешливым взглядом, и вдруг кокетливо заправляет прядь волос за ушко, когда лукаво спрашивает:
— Только сегодня?
— Всегда. И каждый раз вы прекраснее, чем когда-либо.
— Какой же вы всё-таки болтун, Сан.
Это звучит немного обидно, даже улыбка тает на его губах, зато получается взять себя в руки, номинально протрезвев.
— Понятия не имею, за что вы со мной дерётесь, мисс Умути.
Она подходит вплотную, мягко касается его плеча на долю мгновения, и спокойно идёт к выходу, прекрасно зная, что он пойдёт следом. Даже если она направится в самый ад.
— Почему же дерусь? Просто напоминаю о дистанции.
И это звучит обидно тоже.
Открыв перед ней дверь, Сан коротко прикусывает губу, чтобы прийти в чувство, и провожает к своей машине, не самой дорогой, но всё-таки приличной.
— Прошу, — он подаёт ей руку, помогая сесть на переднее сиденье, а когда обходит машину, ещё раз прикусывает губу, только теперь сильнее.
Сев за руль, он перегибается к заднему сиденью, берёт тяжёлый сочный букет и протягивает ей. Увидев цветы, она медленно приподнимает светлые брови в искреннем удивлении. Но принимает скромное подношение, укладывает подсолнухи на коленях, пристегнувшись.
— Но не прогоняете, — как-то обречённо и смиренно выговаривает бедняга Сан. — Держите на расстоянии вытянутой руки.
Несколько секунд Умути молчит, рассматривая подсолнухи, а потом просто называет адрес ресторана, в котором сегодня хотела бы поужинать.
— Вы знаете значение этих цветов?
Сан кивает. В таких тонких материях он никогда не смыслил, но теперь, постоянно думая о самой прекрасной в мире леди, мечтая о том, чтобы дарить ей цветы каждый день, изучил.
— Преданность в чувствах и смирение, — чётко, уверенно проговаривает он, аккуратно выезжая с парковки.
— Я могу считать это признанием?
— Окажите честь.
Тему она не развивает, и сейчас это более чем уместно, потому что Сан обязан следить за дорогой, строго чтя безопасность драгоценной пассажирки.
— Как вам работа господина Кристофера? — спрашивает он, когда помогает сесть за столик в маленьком уютном ресторане, чуть дороже забегаловки, но явно уступающего «приличным» заведениям.
— Пока что мне всё нравится, — Умути не отрывается от изучения меню, а потом поднимает на Сана взгляд и делает короткий взмах рукой. — Но, прошу вас, давайте не будем о работе? Я до того устала, честное слово, что даже думать о том, чтобы думать о делах, физически больно. Просто ужин на двоих у приятных друг другу людей.
Сан удивляется откровенно искренне. Интересно, она издевается? Он, конечно, слышал про стратегию push and pull, но как-то не думал, что это может коснуться его.
— Я… Я вам приятен?
Она отвлекается на то, чтобы сделать заказ, опять на двоих и опять не спросив его мнения, и, наконец, расслабляется, чуть опускает плечи.
— Даже не собираюсь этого скрывать, Сан. Но только прошу вас, не обольщайтесь: обычная общечеловеческая симпатия, не более.
Всё-таки издевается. Абсолютно точно.
Интересно, сколько сотен сердец она уже успела смять, как старые консервные банки? Пожалуй, даже можно было бы задуматься о центре помощи пострадавшим.
— Хорошо, — он храбро кивает, принимая новое условие. — Не буду обольщаться, обещаю. Но вот надежду вы у меня не отнимете.
Умути заглядывает ему прямо в глаза, снова сканируя, приходит к каким-то своим выводам, и улыбается чуть печально.
— На самом деле, надежда — самое отвратительное, губительное чувство. И чем оно прочнее, тем больнее потом сталкиваться с реальностью.
— Вы меня пригласили, чтобы проехаться по моему сердцу?
— Злитесь?
— Вовсе нет. Словно я мог бы вам это запретить.
— Слова не взрослого мужчины, но горячего юнца.
Она улыбается широко и ладно, так по-доброму и мягко, что сердце в груди Сана заходится с новой силой, как птичка, попавшая в силки.
— «Взрослый» в этом контексте звучит как синоним «скучный» и «холодный». Так что предпочту быть юнцом, миледи.
В этот раз она никак не реагирует на уже привычное для него обращение, а значит, оно не допустимо только в контексте работы. Это греет, но и порядочно сбивает с толку.
— Как, — осторожно начинает Сан, чтобы занять грозящую стать неловкой паузу, — себя чувствуют ваши подопечные?
— Грипп, — она печально вздыхает, — или банальная простуда. Руи всегда заболевает в мае–июне, хотя в этот раз первым начал Хёни.
— Это ваш визажист?
— Да. Он чудо, что за душка. И так хотел быть поближе ко всем нам, что решил выучиться на визаж, а в процессе так увлёкся, что за несколько лет стал настоящим профи. Ни я, ни Руи больше никому не доверим свои лица. Хотя, на каждый день я предпочитаю краситься сама, а вот на важные мероприятия или съёмки отдаюсь ему всецело.
Сан всё пытается вообразить их дом. Как-то ему казалось, что у Умути должен быть шикарно и стильно обставленный дом, а у Руи какая-нибудь огромная квартира-пентхаус, вся розовая и кричаще дорогая.
— Звучит так, словно вы четверо — отличные друзья.
— Так и есть, — голос Умути ощутимо теплеет. — Мы очень разные, но и общего у нас не мало. Кажется странным, что Руи может по-настоящему дружить и даже заботиться, верно?
Сан берёт небольшую паузу, чтобы решить, как ответить. И выбирает быть честным.
— С несколько недель назад я бы точно согласился. Но, знаете, миледи, моё мнение о ней порядком изменилось.
— Правда? И каково же оно теперь?
Хозяйка приносит еду, и Умути сразу берёт в руки палочки, а Сан отводит взгляд, чтобы не отвлекаться на практически эротическое зрелище и всё же договорить.
— Кажется, она очень милая. Даже славная. И, прошу прощения, если я не прав, довольно стеснительная, просто прикрывается своей бравадой.
Умути выглядит по-настоящему удивлённой этими словами. Настолько, что замирает с зажатым в палочках кусочком мяса и внимательнее чем когда-либо рассматривает Сана, словно видит его впервые.
— Неожиданно. Что ж, в таком случае мне искренне интересно, что вы думаете о Хару.
Приходится немного поразмыслить, ведь ей, наконец, интересно, и нельзя, ни в коем случае нельзя этот интерес потерять.
— Почти ребёнок. Но, смею предположить, крайне умный и преданный. Кажется, он искренне вас любит и по-настоящему оберегает. Знаете, когда я с ним разговаривал первые несколько раз, в голове почему-то всплывал образ эдакого самурая, готового отдать и жизнь, и честь за своего господина. Госпожу.
Умути удивляется ещё сильнее, не скрывая своего впечатления, но Сану кажется, что он попал в точку.
— Вот думаю, — осторожно выговаривает она, возвращаясь к еде, — хочу ли знать, что вы думаете обо мне. Помимо того, что я сногсшибательно красивая стерва.
— Вовсе вы не стерва, миледи. Точнее — та ещё, признаться, впервые вас увидев, я ужасно испугался. Но вы такая лишь когда того требует ситуация, и это восхищает. В этом бизнесе стоит быть жёсткой и даже жестокой, чтобы оставаться на плаву и быть успешной, верно?
— Каков мудрец, — она улыбается, мягко вытирая пальцем нижнюю губу. — Но мне нравится, как вы видите реальность. Хотите услышать моё мнение о вас?
Сан немного опасается, но всё же принимает предложение. Потому что, как минимум, у неё это самое мнение есть. А значит, хотя бы немного, но она о нём думала.
— Что ж, Чой Сан. Вы безусловно талантливы и профессиональны. И не только в фотографии, но и в общении с окружающими вас людьми. Вы храбры и упёрты, и это мне в вас очень нравится. Но, — она выдерживает небольшую паузу, натягивая его нервы как струны. — Вы наивны, Сан. Кажется, даже романтичны. Это странно и непривычно, ведь мир глянца убивает всё человеческое в тех, кого не перемалывает и не ломает. Кажется, вы верите в базовые человеческие ценности и даже, быть может, в справедливость.
— Верю, конечно. И… позвольте, но вас этот жестокий мир не сломал, да и человеческого в вас больше, чем в ком бы то ни было.
Это замечание Умути нравится тоже, и она улыбается, хоть и явно сдержанней, чем хотела бы.
— Меня спасает моя Семья. Знаете, когда есть, ради кого оставаться человеком, невольно становишься сильнее. А что же держит вас?
Наверное, об этом Сан никогда не задумывался, и сейчас найти ответ оказывается не так-то просто. Но он старается, наконец, обратив внимание на ужин, и молчит несколько минут.
— Забавно, у меня есть только один ответ и, я уверен, он вас насмешит.
— Что ж, мы не узнаем, пока вы не поделитесь.
— Бёль.
— Что?
— Бёль, — повторяет Сан и поясняет: — Моя кошка. Она сиамка, у неё ярко-голубые глаза и душа размером с космос.
Умути и верно смеётся, только не надменно, а абсолютно искренне, словно Сан сейчас сказал что-то, хорошее именно для неё.
— Кошка? Господь, это самый необычный и неожиданный ответ из всех, что мог бы прозвучать. Всё же я была права, вы тот ещё романтик.
В этот раз Сан не скрывает обиды в голосе:
— Не понимаю, почему вы используете это слово в таком уничижительном смысле. Словно быть романтиком, это что-то плохое и глупое. У вас в Семье три человека, у меня — одна кошка да пара лучших друзей. Не думаю, что моя Семья хуже вашей.
Умути слушает его очень внимательно, даже голову склоняет на бок, снова обнаруживая в себе хитрую лисицу с девятью хвостами, и отвечает совсем не сразу.
— Ничуть не хуже.
Сану вдруг кажется, что теперь она смотрит на него чуть иначе. Почти как на равного, ведь он дал ей отпор, а не продолжил льстиво принимать колкости.
— Вам безумно идёт быть высокомерной, но, знаете, это не всегда к месту. У нас же просто ужин на двоих, симпатичных друг другу людей, а не совещание или борьба за влияние.
Умути неторопливо опускает плечи. Медленно выдыхает через рот. Прикусывает губу, не отрывая от него немного растерянного взгляда.
— Я веду себя высокомерно? — наконец, тихо спрашивает она, и Сан с удивлением понимает, что задел за живое. Не обидел, а именно задел.
— Не слишком, но да. Пытаетесь так меня отвадить?
— Пожалуй. Наверное, именно так, Сан.
— Так это бесполезно, — он улыбается храбро и гордо. — Я не отступлюсь, пока вы прямо не скажете, что совершенно не хотите моих ухаживаний.
