Эндюренс

Утро в Гриффиндорской башне: глухой грохот, когда кто‑нибудь вываливался из кровати, и матюки, которые следовали сразу за этим. На седьмом курсе к этому добавился привычный фон тревоги — шёпот про экзамены, расписания консультаций у Макгонагалл и чьи‑то робкие обсуждения того, что будет «после». Ремус проснулся ещё до рассвета от тянущего в животе ощущения, которое всегда приходило за пару дней до полнолуния. Тело словно становилось чуть теснее, кожа — слишком чуткой к прикосновениям, к запахам, к жёсткости простыней. Он некоторое время лежал тихо, слушая ровное сопение Питера на соседней кровати, ленивое переворачивание Джеймса и почти беззвучный выдох, с которым Сириус обычно переваливался на другой бок. Запахи были знакомыми, успокаивающими: тёплое, травянистое облако Джеймса, немного затянутое сладковатой ноткой ночной кухни; более резкий, прохладный аромат Сириуса и почти нейтральная, чуть влажная нота Питера, похожая на прохладный каменный подвал, в котором хранят картошку. Всё нормально, — привычно сказал себе Ремус. — Зелье держится. Ты пахнешь как бета. Ты почти забыл, как пахнешь на самом деле. Он осторожно втянул воздух, проверяя и почувствовал то, от чего внутри нехорошо сжалось: что‑то едва уловимое, как статическое электричество перед грозой, но направленное внутрь него самого. Ремус протянул руку под подушку, нащупал пальцами знакомую прохладную поверхность маленькой фляжки и убедился, что она на месте. Зелье подавления было густым, вязким, с металлическим привкусом на языке и лёгким покалыванием под кожей. Но последние недели он всё чаще ловил себя на мысли, что ему приходится пить его чаще, чем раньше. Слишком рано, — нахмурился он, глядя в полумрак. — До течки ещё… должно быть время. Это просто полнолуние. Просто напоминание, что ты чудовище. Не драматизируй. Он сел, аккуратно, чтобы не скрипнула кровать, и потянулся к ногам, разминяя мышцы. Тело отозвалось лёгкой ломотой — напоминание о прошлых полнолуниях, о дряхлой хижине, о холодном деревянном полу под лапами. — Ммм… — простонал с соседней кровати Джеймс. — Если ты сейчас встанешь и начнёшь быть продуктивным до завтрака, я официально лишу тебя права на жалобы. — Я и так не жалуюсь, — тихо ответил Ремус. — Это ты всё время жалуешься. — Это часть моего шарма, — сонно сообщил Джеймс, не открывая глаз. — Умение страдать громко и эффектно. С дальнего края комнаты что‑то невнятно пробормотал Сириус, зарываясь лицом в подушку. — Слышал? — Джеймс чуть приподнял голову. — Он согласен. — Он храпит, Джеймс, — сухо заметил Ремус. — Это не значит, что он с тобой согласен. — Я всегда с ним согласен, — отозвался Сириус глухо, не поднимая головы. — Особенно когда речь идёт о моей гениальности. В его голосе ещё остался ночной хрип — чуть более низкий, мягкий, чем днём. Ремус поймал себя на том, что задержал вдох, прежде чем позволить себе снова дышать в полную силу, и тут же мысленно одёрнул себя. Перестань. Это просто Сириус. Просто альфа. Просто аромат, который ты знаешь с двенадцати лет. Он поднялся, взял со стула мантию, стараясь не смотреть в сторону чужих кроватей, хотя взгляд всё равно цеплялся за тёмные волосы, растрёпанные по подушке, и руку, свесившуюся на пол. Рука Сириуса чуть дёрнулась, пальцы сжались, будто тот пытался ухватить во сне что‑то ускользающее. Ремус отвернулся.

