Но без тебя мой мир горит в огне

      — Ваше преосвященство..?       Британский акцент уже давно не резал слух Кошона. Вот только... Он надеялся еще когда-нибудь снова услышать этот акцент в других словах, произнесённых другим голосом.       — Проходите.        Посол проскользнул в кабинет, с отточенной вежливостью врага опустившись на колено и коснувшись губами алой перчатки.       — Мой маршал приказал доставить вам послание в том случае, если он погибнет во время сражения.       Значит, предчувствие не обмануло. За минувшие годы седеющий епископ научился держать лицо. Замершее в груди сердце и холодный взгляд. «Твой маршал»... Глупец. Знал бы ты... Знал бы, для кого Джон Тэлбот действительно навсегда останется «моим маршалом». Никакая присяга не имеет значения — эта смертельная тишина в груди сейчас громче любых клятв. Ведь ты же не поймёшь, мальчишка-посыльный... Не разглядишь в холодном взгляде епископа задушенный крик.       — Не тяните время. У меня есть дела поважнее переговоров с врагом. Тем более — с мёртвым врагом.       Посыльный поспешно поднялся и вынул из внутреннего кармана письмо с печатью. Кошон слишком поздно поймал себя на мысли, что нужно поднять отяжелевшую вмиг руку и принять протянутый конверт. Юноша-британец опустил письмо на край стола и, раскланявшись, вышел, притворив за собой дверь.       Удаляющиеся шаги стихли в глубине коридора. Вот и всё. Какая это, должно быть, победа для Франции... Британский Ахилл наконец получил свою стрелу в пятку. Грешно ли троянцу думать, что лучше бы пал Илион..?        А «троянец»-то, кажется, тоже со стрелами в ногах... Иначе почему так трудно сделать два шага до края стола? Стрелы в дрожащих руках, стрелы в застывшем сердце, стрелы в раздираемых внутренним огнём лёгких.       На письме нет пятен крови. Наверное, маршал отдал письмо перед битвой, а не потащил с собой в самое пекло. Но как хочется думать, что всё это ошибка, что он просто потерял сознание, и поэтому белоснежная страница не покрыта сплошь пятнами цвета ржавчины...       Доброго дня, святейший епископ. Если вы еще не растеряли свою веру — я имею полное право считать этот день добрым, верно? Хотя кто знает, заслуживаю ли я рая... Маловероятно. Оставляю эту религиозную дилемму на ваше рассмотрение. Что ж... Я просто тяну время. Слишком долго мы его тянули, не правда ли? Если это письмо окажется в ваших руках, значит, я всё же трус. Погиб, наверное, в бою, со всей наглостью, которую вы мне приписываете, и со всем героизмом, который я сам себе приписываю, швыряясь в ваших соотечественников оскорблениями. И всё же — трус. Иначе вам пришлось бы слушать мою исповедь, глядя мне в глаза, а не на криво нацарапанные пером строчки.       Пожалуй, у меня есть оправдание. Даже... Тринадцать оправданий. Одиннадцать маленьких наследников, одна могила на английских землях и одна женщина, которую я слишком часто предавал. Но знаете... Я никогда не писал своим оправданиям стихов. Да и глупо ведь начинать? Английский маршал, вояка до последней капли крови... Не судите строго. Если ваш Рай или ваш Ад всё же где-то есть — придержите досаду на мой скудный литературный опыт до нашей следующей встречи. Я вас дождусь, Пьер.       Небо посылает испытание...        Седеющий французский епископ давно научился держать лицо. Беззвучно задыхаться от слёз он тоже научился. Самым громким звуком в кабинете остался приглушённый ковром удар слетевшей с головы на пол митры.       Я верну себе веру, мой маршал. Верну, чтобы однажды обрести в Аду наш собственный Рай.