Такая сейчас простая, совсем молоденькая, уставшая, человечная Умути отводит взгляд в сторону и коротко усмехается, только совсем не весело.
— Для начала, Чой Сан, один букет я, при всём желании, не могу счесть за ухаживания. Не буду врать, будто ваше отношение мне не лестно, но — увы — я совершенно не заинтересована в романтических отношениях.
Чуть ли не впервые она говорит с ним настолько честно и открыто, что Сан боится сказать хоть одно неосторожное слово, чтобы не ранить и не спугнуть.
— Почему?
На этот вопрос она могла бы и не отвечать, ведь они вовсе не так близки, чтобы откровенничать, но она отвечает, снова подняв чуть встревоженный взгляд. И улыбается шире.
Как икона.
— Потому что однажды мне непоправимо разбили сердце.
В груди у Сана так остро щемит, что он жмурится. Хочется её обнять, пообещать, что он-то ни за что не разобьёт, что залечит, что сделает счастливой. Но, видимо, этому не суждено сбыться, поэтому он просто сочувственно сводит брови к переносице.
— Надеюсь, он будет гореть в аду.
— Я тоже на это надеюсь.
୨୧ ⏔⏔⏔⏔♡⏔⏔⏔⏔ ୨୧୨୧ ⏔⏔⏔⏔♡⏔⏔⏔⏔ ୨୧
На афтепати премии Style Icon Awards Умути блистает, как никогда. Соревноваться с ней может только Чэнь Руи, купающаяся в лучах славы, только что получившая награду, как лучшая топ-модель года.
Сан, как фотограф, помогший им получить заветную победу, стоит в просторном зале, набитом высшими слоями гламурного общества, и в своё удовольствие наблюдает.
Он как-то сразу легко принял то, что они обе — и Умути, и Руи, — практически постоянно носят женскую одежду и презентуют себя женщинами, но сейчас он поражен настолько, что приходится взять уже какой бокал шампанского у официанта. Ни одна настоящая женщина не смогла бы с ними сравниться.
Руи одета в воздушное розовое платье, состоящее, кажется, из одних полупрозрачных рюшей, идеально подчёркивающее тончайшую талию, и скрадывающее слишком широкие плечи. Сегодня у неё распущенные длинные волосы, светлыми волнами струящиеся по спине, непривычно сдержанный макияж, и даже ногти, покрытые нюдовым лаком, не вызывают опасений за собственную жизнь. Она улыбается широкой, голливудской улыбкой, ловя на себе восторженные взгляды женщин и откровенно вожделеющие взгляды многих мужчин. Сейчас она в своей стихии, откровенно счастливая и прекрасная.
Но, если говорить откровенно, Сану, и на вечеринку прихватившему с собой камеру, тяжело её рассматривать не через объектив. Не потому вовсе, что слишком хороша, хотя это так и есть. Просто рядом стоит та, что украла его сердце, насадив на острый, как кинжал, каблук.
Сногсшибательное, одновременно смелое и простое длинное алое платье с корсетом и немилосердным разрезом от самого бедра, подол украшенный жемчугом, атласные перчатки выше локтя и массивное колье из красных камней.
И можно было бы поклясться собственной жизнью, что это настоящая, самая настоящая женщина, шикарная и ожидаемо недоступная.
Кроваво-красные туфли на тончайшей, тоньше прошлых, шпильке производят на Сана совершенно губительное впечатление. Гладко зачёсанные назад волосы на спине рассыпаются золотыми нитями, скрадывая откровенность выреза, а стрелки на глазах и длинные пушистые ресницы вызывают желание то ли плакать, то ли молиться.
Он делает несколько кадров, чтобы не привлекать косых взглядов, хотя — видит бог — не нашлось бы и единого человека, кто смог бы его осудить.
В какой-то момент Богиня замечает его, мягко поднимает руку в приветственном жесте, качнув бокалом, словно произносит тост в честь их победы. И улыбается так, что выноси святых.
А потом она — неповторимая, невыносимая, неотразимая — подходит к нему, юрко берёт под руку и прижимается боком. Оказавшись настолько близко, Сан тонет в мареве её аромата — сладкого, сандалово-цветочного, — и всё же выпускает ликующую душу через макушку.
— Сан, — тихо говорит она, чуть наклонив к нему голову, — вы мне нужны, как никогда.
— К вашим услугам, миледи.
А он молодец, умничка, храбрец — говорит почти ровно, почти не показывая, что находится при смерти.
— Я, — не переставая глянцево улыбаться, выговаривает Умути, чуть наваливаясь на его руку, — пьяна. Умоляю, не отпускайте меня, не дайте опозориться — эти туфли меня с ума сведут.
Сану, бедолаге, приходится чуть поднимать голову, потому что на шпильках она оказывается ощутимо выше него, и сейчас в этом видится что-то абсолютно правильное. На неё только так и можно смотреть, снизу вверх.
Он накрывает её руку ладонью свободной руки, чуть надёжнее придерживая, и только кивает.
— Не волнуйтесь, не отпущу.
— Вы душка, Сани. Что бы я без вас делала?
Неожиданное ласковое обращение, её запах, пьяные глаза, счастливая улыбка окончательно лишают веры в реальность происходящего.
Сан терпеливо стоит рядом молчаливым стражем, пока она с видом истинной светской львицы разговаривает с некоторыми гостями, лишь кивками принимая комплименты своей работе, но он вскоре замечает, что ей и правда тяжело стоять. Наверное, стоило бы остановиться, но в её руке оказывается новый и новый бокал шампанского, а это грозит неприятными последствиями и сплетнями, поэтому Сан принимает решение спасти и репутацию, и ножки возлюбленной.
— Миледи, как вы смотрите на то, чтобы сбежать? Признаться, тут порядком скучно, вы уже основательно пьяны, и вам не помешает свежий воздух.
По всем законам жанра ей стоило бы его оборвать и осадить, но пьяную девушку умом не понять, ведь она вдруг подмигивает и согласно кивает.
— Только найдите Руи или Хару, скажите, что я намереваюсь исчезнуть.
Усадив Умути на диван, Сан отправляется выполнять просьбу, и первым находит Джинхёна, с которым уже успел познакомиться.
— Господин Ким, Мамочка просила передать, что прямо сейчас она уходит с вечеринки.
— Что? Но почему? — Джинхён выглядит наивным милашкой, которому в голову не приходит поинтересоваться, какого чёрта именно Сан ему об этом говорит.
— Пьяна, — отвечает Сан, — и, кажется, туфли натёрли ноги. Думаю, ей действительно стоит прогуляться и проветриться. Заедем в торговый центр, купим удобную обувь.
Кажется, это объяснение абсолютно устраивает визажиста, и он согласно кивает.
— Позаботьтесь о ней, пожалуйста. И учтите, она, когда пьяная, делается шумной и почти неуправляемой. Пожалуйста, не разрешайте ей делать глупости.
Час от часу не легче.
— В прошлом году, — зачем-то продолжает Джинхён, — они с Руи напились до невозможности, и обе порывались купаться в Хангане — мы с Хару еле их удержали.
Да уж, такого Сан точно не ожидал, хотя сейчас подобные подробности и кажутся очень милыми.
— Не переживайте, всё будет в порядке. Мы погуляем и я привезу её домой, когда она того захочет.
— Вряд ли она захочет этого раньше утра. И да, не давайте ей больше пить, ладно? Мне-то не жалко, но завтра у неё будет слишком сильно болеть голова.
Удивительный парень, такой же, как вся её Семья.
Сан ещё раз заверяет, что будет следить за шальной императрицей, возвращается к дивану и галантно протягивает руку, предлагая осуществить план побега.
— Я уж думала, что вы про меня забыли.
— Помилуйте, разве это возможно? Я нашёл Джинхёна и поклялся, что привезу вас домой, как только вы этого захотите.
Неожиданно легко Умути встаёт на ноги, снова подхватывает Сана под локоть и уверенно шагает к дверям, на ходу отвечая на комплименты гостей.
— Пожалуй, уже сегодня поползут слухи о том, что Королева-девственница изменила своим принципам.
Сказав эту, в высшей мере негуманную фразу, Умути смеётся, запрокинув голову, и наваливается на руку Сана практически всем весом.
На улице тепло, но уже не жарко, и лёгкий ветер приносит толику свежести. Сан делает вдох полной грудью и серьёзно задумывается о том, чтобы взять свою зазнобу на руки.
Но Умути его опережает.
— К чёрту, — решает она и просто наклоняется, снимает туфли и встаёт босыми ногами на асфальт.
— Держите, — говорит она, отдавая Сану шпильки, и блаженно стонет, чувствуя явное облегчение.
— О боже, Умути, вы что? Давайте доедем до магазина, купим вам удобную обувь, нельзя же…
— Можно, — она обрывает его монолог и делает несколько шагов вперёд. — Мне всё можно, Сани. Я что, не имею права погулять без обуви? Не спорьте со мной, иначе я вас уволю.
На этих словах она — всё ещё великолепная, — звонко трогательно икает, и Сан смеётся, даже не думая скрываться.
— Шучу, не уволю, конечно. Но обижусь и, возможно, нагрублю. Оно вам надо?
— Совершенно не надо. Хорошо, босиком так босиком. Хотите, я тоже сниму ботинки, чтобы мы с вами были в равных условиях?
Умути оценивающе его осматривает, а потом весело кивает:
— А давайте. Быть дурочкой в хорошей компании такого же дурачка куда интереснее, чем самой по себе.
Сан очень искренне старается не отпускать её от себя, но, вестимо, Джинхён не преувеличивал, когда жаловался на то, как сложно её удержать. Сногсшибательная красавица в безбожно шикарном алом платье, атласных перчатках и баснословно дорогих на вид украшениях, весёлая, пьяная и босая, рвётся походить по траве, или хотя бы зайти в ближайший 7\11 за соджу. Получив категоричный отказ, она куксится, напоминая Руи, и капризно требует отправиться на набережную Хангана, чтобы «посмотреть на водичку».
Сан невольно расплывается в нежной улыбке, снова и снова подхватывая хулиганку под локоток.
— Хорошо, пойдём на набережную, тут даже не особо далеко. Только, умоляю, будьте осторожнее, Миледи, не выходите на проезжую часть.
— Вот же вы зануда, — тянет Умути и недовольно тычет подушечкой пальца ему в лоб. — Вы всегда были таким, или это сегодня такой особенный день?
— Пожалуй, сегодня, — Сан улыбается шире, потому что она до того хорошенькая сейчас.
Помилуй, бог.
— Совершенно некстати, если хотите знать моё мнение.
— Согласен, миледи. Но я дал твёрдое обещание Джинхёну о том, что доставлю вас домой в целости и сохранности.
Что вовсе не вяжется с представлениями Чой Сана о возможной реальности, Умути показывает ему язык.
Юркий розовый язычок.
Что-то бог позабыл о милосердии.