***

Плотный день, полный трансфигурации, ЗОТИ, зельеварения и бесконечных напоминаний о важности «вашего будущего», выжал студентов так, что даже самые буйные на время притихли. Но у Мародёров на вечер был свой план. — Всё, народ, — объявил Джеймс, когда они втроём (Питер плёлся следом, зевая) поднялись по лестнице в мужское крыло. — Официально объявляю: сегодня мы не думаем о Ж.А.Б.А. ни секунды больше. — Ты никогда о ней не думаешь, — заметил Ремус, опуская сумку у своей кровати. — Именно, — ухмыльнулся Джеймс. — В стабильности — сила. — В стабильности — твоя глупость, — уточнил Сириус, хлопнув его по плечу. — Но в одном Сохатый прав, — добавил он, повернувшись к Ремусу. — Сегодня вечером — ничего серьёзного. Только эксперименты. — Уточни, пожалуйста, — осторожно сказал Ремус. — Какие именно. Сириус с Джеймсом переглянулись. — Очень важный раздел магической теории, — торжественно начал Джеймс. — Применение нелегальных картографических чар для воспитания ответственных граждан волшебного общества. — И немного практической трансфигурации, — подхватил Сириус. — В целях исследования альтернативных форм существования. — То есть вы снова собираетесь… — Ремус устало провёл рукой по лицу. — Рисковать отчислением? — Это называется «работать над нашим наследием», — важно сказал Джеймс. — Представь: через сто лет кто‑нибудь откроет старый сундук и найдёт в нём… — Кричалку орущую «не повторять»? — предположил Ремус. — Нашу карту, — глаза Джеймса вспыхнули. — И скажет: «Вот это были легенды». Ремус хотел сказать, что через сто лет вряд ли кто‑то будет помнить их поимённо, но промолчал. Они и так были слишком громкими с их проделками. Где‑то глубоко внутри он всегда боялся, что если на них направится слишком много света, то кто‑то заметит и его тень. Комната была окутана мягким свечением нескольких парящих свечей. На столе — расстеленный старый свиток пергамента, истыканный чернильными пометками, где‑то прошитый заметками на полях, с отработанными линиями коридоров и лестниц Хогвартса. На отдельном клочке, смешно поджатом с одного края, чернели слова: Нос Луны, Хвост, Дворняга и Рогатый — зачёркнуто. Чуть ниже: Хвост, Лунатик, Бродяга и Сохатый. Ремус каждый раз, видя это, вспоминал четвёртый курс. — Всё ещё считаю, что «Нос Луны» недооценено, — задумчиво сказал Сириус, проводя пером по одному из коридоров. — Поэтично. Загадочно. — Звучит так, будто с нами в команде сырная мышь, — фыркнул Джеймс. — «Лунатик» лучше. — Я вообще не уверен, что хочу, чтобы меня вечно ассоциировали с моими… ночами, — тихо заметил Ремус, усаживаясь чуть в стороне, с книгой в руках. Он не собирался читать — слишком хорошо знал себя, чтобы поверить, что сможет сосредоточиться на «Истории магических существ Британии», пока на расстоянии вытянутой руки Джеймс и Сириус творят что‑то, что потенциально может взорваться. Но книга была привычной защитой: если руки заняты и глаза скользят по строчкам, легче делать вид, что ты не часть того, что происходит. — О, прости, — Сириус тут же поднял взгляд. — Я не то имел в виду. Просто… мне нравится, что у каждого из нас есть что‑то… мм… — Вопиющее, — подсказал Джеймс. — Уникальное, — поправил Сириус. — И да, вопиющее тоже. Он улыбнулся — немного виновато. Ремус опустил взгляд в книгу, хотя строчки перед глазами всё равно расплывались. Если бы ты знал, насколько «уникален» я, — подумал Люпин. — То для общего слова понадобилось бы подумать подольше. — Ладно, — хлопнул в ладони Джеймс. — Вернёмся к делу. Смотри, Сириус, вот здесь мы