Дорога до набережной могла бы занять минут пятнадцать, но они тратят почти целый час, в течении которого Умути то ругает своего спутника, то смеётся, то и дело одёргивая шикарный подол платья.
— Вы вообще в курсе, Чой Сан, насколько тяжело дышать в корсете?
— Боюсь, что подобного опыта у меня не было.
Потом она, сняв перчатки, с непередаваемым блаженством ест свежезаваренный рамён за три с половиной тысячи вон, подогнув подол и опустив ноги к самой воде, просит достать сигареты и вставить одну в мундштук, неторопливо курит, снова и снова повторяя, как счастлива получить награду, которую она, безусловно, заслужила.
Сан никак не может оторвать от неё взгляд. Умути удивительно легко сочетает в себе богатую стерву и взбалмошного подростка, беспечность и заоблачную красоту, которую не портят даже несколько капель бульона на платье.
— Я устала, — неожиданно говорит она ещё через полчаса. — И ужасно хочу спать.
— В таком случае, нам стоит подняться на улицу, я вызову такси и отвезу вас домой.
Кое-как встав, она смотрит на него вдруг так подозрительно, словно он только что себя дискредитировал по полной. Даже подходит поближе, чтобы рассмотреть, и бедняга чуть не задыхается от смеси запахов сандала, перца и шампанского.
— Чего вы такой хороший, можно узнать? Прямо принц из сказки, не иначе. В чём подвох?
Сан теряется от такого напора, но, подобрав слова, отвечает максимально честно:
— Подвоха нет, миледи. Я не особо хороший, просто безнадёжно влюблённый.
Умути пьяно фыркает, словно этого объяснения не вполне достаточно, потом вручает ему свой клатч и перчатки и всё же встаёт босыми ногами на газонную траву.
— Не помню, когда в последний раз ходила босиком. Такое классное ощущение, Сан, попробуйте.
Конечно, он покорно идёт за ней следом, трава под ступнями ощущается едва колкой прохладой, и это действительно приятно. Не будь сейчас с ним рядом пьяной богини, наверное, он бы насладился от души.
— Слушайте, — говорит Умути таким тоном, словно возвращается к минуту назад прерванному разговору, — а вы всегда так за девушками ухаживаете?
Произнося это, дурная красавица встаёт на каменный парапет, отделяющий газон и асфальтированную дорогу, и ожидаемо пошатывается. Сан тут же оказывается рядом, и ловит её требовательно протянутую ручку в свою ладонь.
Так и идут, у неё в одной руке подол платья, в другой ладонь верного своего рыцаря. У него в одной руке её туфли и перчатки, на плече её клатч и его собственные ботинки, связанные шнурками, а в другой руке — узкая хрупкая ладошка возлюбленной.
— Нет, если честно. Точнее, я как-то ещё ни разу не ухаживал за девушками толком.
Умути этот ответ откровенно нравится, судя по довольной, даже немного гордой улыбке.
— А то, что я не вполне девушка, вас не беспокоит?
— Отнюдь, — на этот вопрос Сан отвечает очень легко. — Я правда считаю, что вы та, кем себя чувствуете, а что там написано в документах, не имеет никакого значения.
— Дзынь, — смеётся Умути. — Плюс сто баллов Гриффиндору. Вы гей?
Вот этот вопрос застаёт врасплох, хотя ждать линейно выстроенного разговора от пьяного человека и не стоило.
— Скорее, би.
— Вот хитрец!
Почему-то, Умути это признание очень смешит, она даже останавливается на добрых полминуты, чтобы отсмеяться.
Бог, ну пожалуйста.
— Миледи, вам придётся выдать мне свой домашний адрес. Торжественно клянусь не стоять у вас под окнами и не спать на коврике возле двери.
Она снова смеётся, так же весело и ребячливо.
— Достаточно ли торжественна ваша клятва?
— Я бы приложил руку к груди, но, увы, обе заняты.
— Ладно-ладно, уговорили.
В такси играет тихая музыка, пожилой водитель делает вид, что не обращает на них ни малейшего внимания, хотя Умути опять возвращается к разговорам о премии, и делает это довольно громко.
Честное слово, даже если бы сейчас они были в церкви, Сан ни за что не стал бы её останавливать.
Его шок достигает своего апогея, когда машина останавливается во дворе простого четырёхэтажного дома. Даже не жилого комплекса, а просто дома: никакой закрытой территории, охраны, лоска и кричащей стоимости за квадратный метр, сравнимой с небольшим островом.
У двери в подъезд Умути останавливается, забирает свои вещи и, финальным аккордом, ещё раз икает.
— Спасибо, что украли меня. Это был очень хороший вечер.
— Подниметесь сами?
— Вот мои окна, — она кивает на первый этаж, — так что не придётся.
— Я подожду, пока вы зажжёте дома свет, чтобы убедиться, что всё в порядке.
— Думаете, я усну на коврике вместо вас?
Ещё несколько секунд её задорного смеха превращают его нервное сердце в пудинг.
— Спокойной ночи, Чой Сан.
— Спокойной ночи, миледи. Спасибо за вечер.
— Я же не должна просить вас о том, чтобы события этого вечера остались между нами?
— Не обижайте меня, миледи. Я бы даже не захотел кому-то рассказать.
Умути немного медлит, а потом улыбается не дурашливо, а непередаваемо нежно, и говорит:
— Только вы не подумайте, это ничего не значит, просто благодарность.
И, прежде чем он успевает переспросить, её мягкие тёплые губы коротко касаются его щеки.
୨୧ ⏔⏔⏔⏔♡⏔⏔⏔⏔ ୨୧୨୧ ⏔⏔⏔⏔♡⏔⏔⏔⏔ ୨୧
Феликс Ли оказывается невероятно милым и скромным юношей, настолько не зазнавшимся и не зазвездившимся, что Сан диву даётся. Работать с ним легко и приятно, он прислушивается к пожеланиям фотографа и замечательно смешно шутит, — Сан даже не успевает устать, хотя они проводят в студии не меньше пяти часов. Примерно в середине съёмки приходит Кристофер Бан, и Сан никак не может понять, в какой роли: начальника или супруга.
Феликс сияет весенним тёплым солнышком, когда видит мужа, и Сан ловит себя на лёгкой, но слишком колючей зависти. Не той, что порождается злостью, а той, что вытекает из тоски.
Впрочем, эти двое выглядят так мило и искренне, что игнорировать свои нехорошие чувства оказывается не так и сложно.
— Если скинете фотографии на флешку, я передам их Мамочке, всё равно поеду в офис, — говорит Кристофер, когда съёмка заканчивается.
Наверное, стоило бы так и сделать, в конце концов, это, пусть мягкое, но всё же указание начальства, но Сан, наверное, вдохновлённый теплом этой пары, говорит вовсе не то, что собирался:
— Если позволите, я сам отвезу.
Феликс, подошедший к ним после снятия макияжа, слышит последние слова и кивает, глядя Кистоферу в глаза.
— Ещё не сдались? — понимающе спрашивает тот, но без тени осуждения в голосе.
— Я и не сдамся.
И Кристофер Бан говорит такое, от чего Сан чувствует, как вспыхивают щёки:
— Она очень тепло к вам относится. Будьте осторожны, чтобы не обидеть, хорошо?
Сан, ошарашенный этой новостью, только ошалело кивает несколько раз, и просто идёт собирать технику. Сейчас ему нужно несколько минут тишины, чтобы переварить услышанное.
Тепло? Настолько, что об этом знает кто-то третий? И не Хару или Руи? Воистину, неисповедимы пути женщины.
Что ж, это греет. Пусть даже только как своего сотрудника, но она его ценит. И это, пожалуй, важнее всего.
Умути выглядит уставшей. Она сидит в кресле в своём кабинете, откинув голову и прикрыв глаза. Впечатление усиливает её более чем скромный наряд: прямые тёмно-синие джинсы и бежевый свитер с широким мягким вырезом. Минимум косметики, волосы просто заправлены за уши, в которых тускло поблескивают скромные серёжки-колечки.
— Мисс Умути? — тихо зовёт Сан, и заходит, когда она, словно нехотя, открывает уставшие глаза.
— А, Сан. Входите. Как всё прошло?
Он осторожно садится за её стол напротив, и позволяет себе несколько секунд полюбоваться. Да, она прекрасна даже в таком простом образе.
— Замечательно. Феликс удивительно славный.
— Хорошо, — без особого энтузиазма отвечает она. — Кристофер заезжал?
— Да. Но я захотел сам привезти вам материал.
Из хрупкой узкой груди вырывается едва слышный, страдальческий стон.
— Нет, я не хочу ничего видеть. Пожалуйста, пощадите, я слишком устала. Вам кадры нравятся?
Сан сострадательно хмурится. Кажется, сил у неё совсем не осталось, но как ей помочь, он пока не может сообразить.
— Мне нравятся. И Кристоферу тоже понравились. И Феликсу.
— Кто бы в вас сомневался. Тогда, сделайте одолжение, отберите лучшие снимки, обработайте на свой вкус и распечатайте, а через пару дней я посмотрю.
— Конечно. Хотите, я отвезу вас домой? Или поужинать?
Умути не отвечает, снова закрыв глаза, такая маленькая сейчас, такая хрупкая и обессиленная.
А потом вдруг медленно садится прямо, потирает виски и смотрит на Сана с лёгким смущением.
— Я уже пару часов как отпустила Хару домой — сегодня у него свидание. Можете подменить его? Обещаю, это не займёт много времени.
— Конечно, могу. Чем я могу помочь?
— Поищите, пожалуйста, хороший спа-салон, который работает в это время, забронируйте самую полную программу и отвезите меня туда, хорошо?
Просьба не сложная, а ещё — очень личная, и Сан не комментирует, просто кивнув.
— Хорошо, постараюсь как можно скорее. Оставить вас одну?
— Не обязательно, только не старайтесь меня развлечь беседой, ладно? Я так устала, что то ли вот-вот впаду в ярость, то ли вовсе расплачусь.
Сан больше не произносит ни слова, достаёт свой телефон из кармана и принимается за поиски. Круглосуточное спа — не такая уж редкость, но он тщательно выбирает, проверяя отзывы. Остановившись на самом приятном варианте, Сан выходит за дверь, чтобы позвонить администратору и не нарушать тишину в кабинете. Оформляет бронь и просит выслать счёт на оплату на его почту. Просто хочется сделать Умути приятное, поухаживать, хотя бы так. Он не привык тратиться на подобные развлечения, но сейчас ему вдруг становится очевидно, чего ради он зарабатывает немалые свои деньги.
Покончив с формальностями, он снова заходит в кабинет и мягко улыбается:
— Позволите вас отвезти?
— Сделайте одолжение.
В этот раз она садится на заднее сиденье и снова закрывает глаза, и Сан хранит молчание, изредка глядя на неё через зеркало заднего вида. Умути, кажется, дремлет, и Сан чувствует укол в груди: так хочется взять её на руки, укутать в одеяло, налить свежего горячего чая, и просто подержать вот так в тишине, дать выспаться.
Но, пока что, заботиться о ней предстоит вежливым симпатичным девочкам из элитного салона. Сан просит не шуметь и не беседовать, просто дать отдохнуть, провожает её взглядом, передав в руки сотрудницам и, тяжко вздохнув, возвращается к своей машине, чтобы отправиться домой.
Если честно, хороший отдых не помешал бы и ему.
Утром он получает сообщение с одним коротким словом «спасибо».
От этой благодарности, но больше от её хрупкого, едва уловимого доверия, Сан чувствует внутри безудержную волну, из тех, что толкает мужчин на подвиги или безумные глупости во имя возлюбленных.
Не дав себе опомниться или засомневаться, он заказывает букет пурпурных георгинов, который должны успеть доставить в офис до того, как она в нём появится.
Даже увидев Сана лично, она не переспрашивает, от него ли цветы, но коротко улыбается, мягко подмигнув, и его глупенькое сердце взлетает к самому горлу, и его удары отдаются в виски мягкими толчками, от чего голова начинает кружиться.
И, — он готов поклясться! — она прекрасно понимает, что делает с ним. И, возможно, хотя бы какое-то время, продолжит вот так сладко мотать нервы.
Если бы у него было хоть что-то равноценное, он с радостью отдал бы это, не раздумывая ни мгновения, за эти нежные издевательства, лишь бы они не прекратились.
୨୧ ⏔⏔⏔⏔♡⏔⏔⏔⏔ ୨୧୨୧ ⏔⏔⏔⏔♡⏔⏔⏔⏔ ୨୧
Второй раз Сан видит Умути безбожно пьяной в середине сентября. Телефонный звонок прерывает его долгожданный выходной в тот момент, когда он выходит из душа и думает приготовить что-нибудь лёгкое на ужин, чтобы не заказывать доставку.
— Я устала, — безо всякого приветствия мрачно заявляет Умути, и Сан, не дожидаясь дальнейших её слов, убирает замороженные овощи обратно в холодильник и достаёт из гардеробной свежую рубашку.
Естественно, он поедет хоть на край света, чтобы её поддержать.
— Где вы, миледи?
— Итевон. Бар Соусайд. Слушайте, я такая грустная, это ужас.
— И пьяная?
— Точно. Приедете?
— Уже вышел из дома. Ехать минут двадцать. Вы голодны?
— Нет, тут неплохая кухня. Спасибо, Сан. Спасибо, что не оставляете меня.
— Вы не должны благодарить, миледи. Разве я мог бы не откликнуться на вашу просьбу? Если вам нужна моя поддержка, забота или просто компания, я буду рядом.
Вместо ответа Умути только тихо хмыкает. Сан слушает, как она прикуривает, щёлкнув зажигалкой, как медленно выдыхает дым.
— Это достаточно безопасное место?
— Да, не беспокойтесь. Его держит моя добрая подруга, поэтому меня никто не посмеет обидеть.
Она, конечно же, приехала сюда прямиком из офиса, или с какой-нибудь рабочей встречи, потому что, кажется, она не прекращает работать никогда. Сан позволяет себе остановиться на пару секунд в холле бара, чтобы просто немного посмотреть.
Она сидит за барной стойкой боком, закинув ногу на ногу, и задумчиво смотрит в бокал мартини. Волосы собраны в тугую причёску, и локоны лежат так плотно, что кажется причиняют дискомфорт. Чёрные стрелки на глазах, чуть более широкие, чем обычно, делают её уставшее лицо каким-то кукольным и утрированно печальным. Тёмно-зелёный бархатный жакет облегает стройную фигуру как броня, узкие джинсы явно не дают расслабиться, а у лаковых туфель в тон жакету слишком узкие и длинные мыски, чтобы быть удобными.
Сан подходит к ней в тот момент, когда она достаёт мундштук и портсигар, берёт зажигалку и даёт прикурить, осторожно улыбнувшись. В первое мгновение она выглядит так, словно не понимает, кто перед ней, но почти сразу отвечает вымученной улыбкой.
— Спасибо, что приехали. Сама не знаю, почему попросила вас об этом, могла же позвать Руи, или того же Кристофера.
Сан садится рядом, просит бармена налить ему тёмного нефильтрованного пива и поворачивается к ней всем корпусом.
— Но вы выбрали меня.
Умути устало вздыхает, медленно затягиваясь, выдыхает дым под потолок и делает внушительный глоток мартини.
— Я не хочу пугать мою девочку или младших. А Кристофер человек семейный, и работает немногим меньше меня, так что я не решилась.
Словно Сан бездельник. Словно у него ни работы, ни личной какой-то жизни, ни эмпатии.
— А меня не жалко, — тихо шутит он, не имея никаких претензий к её выбору. — И вы знали, что я точно приеду, так что всё честно. И справедливо.
По её прекрасному лицу прокатывается волна то ли отвращения, то ли сожаления, брови сходятся у переносицы так, словно она готова заплакать, а мягкие губы поджимаются в нитку.
— Простите, Сан, мне не стоило…
— Отнюдь. Миледи, я очень рад, что вы выбрали меня для компании, правда. Жаль только, что повод паршивый. Но я всегда счастлив провести с вами хоть немного времени, тем более вне работы.
Густая бежевая пена пахнет горько и сладко одновременно, Сан делает пару глотков из высокого бокала и не торопит её с откровенностями. Быть может, она вовсе не захочет чем-то делиться.
Но она, кажется, хочет. Заказав ещё один бокал того же напитка, она вынимает оливку, небрежно кладёт её на салфетку, одним глотком выпивает чуть ли не половину, и выдохнув как после водки, смотрит на своего глупого верного рыцаря так плаксиво, что тому едва хватает мужества не зажмуриться.
Она смотрит так несколько тягучих секунд, а потом говорит непривычно низким, мужским голосом, словно всё время до этого прикладывала усилия, чтобы звучать более мило:
— Я так затрахалась, Сан, вы б знали. Господи, я действительно заебалась так, как ещё никогда. У меня уже башка не соображает, честное слово, я сегодня перепутала вообще всё, что можно было перепутать! Я не помню, когда в последний раз высыпалась. Конечно, вам может показаться, что я капризничаю, ведь у меня всего-то и дел, что выбирать платьица для моделей да ходить красивой. Блять, я бы полцарства отдала за то, чтобы это было так!
Сан не смеет её перебивать, понимая, что ей надо высказаться, только отрицательно качает головой: он бы никогда так не подумал, прекрасно видя, как много она вкладывает в работу журнала.
— А ещё у меня Семья. Да, они уже не дети, они самостоятельные люди, которые сами о себе заботятся, зарабатывают и вообще живут свои прекрасные жизни по собственному усмотрению, но. Всегда есть это чёртово «но», вы замечали? Но, дело в том, что я за них в ответе. Потому что я старше, потому что я «мама», потому что я собрала их и привела в этот чёртов мир моды. Понимаете? Я за них отвечаю головой, во всём: за их достаток, настроение, душевное равновесие, их счастье, в конце концов! Я бесконечно их люблю, но иногда эта забота и ответственность забирает слишком много сил.
Сану хочется её обнять, хотя бы ласково взять за руку, чтобы поддержать. У него нет такой Семьи, у него только кошка, но ответственность даже за такое маленькое и не самое требовательное существо отнимает очень много внутреннего ресурса, поэтому он понимает.
— И не на кого положиться! Честное слово, через одного — то мудак, то дебил, то неуч! Всё нужно контролировать, перепроверять и поправлять. Координировать действия недалёких людей ничуть не проще, а то и сложнее, чем всё делать самой.
Умути допивает мартини, просит у молчаливого бармена ещё порцию, прикуривает новую сигарету.
— А как же Кристофер? — спрашивает Сан, щёлкнув зажигалкой. — Мне казалось, что вы довольны его работой.
— Он чудо. Он — настоящее сокровище, клянусь. Но, во-первых, он физически не успевает закрыть все недочёты в работе команды, а во-вторых, он с нами недавно и ещё не приноровился быть достаточно жёстким. Он вообще не жёсткий руководитель, и требует порой слишком мягко. Поэтому мне приходится играть роль плохого полицейского и быть агрессивной стервой, на фоне которой Крис кажется душечкой, которого слушаться кажется куда более приятным занятием, чем иметь дело со мной. Мне абсолютно плевать, что обо мне думают, просто это тоже выматывает.
После очередного глотка Умути ощутимо пьянеет, чуть теряя в чёткости дикции, едва заметно опуская плечи, чуть промазывая кончиком сигареты мимо пепельницы. Сану так её жалко, что в груди болит.
— Сегодня, представьте себе, разогнала весь отдел smm! Видели наши соцсети? Вы видели, что эти кретины делают? Господи, помимо совершенно дурацкого графика публикаций, за последний месяц я нашла не меньше пяти ошибок в текстах! А я просто не в состоянии следить за всем! У меня всего две руки, но, что куда более прискорбно — всего одна голова, и она откровенно болит.
Сан просит бармена дать что-нибудь на закуску, чтобы ей не стало тошно от выпитого, тушит всё ещё тлеющий окурок в пепельнице и всё же осторожно касается её плечика, хрупкого и узкого даже в жакете.
— Миледи, вы и не должны. Для того вы и нанимаете работников, чтобы они выполняли отведённые им функции.
— Собаки сутулые, — почти рычит измученная принцесса, у которой, кажется, уже нет сил на то, чтобы ею быть. — Ну вот где мне взять тех, на кого можно положиться?
— Знаете, у меня есть приятель… Не так, чтобы близкий, но всё же. Его жена владелица одного из крупнейших HR-агентств. Хотите, я попрошу её заняться комплектацией штата? В смысле, мы можем официально к ней обратиться, а я просто замолвлю слово, чтобы к этому запросу отнеслись максимально внимательно.
Умути смотрит на Сана, медленно моргая, и вдруг широко улыбается, красиво, хоть и немного нервно:
— Сделайте милость. Господь, вот только лучшего фотографа просить заниматься всем этим! Вам должно делать красивые снимки, а не разгребать косяки бестолковых сотрудников.
— Но… Мне не сложно. И интеллекта на это точно хватит.
Умути фыркает, у неё уже откровенно заплетается язык, а голос делается глубже и тише. Кажется, сегодня нырять в Ханган она не захочет.
— Я знаю, что хватит, Чой Сан, не говорите глупости. Я лишь имею в виду, что каждый должен заниматься своим делом, а не разрываться на тысячу задач.
— Это всего лишь одна задача, а не тысяча.
— А ещё я вынуждаю вас самому договариваться о съёмках, привозить мне фотографии, сопровождать меня на официальных мероприятиях…
— Ну уж. Не преувеличивайте, миледи. На той вечеринке я находился по праву, как причастный к награде, и отправился с вами гулять по своей воле. И кто же мне виноват, что я умею находить общий язык со взбалмошными звёздами?