всё ещё теряем пару секунд, когда лестница меняет направление. Если привязать к перилам дополнительный маркер, карта должна подстраиваться быстрее. — То есть ты предлагаешь лезть туда ещё раз? — уточнил Питер, с сомнением глядя на чертёж. — Это называется «научный интерес», — отмахнулся Джеймс. — Не трусь, Хвост. — Я не трус, — буркнул Питер. — Просто у меня, в отличие от вас, есть инстинкт самосохранения. — Ладно, — вмешался Ремус, не поднимая головы. — Если вы опять собираетесь ползать по коридорам после отбоя, хотя бы не забывайте, что перестраивать карту нужно под Мантией, и в коридоре, а не тут. В прошлый раз вы пролили чернила на кресло у камина, и Макгонагалл долго выбирала, кого бы из нас в него трансфигурировать. — О, — Джеймс расплылся в довольной улыбке. — Он участвует. — Я не участвую, — автоматически сказал Ремус, чувствуя, как его плечи чуть напряглись. — Я просто не хочу, чтобы вас отчислили. — Мародёры без тебя — не Мародёры, — легко бросил Сириус. — Ты наш мозг. И совесть. И иногда тормоз. — Боюсь, моей совести не хватит даже на тебя, Сириус, — сухо ответил Ремус. Блэк вдруг наклонился вперёд, опираясь локтями о стол, и посмотрел на него внимательнее. — Слушай, Лу… Рем, — он всё ещё иногда запинался на прозвище. — Ты в последнее время стал ещё тише. Вчера на пире сидел, как будто уже сдаёшь Ж.А.Б.А. с Дамблдором в экзаменаторах, сегодня — тоже. — Это называется «ответственный подход к учёбе», — заметил Ремус. — Попробуй как‑нибудь. — Не уходи от темы, — вмешался Джеймс, но голос у него был мягкий. — Серьёзно, Рем. Всё окей? Он ненавидел эти вопросы. Не потому, что Джеймс или Сириус не имели права их задавать, — как раз наоборот. Они были единственными, кто имел. Именно поэтому каждое «ты в порядке?» звучало как тест, который он мог провалить в любую секунду. Если он скажет правду — целиком — то это их дружба закончится, а он так старался, чтобы её сохранить. — Я просто устал, — сказал он, заставляя себя поднять взгляд и улыбнуться. — Полнолуние скоро, зелья, расписание, Макгонагалл решила, что на седьмом курсе мы должны уметь трансфигурировать всё в ... во всё. Ничего нового. — Можем взять часть работы по карте на себя, — сказал Сириус. — Ты не обязан всё время спасать наши задницы. — Я не… — он хотел сказать «не спасаю», но во рту вдруг стало сухо. Внутри что‑то дёрнулось — не так, как перед оборотом, а иначе: как будто кожа стала слишком тонкой, а под ней шевельнулось что‑то, заинтересованное в том, как альфа обращается к нему: мягко, осторожно. Секунда — и это ощущение сменилось привычным приступом паники. Нет. Нет. Не сейчас. Мир на мгновение стал ярче: запахи ударили со всех сторон, словно кто‑то шепнул заклинание, усилив насыщенность. Аромат старого дерева, горьковатый дым из камина — и поверх этого, как новая нота в аккорде, резкая, холодная волна Сириуса. Он всегда пах так — грозой и ночным воздухом. Но сейчас в этом запахе появилась какая‑то глубина, тяжесть, от которой у Ремуса на затылке встали волосы. Он втянул воздух слишком резко — и тут же закашлялся, притворяясь, что поперхнулся. — Рем? — Сириус оторвался от карты. — Всё нормально, — хрипло сказал он. — Горло… Он поднялся слишком быстро, стул скрипнул. — Я… пойду в библиотеку. Нужно взять ещё одну книгу по магической биологии. — Сейчас? — изумился Джеймс. — Мы же… — Вы справитесь, — Ремус натянул на лицо привычную, аккуратную улыбку. — Вы же легенды. Он почти физически чувствовал на себе взгляд Сириуса, пока направлялся к двери. Только бы не вдохнуть