Умути сникает пуще прежнего, и вдруг говорит:
— Вы и Руи нравитесь. Знаете, ей обычно никто не нравится, если только с этого кого-то нельзя поиметь дорогой подарок, тонну восторга и выгодное предложение по работе. В смысле, я не то имела в виду. О боже, как ужасно это прозвучало, словно я считаю её какой-то шлюхой!..
— Вы просто устали, и я знаю, как вы обожаете свою девочку. — Сан улыбается уверенней, чтобы убедить, что не подумал лишнего. — И я ни в коем случае не осуждаю её образ жизни. Она юна, прекрасна, талантлива и знает себе цену. Так что не вижу ничего такого в том, что она пользуется пускающими на неё слюни папиками. Что-то же должно компенсировать все эти сальные взгляды и прочее.
Умути улыбается с такой благодарностью, что Сан мысленно ставит себе пятёрку за правильные слова.
— Вы душка. А она у меня очень, очень хорошо разбирается в людях, так что я никогда в её выборе не сомневаюсь. Спасибо вам за то, что вы… такой.
Сан вздыхает. Хоть так, но ему приятно быть ей интересным.
— Как ещё я могу вам помочь? Я не хочу, чтобы вы заработали нервный срыв из-за всех этих неурядиц.
— К сожалению, это недоступная мне роскошь. Я бы и рада, может, отправиться в какой-нибудь уютный рехаб на полгода, полечить нервы и отдохнуть как следует, но — увы и ах, — без меня журнал загнётся, а Семья сойдёт с ума от волнения. Так что я вынужден держаться.
Впервые Сан слышит мужское окончание в её речи, и теперь полностью осознаёт уровень усталости.
— Умути, я правда готов сделать что угодно, чтобы вас поддержать. Одно ваше слово, и я…
Она перебивает его тихим бессильным смешком, потом вдруг собирает портсигар, зажигалку и мундштук в сумку, что лежит рядом, и почти легко встаёт на ноги. Почти, потому что пошатывается, но успевает опереться на стойку. Сан протягивает руку, ухватив её под локоть, тоже встаёт, готовый хоть на руках нести.
— Отвезите меня, пожалуйста.
— Конечно. Сейчас вызову такси.
Вопреки слабым и неубедительным протестам, он сам закрывает счёт за выпитое, подаёт ей руку, чтобы она могла опереться, и выводит бедняжку на уже чуть более прохладный воздух улицы.
Подумать только, уже сентябрь.
Умути стоит, прикрыв глаза и подставив лицо лёгкому ветру, а потом так судорожно вздыхает, словно из последних сил сдерживает слёзы.
— Мне нельзя домой. Они будут волноваться, доставать расспросами, пока я не нарычу, чтобы отстали. Я не хочу их обижать.
Даже сейчас, чуть ли не на последнем издыхании, она настолько трепетно бережёт своих любимых. Хотя Сан абсолютно уверен, что все трое и поняли бы её состояние, и простили бы, и позаботились. Но лишний стресс ей сейчас противопоказан, поэтому Сан не спорит. Да и какое он имеет право судить о её Семье?..
— Вы не могли бы найти какой-нибудь приличный отель и снять мне номер на одну ночь?
— Конечно, миледи. Буквально пару минут.
Прежде, чем начать поиски, Сан мягко усаживает её на скамейку у входа в бар, помогает прикурить, когда она просит, и достаёт телефон.
Но вдруг что-то щёлкает в его затуманенной чувствами, состраданием и героизмом голове, и его рот, безо всякого согласования со здравым смыслом, говорит:
— Умути? Знаете… У меня очень удобный матрас. Я, безусловно, лягу на диване в гостиной. Вы сможете как следует выспаться, обещаю. А утром я просто приготовлю вам кофе, накормлю завтраком и отвезу, куда скажете.
К концу фразы он всё же осознаёт, что несёт, и уже готовится вжимать голову в плечи и извиняться за настойчивость и наглость, но Умути и верно пьяна до чёртиков.
— Хорошо, — легко говорит она и улыбается, кажется, искренне, — спасибо. Только нам стоит заехать в магазин по пути.
— В какой?
Сан поражён её согласием, и сейчас даже дышать боится, чтобы не спугнуть своё неожиданное счастье.
— В любой.
— Я имею в виду, что там должно продаваться?
— А, это… Простите, я действительно очень плохо соображаю. Косметика. Мне же нужно умыться и привести себя в порядок утром.
Сан просит таксиста дождаться их, чтобы не ждать следующую машину, и терпеливо ходит следом с корзиной в руках, жмурясь от слишком яркого света в выбранном ею магазине, пока она, толком не глядя, выбирает флакон за флаконом и коробочку за коробочкой. Консультантка подходит, чтобы помочь, и Умути расстёгивает жакет, чтобы показать свой размер, просит подобрать что угодно, в чём можно спать, упомянув, что ей плевать на расцветку и фасон, как и на стоимость.
Сумма выходит внушительной, но Сан оплачивает, не раздумывая, чего она, кажется, не замечает вовсе. Он берёт объёмный пакет в одну руку, другой придерживает её и аккуратно помогает снова сесть в машину.
За полчаса, что они едут до его дома, она успевает задремать, а он, дурачок с глупым сердцем, отчаянно старается поверить своему внезапному счастью. Конечно, будь она трезва — ни за что не согласилась бы, и, возможно, утром она откусит ему голову за вопиющую наглость, но это будет завтра. А пока он просто млеет и ужасно волнуется.
— Чёртовы туфли, блять, — тихо ругается прекрасное создание, выходя из такси, и страдальчески стонет. — Господи, когда я снова решу надеть каблуки, кто-нибудь, отговорите меня. Это не обувь, это орудие пытки.
Раньше он не слышал, чтобы она материлась, но выглядит и звучит это на удивление органично и вовсе не грубо, а как-то искренне и даже трогательно.
Сан мысленно себе аплодирует, ведь клининг был сегодня днём, хотя он подумывал перенести эту процедуру на пару дней.
Хотя, вероятно, ей сейчас плевать.
Первое, что она делает, войдя в квартиру — скидывает туфли, снимает жакет и бросает его прямо на пол. А потом замечает опасливо выглядывающую из гостиной Бёль и расплывается в широкой улыбке. Садится прямо на пол, хотя джинсы её, кажется, для таких пируэтов узковаты, и осторожно протягивает руку.
— Какая красавица! Я даже не думала, что бывают такие красивые кошечки. Как её зовут?
— Бёль. Её зовут Бёль. Дочь, это Умути, я тебе рассказывал, помнишь?
Хорошо, что кошка не умеет говорить, потому что на её мордочке отчётливо написано «разве я могла бы не запомнить то, о чём ты говоришь даже во сне, отец?».
Умути тихо смеётся:
— Дочь… Это так мило, что вы называете её дочерью. Знаете, у меня почти то же самое, потому что Хару — мой сын. Так что, выходит, мы с вами — родители-одиночки?
— Выходит, что так, — Сан торопливо снимает обувь, берёт пакет и мягко говорит кошке: — Подойди, пожалуйста. Не бойся, Умути очень добрая и ни за что тебя не обидит.
Через несколько секунд пушистая дочь и правда подходит, обнюхивает протянутую ей ладонь, пробует на зубок длинный острый ноготь, а потом доверчиво и ласково бодает гостью в бедро, требуя поглаживаний.
Сан по себе знает, что общение с Бёль, её мурчание и настойчивые обнимашки способны вылечить хоть чуму, поэтому оставляет малышку позаботиться об уставшей пьяной богине, так безумно смотрящейся в его прихожей.
— Вы всё ещё не голодны?
— Я бы ещё выпила, если честно.
Сан, очевидно волнуясь, открывает барный холодильник, изучая содержимое.
— Из крепкого у меня есть только джин и виски.
— Виски, — выбирает Умути, поглаживая кошку, которая уже приняла гостью как родную.
Просидев так минут пять, Умути вдруг промаргивается и кое-как встаёт.
— Позволите принять душ, Сан? Я на ногах с семи утра, и они гудят, а макияж ощущается как приклеенная к коже резина.
— Конечно. Я вас провожу.
Он заносит в ванную пакет с косметикой, кладёт на стиральную машину чистое полотенце, обещает не беспокоить, просит не уснуть прямо здесь, а потом, когда слышит приглушённый плеск воды, садится на диван в гостиной и несколько минут смотрит в одну точку. Как-то не выходит до конца осознать происходящее.
— Ты вообще понимаешь, что происходит? — шёпотом спрашивает он у Бёль. — Я вот нет.
— Мрря, — отвечает дочь, что Сан переводит примерно как «не тупи и постели ей свежее постельное».
— Точно! Какая же ты у меня умница!
Ещё никогда он не застилал постель так тщательно и аккуратно. Покончив с этим непростым и волнительным делом, он включает увлажнитель воздуха, берёт из шкафа запасное одеяло с подушкой, и отправляется изучать содержимое холодильника на предмет закусок. Находится только сыр и немного винограда, что больше подошло бы вину, но выбирать не из чего.
Прекрасное божество вплывает в комнату ещё через полчаса, и Сан моментально отворачивается: только что купленная пижама состоит из шортов выше колена и рубашки с коротким рукавом, и зрелище это оказывается для него слишком впечатляющим.
Умути, кажется, понимает причину его реакции и улыбается. Выглядит она немножечко бодрее. Влажные волосы упругими волнами обрамляют её лицо, непривычно беззащитное и почти детское без макияжа.
— Вы… Спасибо за такое отношение. Я не хотела вас провоцировать, мне стоило чуть тщательней выбирать одежду.
— Нет, что вы. Главное, чтобы вам было комфортно, миледи.
Она садится на диван, осматривается вокруг, оценивая обстановку, но не успевает начать светский диалог, потому что Бёль моментально оккупирует её коленки.
Вот кому-кому, но своей кошке Сан ещё не завидовал.
— Если вы не против ещё немного поговорить, можете дать мне плед, чтобы я укрыла ноги.
Сан, бедненький, чуть не спотыкается, когда спешит выполнить просьбу, и протягивает белоснежный плед, всё ещё не смея посмотреть. На самом деле, не из благородства даже, а из инстинкта самосохранения.
— Налить вам?
— Да, пожалуйста.
— Лёд?
— Немного. У вас, конечно, нельзя курить?
Нельзя, естественно. Только какое ему дело до правил?
— Я включу кондиционер, когда ваши волосы высохнут, и закрою дверь в спальню, так что курите, конечно.
— Боюсь, это не понравится вашей дочери.
— Тогда, можно выйти на лоджию, когда захотите.
Умути пьёт виски крохотными глотками, а после забирается в плетёное кресло с ногами, снова укутывает ноги пледом и неторопливо курит, перемежая затяжки глотками из тяжёлого стакана.
— Вы чудо, — говорит она всё ещё пьяным, но уже чуть расслабленным голосом. — Спасибо вам, Чой Сан.
— Разве не любой мужчина позаботился бы о вас, когда вы настолько вымотаны?
Она вдруг усмехается очень живо и насмешливо:
— Вы серьёзно?
— Абсолютно.
— Боже, Сан! Любой мужчина, как вы выразились, особенно, зная, кто я, как минимум бы пялился на мои ноги, попытался сесть рядом, а ночью точно припёрся в обещанную спальню.
Сан передёргивает плечами.
— Я так не сделаю.
— Я знаю. Сама не знаю, почему, но я в вас уверена. Поэтому и приняла приглашение.
Это откровение Сана буквально распинает. Она ему… доверяет? Вот настолько доверяет, зная, чем всё могло бы закончиться?
Пораженный, он садится в соседнее кресло, откидывается на спинку и делает внушительный глоток из своего стакана.
— Вы удивляете меня не меньше, чем я вас, — замечает Умути, прочёсывая волосы пальцами. — Удивительно, что вы до сих пор не в браке, с таким отношением к… другим.
— К сожалению, брак мне не светит, по ряду причин.
Умути не расспрашивает, наверное, поняв всё и без объяснений, а вместо этого вдруг интересуется:
— Тюльпаны тоже от вас были?
— Да. Надеюсь, такое внимание вам не в тягость?
— Мне очень приятно, — отвечает она, и улыбается как-то странно. — Люблю тюльпаны. Впрочем, я вообще очень люблю цветы.
Значит, он будет дарить их каждый день. Каждый, без исключения.
Ещё через час, уже за полночь, Сан желает сонной Умути спокойной ночи, глупо улыбнувшись тому, что Бёль решила спать на привычном месте, а не с привычным человеком.
Сон никак не идёт. Почти до рассвета Сан прислушивается к абсолютно новой тишине, едва разбирая звук её мерного дыхания, и всё улыбается, как юный-юный идиот, встретивший ожившую богиню из сказки.
Проснуться приходится часов в семь, потому что спать при наличии голодной дочери невозможно.
— Как она? Хорошо спала? — Сан спрашивает, сев на пол рядом с миской, которую только что наполнил ароматным кормом, и глубоко зевает. — Везёт тебе быть кошкой, можешь находиться с ней рядом.
— Мяк, — соглашается Бёль, а потом ласково бодает папу, словно поддерживая.
Умути просыпается после одиннадцати, выглядит помятой и несчастной, просит обещанный кофе и двойную дозу аспирина, почти час проводит в ванной, и к завтраку выходит уже с уложенными волосами и с лёгким свежим макияжем.
Если бы только Сан посмел сейчас взять камеру, хотя бы достать телефон, чтобы сделать пару кадров этого чуда… Но её уверенность в том, что он безопасен куда важнее, так что приходится отказаться от этого желания.
В офисе Умути ждёт новый букет алых роз, наверное, немного пафосный, но Сан слишком плохо соображал с утра, чтобы выбирать. Через прозрачную стену в кабинет он любуется её немного растерянной, но почти счастливой улыбкой, когда она смотрит на цветы.
୨୧ ⏔⏔⏔⏔♡⏔⏔⏔⏔ ୨୧୨୧ ⏔⏔⏔⏔♡⏔⏔⏔⏔ ୨୧
Кристофер встречает его у выхода из офисного здания где-то в середине октября, когда начавшийся ещё утром дождь постепенно превращается в ливень, просто встаёт рядом и молча покачивается с пятки на носок, словно ждёт какого-то сигнала, чтобы начать говорить. Сан чувствует лёгкое смущение. Но, при этом, и симпатию, не столько профессиональную, сколько человеческую.
— Хотите в очередной раз сказать, что у меня нет никаких шансов и я зря стараюсь её очаровать?
— Да нет… Кажется, нет.
Наконец, Кристофер поворачивает голову и улыбается, такой дурашливой, живой, подростковой улыбкой.
— Я знаю её довольно давно, если хотите знать. А ещё, помню не меньше десятка безнадёжных бедняг, что за ней ухаживали. Серьёзные, скажу я вам, обеспеченные мужчины, и все как один вызывали в ней только раздражение. А к вам она благосклонна, понятия не имею, почему.
Сан чуть не закашливается от этой информации, и сердце его глупое щемит в груди от суеверного страха и волнения, которое накатывает, как цунами.
— Эм… Но… Позвольте спросить, для чего вы мне это говорите?
Кристофер почти весело пожимает плечами:
— Сам не знаю. Не хочу укреплять ваши надежды, потому что Мути действительно не простая, она до крайности принципиальна, но… Но она стала намного мягче с тех пор, как вы стали за ней ухаживать. И знаете, она каждый раз смотрит на цветы от вас точно с таким же выражением лица, с каким Феликс десять лет назад смотрел на цветы от меня. С такой же растерянной, но нежной улыбкой. Я вовсе не хочу сказать, что она сдастся, но, знаете, ей очень дорого ваше внимание. Поэтому, пока вам будет хватать сил и желания, пожалуйста, продолжайте, ладно?
Сан удивляется ещё сильнее. Сюр какой-то, пьяный сон. Но, даже если этого разговора просто не может быть, он всё равно отвечает, как есть:
— В таком случае, я прекращу только когда умру. И то не факт.
Кристофер смеётся очень хорошо. Как гордый старший брат.
— Тогда, я просто пожелаю вам удачи. Удачи и упорства.
А ещё через пару дней, прилично опоздав на совещание, потому что до утра пил с лучшим другом, Сан отчаянно старается держать глаза открытыми, пока Кристофер озвучивает задачи на ближайшие две недели, часть которых относится к нему лично: на обложке ноябрьского номера должен быть Хван Хёнджин, который сейчас находится в Японии. Поэтому придётся отправиться в Токио на несколько дней для съёмки.
Сан кивает, нисколько не выдавая того, что не понимает толком, о чём идёт речь: абсолютно пустая голова гудит как медный чан, в который уронили горсть камней.
Когда Сан пьёт крепчайший кофе после совещания, тщетно пытаясь прийти в себя и осознать срочную командировку, замечает пристальный взгляд Умути, которая направляется в офисный кафетерий. И взгляд этот кажется Сану тяжёлым и тревожным. Настолько, что он идёт следом и осторожно встаёт у столика, за которым она сидит в компании Като Хару.
— Добрый день, миле… простите, мисс Умути. Добрый день, Хару.
Умути хмурится, глядя на него снизу вверх, и вдруг задаёт вопрос, от которого Сан впадает в ступор. Особенно, если учесть, что они не наедине, вопрос звучит особенно смущающе и почти неуместно:
— Сан, у вас что-то случилось? Или я вас чем-то обидела?
Её голос сейчас звучит так, словно он — один из тех идиотов, что приводят её в ярость, превращая из богини в дьявола. Сан ёжится и смотрит растеряно.
— Почему? Вовсе нет, конечно, нет. С чего вы так подумали?
Хару переводит взгляд с Умути на Сана и обратно, словно любопытный зритель в кинотеатре. Умути же приподнимает бровь, расправляет плечи и чуть задирает подбородок — злится.
— Да что вы? И чем, в таком случае, я заслужила вашу немилость?
Сан теряется окончательно, и уже готов вымаливать прощения. Знать бы только, за что. Нет, он много раз слышал, что перед женщиной нужно извиняться в любом случае, и знать о причине её раздражения вовсе не обязательно, но всё же хотелось бы понимать.
— Мисс Умути… я не понимаю.
Она поворачивается на стуле, медленно кладёт ногу на ногу (чёрные сапоги на широком высоком каблуке заставляют невольно подумать о черепно-мозговой травме), и смотрит так, словно Сан — не человек вовсе, а нечто противное и ползучее.
— А я не понимаю, где мои цветы? Сегодня я пришла в офис и обнаружила полное, Сан, абсолютное отсутствие нового букета. Что, уже надоело?
Сан трёт шею так, словно на ней затягивается удавка. Коктейль из противоречивых чувств, от ликования до ужаса и возмущения, на несколько секунд лишает дара речи.
— Простите… Не надоело! Пожалуйста, не злитесь, у меня ужасное похмелье, я всю ночь пил с лучшим другом, проспал всё на свете и просто не успел. Я обязательно исправлюсь, клянусь!
Хару бессовестно смеётся в кулак, чем ещё больше смущает беднягу Сана, итак чувствующего себя как перед расстрелом.
— А вы не в курсе, что не стоит напиваться в середине рабочей недели?
— Простите, я виноват, но я исправлюсь, обещаю. Пожалуйста, только не думайте, что я устал или что-то в таком роде.
Просверлив в своём верном почитателе ещё пару зияющих дыр раздражённым взглядом, Умути, словно нехотя, меняет гнев на милость, делает короткий взмах изящной ладонью и благосклонно кивает.
— Хорошо. Но в следующий раз я уже не поверю. Когда вы улетаете?
Сану, слава богам, хватает благоразумия не переспросить, куда.
— Думаю, сегодня вечером, если будет удачный рейс. В крайнем случае завтра утром.
— В таком случае, я жду от вас идеальных снимков. Не расстраивайте меня, Сан. Я искренне надеюсь, что вы отличаетесь от тех бесполезных идиотов, что вечно делают мне нервы.
Сан торопливо кивает, но зависает на несколько секунд. Потому что она прекрасна. Даже злая, даже высокомерная, наглая и опасная, она прекрасна до спазма в груди. Кали, не меньше.
Он заказывает букет сразу, как отходит от её столика, и, прежде чем поехать домой собирать вещи в поездку, дожидается курьера с облаком белоснежных гипсофил в нежно-розовой бумаге.
Получается найти билет на вечерний рейс, и Сан спешит в аэропорт, кое-как собрав технику и немного сменной одежды. Сидя в такси, везущему его по загруженным улицам никогда не спящего города, он делает заказ в уже родном цветочном салоне, что находится напротив офиса, на несколько дней вперёд. Похмелье всё ещё лишает возможности соображать, поэтому он просит менеджерку самостоятельно подобрать цветы и оставляет более чем приличный депозит.
За несколько минут до того, как Сан включает режим «в самолёте», Умути пишет одно короткое слово «прощён», и он прикусывает губу, чтобы не застонать в голос от глупого и слишком яркого восторга.
Она не просто могла бы вить из него верёвки. Она уже превратила его нервы в пару десятков метров отличного крепчайшего каната, и, кажется, не собирается останавливаться.
Главное, не обольщаться. Скорее всего, ей просто нравится его внимание, лишаться которого она не намерена, но и подпустить воздыхателя ближе вряд ли захочет.
Съёмки проходят не так легко, как хотелось бы — у Хёнджина слишком плотное и подвижное расписание, которое меняется чуть ли не каждый час, и Сану приходится задержаться на лишних два дня, чтобы сделать свою работу. В целом, он не против, зная, что Уён, второй лучший дружочек, достойно ухаживает за Бёль, но на шестые сутки невозможность увидеть Умути хотя бы мельком, буквально низвергает в пучину отчаянья и такой острой тоски, что хоть волком вой.