глубже. Только бы эффект зелья не пропал. Я пил его утром, этого должно хватить. Должно. Коридоры Хогвартса вечером были немного тише, чем днём. По пути в библиотеку Ремус поймал несколько обрывков разговоров: кто‑то обсуждал домашнее задание Флитвика, кто‑то спорил о составе сборной по квиддичу, пара девушек хихикала, перешёптываясь о чьём‑то «совершенно невозможном запахе». Каждый такой обрывок темы, напоминания бил по нервам. Он шёл чуть быстрее, чем обычно, держась ближе к стене, как будто дополнительные пару сантиметров камня могли защитить от чужих ароматов. Это ещё не течка, — убеждал он себя. — Просто… преддверие. У всего есть цикл, даже если ты его постоянно глушишь. Ты справлялся раньше — справишься и сейчас. Раньше не было седьмого курса. Раньше не было такой концентрации альф вокруг, не было войны, медленно подбирающейся к их стенам, и не было серьёзных разговоров о будущем, в которых не было места для омеги‑оборотня. Он добрался до библиотеки, нырнул в знакомую полутьму между стеллажами и только там позволил себе остановиться и опереться спиной о полку. Сердце стучало слишком быстро. В висках звенело. Он закрыл глаза и сосчитал до десяти, выравнивая дыхание. — Мистер Люпин? Он резко открыил глаза. Мадам Пинс прищурившись смотрела на него поверх стопки книг. — Всё в порядке? — её голос прозвучал неожиданно мягко. — Вы выглядите… слегка бледным. — Всё в порядке, — автоматически ответил Ремус. — Просто… много учёбы. — Это хорошо, — сухо сказала она, но в её взгляде мелькнула тень понимания. — Седьмой курс не всем даётся легко. Люпин кивнул, благодарный за то, что она не стала задавать лишних вопросов, и нырнул глубже между стеллажей. Там, в самом дальнем углу, где стояли книги по магической биологии и трансформации существ, он вытащил фляжку из внутреннего кармана мантии. Руки дрожали. Рано. Но лучше так, чем… Он отвинтил крышку, вдохнул металлический запах зелья. Язык уже привык к неприятному вкусу. — Ты же знаешь, что это не выход, — тихо сказал он сам себе, прежде чем сделать глоток. — Но у тебя пока нет другого. Жидкость обожгла горло, растеклась по груди тяжёлым теплом, от которого мир поплыл, словно возвращая привычный ход вещей. Запахи вокруг тут же притупились. Он выдохнул. Стало легче — но не спокойнее. Когда он вернулся в гостиную, камин уже разгорелся, отбрасывая тёплые отблески на стены и лица студентов. Кто‑то играл в шахматы, кто‑то корпел над пергаментом с домашней работой, пара младшекурсников спорила о том, чья очередь приносить с кухни печенье. Мародёры заняли привычное место у дальнего угла гостиной, за камином. Карта была уже частично свёрнута, на столе валялись перья, чернильницы и какие‑то странные схемы, больше напоминавшие план побега из тюрьмы, чем школьный проект. — О, вот и Ремус, — объявил Джеймс, заметив его. — Мы уже начали скучать. — Ты скучал по его мозгам, — уточнил Питер. — А я — по его нормальности, которая останавливает вас двоих, когда вы творите что‑нибудь совсем идиотское. — Я всегда делаю идиотское с умом, — возмутился Джеймс. Сириус не сказал ничего сразу. Он просто посмотрел на Ремуса внимательнее, будто пытался рассмотреть что‑то, спрятанное за привычной улыбкой и аккуратно уложенными волосами. Ремус почувствовал, как в животе опять что‑то сжалось, но зелье действовало, и запахи вокруг его не волновали. Его собственный аромат снова стал бледным. — Всё нормально? — тихо спросил Сириус, когда Джеймс с Питером углубились в спор о маркерах на карте. — Конечно, — ответил Ремус, устраиваясь в кресле. — Я же сказал. Просто… библиотека. — Угу, — отозвался Сириус, но не отвёл взгляда. — Ты… — Что? Сириус чуть нахмурился, словно сам злился на себя за неточность. — Не знаю. Ты сегодня какой‑то другой. — Спасибо, это очень содержательно. — Я серьёзно, — Сириус понизил голос. — Не в смысле «ведёшь себя странно», а… Он осёкся, раздражённо дёрнул плечом. — Мерлин, забудь. Просто показалось. Ремус заставил себя пожать плечами и отвернуться. — Тебе много чего кажется. — Обычно я хотя бы понимаю, что именно, — пробормотал Сириус. Ремус повернул голову к камину, будто изучал языки пламени. Это было легче, чем выдерживать прямой взгляд. Огонь в камине пах сухими дровами и чем‑то сладковато‑дымным — может быть, остатками старых новогодних гирлянд, которые когда‑то сожгли в порыве вдохновения. Сириус чуть подался вперёд, опершись локтем о подлокотник его кресла. — Если тебя что‑то тревожит… — начал он. — Меня всегда что‑то тревожит, — мягко перебил его Ремус. — Это часть моего шарма. — Я серьёзно, — тихо сказал Сириус. И это было хуже всего. Серьёзный Сириус — редкое явление, как сгущающиеся тучи перед грозой. От него хотелось одновременно бежать и смотреть, не отрываясь. — Я тоже, — ответил Ремус, и в какой‑то степени это было правдой. — Всё… под контролем. Он осторожно, незаметно, отстранился — всего на пару сантиметров, но достаточно, чтобы их плечи больше не касались, даже через ткань мантии. Сириус заметил. Ремус понял это по тому, как тот чуть напрягся, как пальцы на подлокотнике кресла сжались сильнее. — Ладно, — сказал он после короткой паузы, — Если ты передумаешь и захочешь не быть контролем, а просто… не знаю, посидеть и побросать в Джеймса подушками исподтишка, я тут. Ремус кивнул, не поднимая глаз. От камина тянуло сухим жаром.  К полуночи гостиная опустела. Джеймс ушёл первым, объявив, что его гениальность нуждается в восьми часах сна. Питер увязался за ним, что‑то бормоча про то, что ему снится Макгонагалл с дубинкой для проверки домашних заданий. Ремус сослался на необходимость «дочитать один абзац» и остался у камина с книгой, хотя глаза слипались. Сириус тоже не спешил уходить. Он сидел в кресле напротив, вытянув ноги к огню и держась за кружку с уже почти холодным тыквенным соком. Огонь потрескивал, кидая искры в дымоход. — Я думал, — неожиданно сказал Сириус, не глядя на него, — что мы… Он запнулся, подбирая слова, что было на него совсем не похоже. — Что мы что? — осторожно спросил Ремус. Сириус пожал плечами. — Что у нас… — он поискал в воздухе подходящее слово, потом усмехнулся. — «У Мародёров нет секретов», как любит говорить Джеймс. Ремус почувствовал, как под рубашку залез холодный воздух. — Джеймс много что говорит, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Иногда он даже прав. — Иногда, — согласился Сириус. — Но я… — он наконец повернул к нему голову. — Я правда думал, что между нами четырьмя, — кашлянул он, — нет такого, чего нельзя было бы рассказать. Ремус опустил взгляд на свои руки, лежащие на коленях. Пальцы слегка дрожали от усталости. Скажи ему, — шепнул где‑то внутри маленький, отчаянный голос. — Скажи хотя бы что‑то. Не всё. Но хоть часть. — Есть вещи, — медленно произнёс он, — которые… Слова застряли в горле. Он представил, как отреагирует Сириус: смех? Отвращение? Молчание? И ещё — запах. Если он скажет это, если признается, если хоть раз позволит себе говорить о том, что происходит с его телом, — не только как с оборотнем, но как с омегой, — он будет по‑настоящему уязвим. Больше, чем