Вернувшись, наконец, в Сеул, Сан даёт себе буквально пару часов на отдых, но около шести вечера едет в офис, чтобы показать Мамочке снимки лично. Какой-никакой, а повод увидеть её. Как бы это ни было глупо и наивно — он ужасно, просто ужасно сокучился, так и не осмелившись написать лично.
Говорят, что даже бессмертного героя может убить самая незначительная мелочь.
Когда Сан выходит из машины, у входа в здание он видит Умути, особенно прекрасную, особенно красивую, особенно элегантную и утончённую в приталенном пальто песочного цвета, с забранными за уши волосами, естественно, на шпильках. Она смеётся, изящно прикрыв рот пальцами с практически скромным маникюром, и это кажется Сану особенно странным, чужеродным и неправильным.
Таким же чужеродным и неправильным, как представительного вида немолодой мужчина, который держит её под руку и гордо улыбается, явно только что её рассмешив.
Что-то обрывается в груди. В целом, ничего особенного, если бы не слова Кристофера Бан Чана о том, что она всегда вот таких вот «папиков» отшивала. А тут буквально светится, чёрт бы побрал их обоих.
Умути замечает его, и даже удостаивает лёгкого кивка, заменяющего приветствие, но тут же всем естеством возвращается к спутнику, который привлекает её непозволительно близко к себе, а после помогает сесть в машину, припаркованную практически у самых дверей.
Что-то чёрное разрастается в груди. Что-то чёрное, липкое, вязкое и ядовитое. Наверное, именно так ощущается разбитое сердце. Или отчаянье. Или жгучая ревность.
Сумка, висящая на плече, становится мёртвым грузом, тяжёлым камнем, что тянет утопленника на дно, лишая шансов выплыть. В сумке этой лежит скромная крафтовая коробка, за которую позавчера он отдал почти шестьдесят тысяч йен, промучившись с выбором добрых два часа.
Сейчас Сан чувствует себя самым глупым, безнадёжно глупым и наивным мальчишкой, и от этого чернота в груди становится ещё чернее.
В коробке лежит пара дизайнерских красных кед. Чтобы она могла сменить утомляющие неудобные шпильки в любой момент. Чтобы ноги не болели. Чтобы ей было комфортно.
Кеды, чёрт возьми. Кеды.
Сан смеётся над самим собой, таким жалким и наивным дурачком. Она винила его в том, что ему надоело, но, на деле, надоело ей. Что вовсе не удивительно, если хотя бы на метр спуститься с небес на землю и дать себе труд вспомнить, кто есть кто и где чьё место.
Всё же он заходит в офис, поднимается на третий этаж, прекрасно зная, что она не запирает кабинет, и, не включая свет, ставит коробку на стол. Потом берёт листок для заметок, ручку, и пишет «если вы устанете от туфель, миледи», кладёт записку на коробку и уходит.
Сан, уже третий час, всё никак не может решить, выпить ему одному, позвать Юнхо для поддержки, или вовсе не пить. В его кармане вибрирует телефон. На дисплее белым выведено заветное «миледи», и сердце в глупой груди пропускает удар.
Сан всё же принимает вызов коротким, почти сдержанным «да?», и прикусывает губу, потому что её голос звучит неуловимо печально.
— Заберите меня, пожалуйста, Сан. Я ужасно устала, настроение ни к чёрту.
Делается ужасно обидно, и вместо самого Сана говорит его внутренняя чёрная чернота:
— Кажется, у вас есть личный водитель. При чём тут я? Или ваш кавалер может отвезти вас куда угодно.
Кажется, Умути удивлена. Действительно искренне удивлена таким ответом.
— Ревнуете?
— Не имею права.
— Ревнуете.
— Какая разница?
Она молчит несколько тяжёлых секунд, в которые Сан жмурится до звона в ушах, чтобы оставаться относительно спокойным. Но не получается, потому что она снова, снова берётся на его и без того натянутые нервы своими хрупкими пальчиками, и тянет их как вожжи. И голос её тих, почти умоляющ.
— Сан… У вас очень удобный матрас. Вы, безусловно, ляжете на диване, я смогу просто выспаться. А утром вы сварите мне кофе, накормите завтраком и отвезёте куда угодно…
Она повторяет слово в слово его предложение, словно заучивала наизусть.
И Сан ломается, буквально пополам. Потому что он обещал быть ей верным. Потому что он и есть, и не отступится, особенно вот сейчас, когда он ей нужен. Пусть и лишь как функция.
Он обречённо вздыхает, трёт переносицу и оставляет всякую гордость.
— Куда мне приехать?
— Спасибо, — тише тихого говорит она, заветная, любимая, хрупкая, жестокая. — Спасибо, Сан.
Она оказывается абсолютно трезва, абсолютно вымотана и тиха, как мёртвый лес. Просто садится на переднее пассажирское, пристёгивается и осторожно, коротко улыбается.
Сан тоже молчит, просто трогает с места и ни на мгновение не отводит взгляда от дороги. Умути пахнет дикой розой, гвоздикой и ладаном: тяжёлый, массивный аромат, он давит на плечи и отзывается в груди какой-то невысказанной тоской по не случившемуся.
Бёль встречает её с приветливо поднятым хвостом, но понимает что-то и встаёт за Сана, словно прячется за ним. И просто наблюдает, как Умути снимает сапоги, медленно расстёгивая молнию, как аккуратно вешает пальто на вешалку, как неловко поправляет волосы.
— Принесу вам свежее полотенце, — глухо говорит Сан, — и перестелю постель.
Но не успевает сделать и шага: её узкая ладонь тревожной ласочкой ложится на его локоть и чуть сжимается.
— Подождите, пожалуйста.
Он вопросительно хмурится, потом смотрит на её руку: ломкие хрупкие пальцы, изящные тонкие кольца, аккуратные нюдовые ногти.
— Вы всё очень неправильно поняли, Сан. Так неправильно, что мне хочется обидеться, хотя обижаться в праве именно вы.
— Вы не должны оправдываться.
Она снова молчит, он смотрит на неё и старается ровно дышать.
— Вам так нравится в меня играть? Играйте, миледи, я сам вам это позволил, уже давно. Но, если вам хватит милосердия, вспомните, пожалуйста, что я тоже живой человек. И у меня есть сердце.
Умути кривится, словно ей стало больно, но не отпускает его руки, только смотрит в сторону.
— Я всё объясню. Пожалуйста, дайте мне объясниться.
Сан всё ещё считает, что в этом нет никакой необходимости, но отказать ей не смеет, соглашается кивком головы.
— Позволите остаться?
— Разве не вы сами решили выспаться и получить утренний кофе?
— Как же вы на меня злитесь, господи. Кажется, на меня никто никогда так не злился.
— Да не злюсь я, — Сан сдаётся, опускает плечи, жалко улыбается, проклиная себя за слабость перед ней. — Просто стараюсь не обольщаться, как мне и советует всё ваше окружение.
Она слушает, всё сильнее опуская голову, и вдруг… сильная, почти стальная, смелая, несгибаемая — всхлипывает. И всё же отнимает ладонь от его локтя.
Сан вздрагивает всем телом, когда слышит этот тихий всхлип. Эту крохотную, слишком человеческую для неё слабость, которую она принесла ему. Ему! Не домой, не тому мужику, не Кристоферу, не кому-то ещё, а ему! Крохотную слабость и огромное доверие.
— Миледи… Он вас обидел?
Умути прикусывает губу и коротко отрицательно качает головой.
— Можно мне переодеться? Я обещаю всё вам объяснить, но я хочу это снять. Ещё с утра перетянула корсет, дышать невозможно. И ноги гудят от каблуков. Господи, я так устала сегодня.
И Сан сдаётся. Просто кивает, ведёт в свою спальню, бережно достаёт из шкафа, в котором выделил целых три полки под оставленные ей вещи, аккуратно сложенную пижаму, кладёт её на кровать, и делает шаг к двери.
Но Умути оборачивается и улыбается жалко-жалко, виновато даже.
— Помогите, пожалуйста.
Сан смотрит во все глаза, смотрит, как она плавно, словно в замедленной съёмке, поворачивается к нему спиной, отводит золотистые волосы от шеи, наклоняет голову и замирает так.
А потом выговаривает тихо-тихо, тихо-тихо:
— Я не расшнурую сама…
୨୧ ⏔⏔⏔⏔♡⏔⏔⏔⏔ ୨୧୨୧ ⏔⏔⏔⏔♡⏔⏔⏔⏔ ୨୧
Он прикасается к ней впервые, к её хрупким плечам, таким тонким, словно отлитым из фарфора. Затаив дыхание, смирившись с тем, что это сон, молясь о том, чтобы не проснуться, он осторожно касается её плеч, широких шёлковых бретелей, скользит пальцами чуть ниже, к лопаткам, ловит концы туго затянутой ленты, и тянет их, распуская первый узел.
Это таинство, это обряд, становящийся центром его вселенной, настолько значимым, что он слышит шелест этих лент, холодных и нежных под пальцами.
Она стоит, замерев, склонив голову, и грудь её медленно поднимается и опадает под плотной тканью, вжимающейся в светлую тонкую кожу.
Она пахнет розой и ладаном, табаком и тревогой, невыплаканными слезами, усталостью и едва уловимым домашним теплом.
Она стоит, склонив голову и ждёт, дышит медленно и неслышно, как дышит тот, кто боится спугнуть не случившееся, не должное случиться, но заветное.
В комнате темно, её хрупкую фигурку вычерчивает из темноты свет из коридора, жёлто-медовый, как локоны её волос.
Сан любит её так невыносимо сильно. Так огромно и безнадёжно любит.
Он осторожно, несмело подцепляет первое перекрестье лент, мягко тянет, ослабляя хватку корсета, надетого на голое тело, потом следующее и следующее, пока из её груди не вырывается шумный вздох облегчения. Но она, всё так же недвижима, не прерывает это таинство, не прекращает его близости, не нарушает тонкой, ажурной тишины между ними, в которой, кажется, тонет весь внешний мир.
Сан, не смея дышать, спросить, остановиться, выпускает ленты из петель, пока бордовый плотный шёлк не соскальзывает ей на руки, обнажая тонкую спину с розовыми следами от швов. Сейчас она вся кажется ему такой крохотной, такой невесомой, почти бумажной, почти напуганной, робкой, но живой, по-настоящему живой.
Не сводя глаз с её волос, не смея и дальше смотреть ниже, он, как зачарованная играющей дудочкой кошка из старинной сказки, поднимает руку, едва касаясь скользит пальцами по выпирающим под прохладной кожей позвонкам, очерчивает выпирающие лопатки, что непозволительно, возмутительно, нагло! — но она не останавливает, не напоминает ему, где его место.
Всё так же плавно и тихо, она наклоняет голову в бок, обнажая длинную узкую шею, и он слышит, как она сглатывает. И откуда-то он знает, чего она ждёт, чего сейчас хочет. И пусть после он погибнет — от тоски или её гнева, но сейчас он, проталкиваясь сквозь кружево их тишины, тянется вперёд и осторожно, мягко, ласково целует чуть выше лопатки.
Умути вздрагивает, но снова не останавливает, только сильнее наклоняет голову, словно приглашая к себе новый его поцелуй.
— Я так красиво, — чуть тише выдоха произносит он, как исповедь перед казнью, — и так огромно вас люблю.
Долгожданное, выстраданное долгими месяцами признание, как клятву печатью, он закрепляет третьим поцелуем, и замирает весь, до самого нутра замирает и ничего не ждёт. Проживает этот момент, запоминает каждой клеткой.
Умути делает медленный вдох, не отстраняется и говорит словно бы невпопад:
— Вы не осуждаете Руи… Не осуждайте и меня. Пожалуйста, не осуждайте.
Сан словно бы понимает всё и сразу. И что было с ней сегодня, и почему ей так тревожно. Он проводит руками по её рукам, от локтей до плеч, а потом улыбается с отчаяньем смертника. Самого смертного в мире смертника.
— Не осуждаю. Я не в праве.
— Он предложил, как мне казалось, самую выгодную сделку в жизни: один ужин в обмен на представительство журнала на миланской премии. Он просил лишь ужин, не более.
Сан чувствует, как за секунду сердце в его груди разгоняется от едва заметного трепета до скорости пулемётной очереди.
— Он посмел вас обидеть?
— Нет.
Она вдруг оборачивается, уронив корсет на пол, и, прикрыв мальчишескую грудь руками, прижимается к нему, словно ища защиты.
— Нет, Сан. Меня обидеть не так просто, я не позволила. Знаете, почему? Нет, не из принципа. Просто я вдруг поняла, почувствовав его ладонь на своём колене, что не смогу, не посмею после смотреть вам в глаза.
Ошарашенный, обнажённый до самого сердца, он обнимает её обеими руками, укрывает от всего, что могло произойти, гладит осторожно по напряжённой спине.
— Какое вам до меня дело?
— Не говорите так.
— Я сам на всё это согласился, миледи.
Она молчит долго-долго, может пару минут, может — пару вечностей молчит, собираясь с силами, чтобы тоже признаться.
— Я… я вас боюсь. Ваших чувств. Я себя боюсь.
— От чего же? Разве я хоть раз вас обидел?
— Нет, и это самое страшное! Вы… вы же как принц из сказки. Да каждая девчонка с детства мечтает о таком, как вы, Сан. И всем вы хороши, проклятый, словно вовсе не знаете изъянов. Тем больнее будет, понимаете? Мне уже было больно, оглушительно больно, я просто не переживу ещё одного раза.
У Сана кружится голова. Он обнимает её крепче, прижимает к себе, гладит смелее по спине, по горячему затылку, покачивает, словно пытается убаюкать.
— Разве я вас предам?
— Нет.
— Тогда, чего вы боитесь, миледи?
Она не находит слов для ответа. Да и не нужен ответ, Сан и так всё понимает. Страх может быть иррациональным. Страх не будет слушать доводов.
— Думаю, вам нужно отдохнуть. Позвольте, я уложу вас. Если хотите — посижу рядом, пока вы уснёте, потом пойду на диван.
— Господи, да какого чёрта ты такой благородный?! — она сердится, вдруг забыв о формальности, но как-то невсерьёз, словно сама не знает, как реагировать. — Ты из какого века?
Сан от таких нападок теряется. Но она переходит на «ты», и это так удивительно хорошо, что он улыбается.
— А вы хотите, чтобы я начал вас лапать? Когда вы вот так уязвимы, когда вы напуганы и растеряны, вы хотите, чтобы я повёл себя как мудак?
— Это хотя бы было бы понятно.
— Какая же вы странная… Простите, пожалуйста, миледи. Простите, что я не мудак.
Она отстраняется, снова поворачивается спиной.
— Отвернись, мне всё же надо переодеться.
Сан отворачивается, даже глаза закрывает, пока она снимает брюки и надевает пижаму.
— Мне нужно умыться.
— Я закрыл глаза и не смотрю.
Он так и стоит, стойким оловянным солдатиком, не шевелясь, пока она умывается в ванной, пока приходит в чувство. Он слышит, как её босые ноги касаются ламината, как она тихо желает спокойной ночи Бёль, как юркает под одеяло.
— Я не перестелил…
— Не страшно. Побудешь со мной?
— Можно открыть глаза?
— Можно.
Он выключает свет в коридоре, и всё равно не смотрит, хотя темнота стала темнее, а потом осторожно садится на край собственной кровати.
— Я правда бесконечно сильно вас люблю. Даже когда вы мной играете или бьёте в самое чувствительное.
— Я сейчас заплачу. Учти, я в последний раз плакала в свой шестнадцатый день рождения.
Сан молчит, не зная, что на это ответить.
— Я вам из Японии кеды привёз. Чтобы вы могли сменить каблуки в любой момент. Они дизайнерские, ни у кого больше таких нет. Я их в вашем кабинете оставил.
Умути всё же всхлипывает, кажется, закусывает кулак, чтобы сдержаться.
— Ты совсем безумный.
— Вовсе нет. Просто забочусь о вас.
— Я же стерва.
— Нет.
— Я жестокая.
— Это маска, я же вижу.
— Сволочь ты. Сво-лочь, Сан!
— Безумно вас любящая сволочь. Хотя я и не понимаю, чем так провинился и чем заслужил такие слова.
Умути резко поворачивается под одеялом, и даже в этой кружевной темноте Сан видит, как блестят её глаза.
— Ты слишком хороший, чтобы быть настоящим. А я не умею любить, понимаешь? У меня не сердце, а сплошные осколки. Сколько лет прошло, а всё болит. Не человеком, естественно, я уже толком его не помню. Просто… просто было невыносимо.
Сан слушает, и самому плакать хочется от отчаянья.
А потом вдруг понимает, что она не гонит его вовсе, а отчаянно умоляет переубедить, уговорить, не сдаваться. Чтобы это было его, а не её решением. Даже самым сильным и независимым иногда нужно, чтобы за них решили.
— У вас замечательное сердце, миледи. Просто вы его оберегаете, и так к этому привыкли, что не замечаете, что оно почти целое уже. Разве не так?
— Не так.
— Но вы хотите, чтобы я был рядом. Вы даже за один пропущенный букет меня чуть не убили.
Она молчит, в этот раз действительно долго молчит, глядя на него через темноту и тишину. А потом выдыхает тише тихого:
— Мне нужно время.
И он отвечает ничуть не громче:
— Я буду ждать столько, сколько нужно. Пока вы не скажете, что я вам надоел, я буду ждать. И буду рядом, пока позволите.
— Хватит выкать.
— Простите, я… я не могу.
Умути так дышит, словно мечется между злостью, обидой, возмущением и нежностью. И никак не может выбрать.
— Ты дурак?
— Вестимо.
— Ты вообще ничего не понимаешь?
— Кроме того, что люблю вас, признаться, кажется, ничего.
Она вздыхает так, что он невольно думает о собственной скорой кончине.
— Ты можешь просто меня обнять?
Глупое сердце в измученной груди взметается вверх, рассыпается цветным фейверком, поёт райской птицей. И он ложится рядом, поверх одеяла, и обнимает, закрыв глаза, потому что поющее сердце всё, целиком, болит от нежности и восторга, когда она устраивает голову на его плече.
И, кажется, она расслабляется.
— Поцелуешь меня, когда я попрошу?
— Поцелую.
— Будешь меня на работе звать миледи?
— Буду.
— Цветы будешь сам дарить, а не через курьеров?
— Обещаю.
— Хорошо.
А потом, после нового молчания, всё ещё маленькая и хрупкая, но постепенно отогревающаяся, говорит:
— Сан, мне действительно нужно время. Руи вот говорит, что ты… что я… что я должна тебе довериться. А она вообще никогда не ошибается.
— В таком случае, может, вы к ней прислушаетесь, миледи?
— Знаешь, как меня называют самые близкие люди?
— Как?
— Ума. Это Хён придумал, лет сто назад.
— Звучит очень тепло и ласково. Мне очень нравится.
И опять она вздыхает так, словно вот-вот укусит.
— Ты вообще намёков не понимаешь?
Сан правда не понимает. Настолько не понимает, что поднимает голову, чтобы на неё посмотреть.
— Нет. Вы же говорите, что вам нужно время. Миледи, ну что я делаю не так?
— Отпусти.
Она, изогнувшись гибкой кошкой, садится, скрестив ноги, позволяет одеялу соскользнуть вниз, и долго-долго смотрит, как он от непонимания и смущения едва не горит.
— Ты будешь уже смелее? Я не экспонат в музее, чтобы на меня не дышать. Время мне действительно нужно, но, твою мать, Сан, сделай выбор за меня. Я заебалась всё сама решать, выбирать, указывать, кому что сделать и контролировать. Ты относишься ко мне как к принцессе, так дай мне побыть принцессой!
Ругается, но вовсе не злится. Такая хорошенькая, такая красивая, такая трогательная. И такая уставшая.
— Поцеловать?
— Наконец-то, господи боже блять.
— Никогда не думал, что меня приведёт в такой восторг девушка моей мечты, матерящаяся, как портовый нищий.
У неё губы мягкие-мягкие, тёплые и податливые, хотя она явно смущена, когда он целует.
— Я так тебя люблю, — выцеловывает он, снова обнимая. — Безумно тебя люблю. И больше никаких сомнительных свиданий, хорошо? Потому что я, на самом деле, нечеловечески ревную.
— С чего бы? — улыбается она, позволяя целовать, целовать, целовать, целовать. — Мы что, встречаемся?
На мгновение растерявшись, Сан быстро берёт себя в руки и отвечает именно то, чего она от него ждёт:
— Конечно. Разве можно целоваться с кем попало?
୨୧ ⏔⏔⏔⏔♡⏔⏔⏔⏔ ୨୧୨୧ ⏔⏔⏔⏔♡⏔⏔⏔⏔ ୨୧
На утренней летучке в понедельник Умути принимает букет восхитительных гортензий прямо из его рук и подставляет щёку под поцелуй, совершенно не обращая внимания на удивлённые и смущённые взгляды присутствующих. Просит Хару поставить цветы в воду и, как ни в чём не бывало, начинает план на неделю. Но Сан видит лёгкий довольный румянец на её щеках.
А ещё, он видит, как Кристофер Бан Чан ему подмигивает и улыбается с гордостью.
А как не улыбаться тому, кто растопил сердце Королевы-девственницы? Растопил и вылечил.
OWARI