под луной. — …которые легче не говорить, — закончил он, чувствуя, как внутри что‑то сжимается. — Не потому, что вам нельзя доверять. А потому, что… если вы будете знать, вы больше никогда не сможете это забыть. Сириус долго молчал. Огонь потрескивал. Где‑то наверху хлопнула дверь, кто‑то поздно возвращался в спальню. — Ты правда думаешь, что мы такие… предвзятые? — тихо спросил он наконец. — Я думаю, вы — слишком важные, — вырвалось у Ремуса. Он тут же пожалел, что сказал это вслух. Сириус чуть вскинул брови. — Это… комплимент? — Не знаю, — честно ответил Ремус. Они оба одновременно усмехнулись — немного натянуто, но всё же. — Ладно, — Сириус откинулся в кресле и допил остатки тыквенного сока. — Буду надеяться, что когда‑нибудь ты решишь, что мы достаточно… не знаю… выносливые, чтобы выдержать твои секреты. Слово «выносливые» странно отозвалось в голове Ремуса. Интересно, а какая у него самого способность выдерживать. — Посмотрим, — тихо сказал он. Сириус встал, потянулся, как кошка, и направился к лестнице. На полпути остановился, задержавшись на ступеньке. — Рем? — М? — Ты точно… — он замолчал, потом покачал головой. — Ладно. Ничего. Спокойной ночи. — Спокойной, — ответил Ремус. Он остался один у камина. Когда огонь почти догорел, и в камине остались только красные угли, Ремус наконец поднялся и тоже направился к спальне. Лестница скрипнула под его шагами. Он толкнул дверь в спальню, стараясь не шуметь. Внутри было темно, только слабые полоски луны пробивались через щели в занавесках. Запахи сна, тёплого белья, смешавшиеся ароматы альфы, беты и... Он остановился на пороге, внезапно поймав тонкую, едва уловимую ноту, которой раньше здесь не было. Что‑то тёплое, мягкое, как горячее молоко с мёдом, в которое кто‑то добавил одну каплю дикого лесного воздуха. Сердце пропустило удар. Это был его запах. Не полностью — зелье всё ещё держало нейтральный фон. Но где‑то в глубине, под слоями подавления, что‑то всё‑таки просочилось наружу. Недостаточно, чтобы любой понял. Достаточно, чтобы тот, кто спит рядом, однажды начал задавать вопросы. Ремус втянул воздух очень осторожно, почти боясь дышать. Запах смешался с альфой. Сириус спал, раскинувшись на кровати звездой. Его рубашка сбилась, одеяло почти целиком сползло на пол. От него по‑прежнему тянуло грозой, ночным небом и чем‑то дымным — привычно. Но теперь в этом запахе жила чужая тёплая нота. Его нота. Ремус почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок. Нет. Нет, нет. Так нельзя. Он тихо, почти на цыпочках, подошёл к своей кровати, стараясь не смотреть в сторону Сириуса. Но запах никуда не делся. Он словно повис между двумя кроватями тонкой, опасной нитью. Сириус во сне пошевелился, вдохнул глубже и что‑то едва слышно пробормотал. На одно короткое мгновение его собственный аромат стал плотнее, тяжелее — так, будто тело отозвалось раньше разума. Ремус сжал край простыни так сильно, что побелели пальцы. Он не понимает, — отчаянно подумал он. — Пока не понимает. Люпин забрался под одеяло, отвернулся к стене и заставил себя дышать ровно, как перед трансформацией, когда любое лишнее движение может стоить слишком дорого. Но хуже всего было даже не это. Хуже было то, что Сириус оказался не единственным, кто может однажды заметить. Если запах прорвался здесь, в спальне, значит, в следующий раз он может прорваться где угодно: в гостиной, на уроке, в коридоре, рядом с чужими альфами, рядом с теми, кто не станет молчать. И тогда это будет уже не секрет. Это будет начало катастрофы.