Шкура

Безумие Кейна обрушилось на цифровой цирк внезапно, превратив пёструю иллюзию в индивидуальные камеры пыток. Он забирал их по одному. Выдёргивал из спасительной рутины прямо в бездну самых глубоких, потаённых страхов. И вот настал черёд Джекса. Привычные декорации шатра исчезли, сменившись густой темнотой, из которой прорезался ослепительный луч софитов, безжалостно направленных на Джекса. Его окружили знакомые силуэты — улыбающиеся тени других пленников цирка. Впереди него навис Кейн — искаженная, пульсирующая глитчами пасть, парящая над сценой, и невыносимое чувство парализующей уязвимости перед местным, абсолютно поехавшим ИИ, возомнившим себя всесильным божеством. — Пора показать всем, что на самом деле скрывается под этой очаровательной улыбкой, мой мальчик! — почти ласково сообщил конферансье. Его интонации странно ломались и тонули в синтетическом треске сбоящей программы. Он щёлкнул пальцами, и жуткое представление началось. Тень Риббит отделилась от группы призраков, вышла из круга и грубо схватила Джекса за длинные кроличьи уши, пока остальные фигуры держали его за плечи, не давая сбежать. Издевательски смеясь, она дёрнула кожу на себя. Фиолетовая шкура на лице Джекса вдруг неестественно натянулась. Губы разошлись в стороны. Вечная улыбка превратилась в гримасу, а потом в полое отверстие, через которое резиновая маска начала сниматься с головы, как капюшон, обнажая его истинное, неприглядное нутро. Жёлтый гладкий пластик пустой фигурки Лего. Джекс вдруг понял, что его цифровая оболочка — лишь костюм, а облик — очередная обманка. Однако ему было действительно больно, будто с него настоящего живьём снимали кожу. При этом не было ни крови, ни голого мяса. В цирке отлично работала цензура, что, впрочем, совершенно не спасало его обитателей от реальных страданий. Джекс хотел кричать, но не мог, пока его искусственная шкура сползала вниз, как тугой, прилипший водолазный костюм. А тень Риббит не останавливалась. Всё тянула и тянула, очищая его, как банан от кожуры. В какой-то момент кожа не выдержала и лопнула надвое. Фиолетовая оболочка с мерзким чавканьем соскользнула ему на шею, затем на плечи, сдираясь с пластиковой груди вплоть до самого пояса. Спустя мгновение Джекс стоял посреди сцены — наполовину кролик, наполовину дефектный, жалкий манекен. Вся его броня свисала жалкими лохмотьями на бёдрах. Он попытался нелепо прикрыться, как испуганный ребёнок, с которого хулиганы сорвали одежду. А затем из темноты вокруг ударил смех. Он накатывал волнами, проникая под пластик и резонируя в полой груди. Прерывистое, квакающее хихиканье Риббит. Искажённый хохот Кауфмо. И посреди всей этой безумной какофонии — отчётливый, звонкий смешок Помни. Тот самый звук, от которого внутри всё переворачивалось. Она тоже смеялась над ним. Над его слабостью и жалким, дешёвым нутром. Тени видели его насквозь. Видели, что под ядовитыми шутками и колючим эгоизмом нет ничего, кроме пустоты. Джекс оцепенел от ужаса. А потом вскинул трясущиеся руки, судорожно пытаясь натянуть лицо обратно, чтобы скрыть под ним глянцевый пластик бездушной куклы. Пальцы беспомощно заскользили по гладкой жёлтой поверхности, не находя зацепок. У него ничего не получалось. Он не мог вернуть всё как было. Ему просто не позволяли. Силуэты кружили рядом, дёргали его за свисающие уши и тыкали пальцами. А ещё смеялись. Смеялись. Смеялись, пока Джекс сжимался в комок и прятал голову в плечи от этого пронзительного всеобщего хохота, уничтожавшего остатки того, кем он отчаянно пытался казаться. — Какая тоска! — театрально зевнул Кейн, искажаясь помехами. — Под яркой обёрткой нет ничего выдающегося! Наш главный комик потерял лицо. В таком унылом виде тебя нельзя показывать почтенной публике. Шоу отменяется! Возвращайся к остальным, пусть там на тебя полюбуются! Щелчок. И всё исчезло. Пропали софиты, тени и давящий смех. Гравитация безжалостно швырнула Джекса на пол главного шатра. Он рухнул на колени с глухим стуком пластика. Вокруг него снова пестрели яркие краски цифрового цирка. Где-то на фоне играла приторно-весёлая мелодия, будто ничего не произошло. Но для Джекса привычный мир рухнул вместе с его маской. Кейн не стал отматывать процесс назад. Фиолетовая резиновая оболочка, содранная почти до самого пояса, так и осталась лежать уродливыми складками на бедрах. Длинные уши жалко свисали почти до самого пола. Верхняя половина тела в виде бездушного жёлтого каркаса теперь была выставлена напоказ. Джекс даже не попытался подняться. У него не осталось сил, чтобы хотя бы попробовать натянуть маску обратно. Он лишь обхватил гладкий кукольный череп, отчаянно закрывая то место, где должно было быть его лицо. Сжался в дрожащий комок, низко опустив голову и пытаясь спрятать обнаженную пластиковую грудь. Внутри билась одна отчаянная мысль: лучше уж смерть. Лучше глитч и полный распад на пиксели, которого он так избегал всё время своего пребывания здесь. Пусть код сотрётся. Пусть программа выдаст критическую ошибку. Пусть его просто не станет. Только бы никто не прошёл мимо. Только бы никто из них не увидел его таким — жалким, выпотрошенным, лишенным даже иллюзии на целостность. Ужас перед чужим случайным взглядом и эхом чьих-то приближающихся шагов скручивал страшнее физической боли, заставляя лишь сильнее вжиматься в пол в тщетной попытке стать невидимым. Исчезнуть. Раствориться насовсем. Вдруг впереди раздался резкий испуганный вскрик. Словно кто-то наткнулся на нечто противоестественное, чему не место в этом весёлом шатре. Затем послышались шаги. Джекс ждал, что неожиданный свидетель в ужасе бросится прочь или позовет остальных, чтобы устроить коллективный допрос с пристрастием и поглумиться над ним. Но нет. Шаги быстро приближались к нему. Джекс ещё сильнее вжался в пол, чувствуя, как фиолетовая резина, оставшаяся на поясе, тянет его вниз, словно балласт. Он судорожно обхватил себя руками в жалкой попытке хоть как-то спрятать своё искусственное нутро. Ему хотелось, чтобы цифровая реальность наконец прогнулась под его паникой и позволила ему рассыпаться. Это было бы милосердием — просто перестать быть, чем позволить кому-то увидеть вывернутый наизнанку ужас. Кто-то подошёл к нему почти вплотную. Джекс оцепенел, ожидая самого страшного — жестокого смеха, как в симуляции Кейна. Он был уверен, что заслужил каждую издёвку, которую сейчас услышит. Ведь сам никого и никогда не щадил. Никому не прощал слабости. Но вместо глумливого хихиканья Гэнгл или едкого замечания Зубл раздался другой звук. Тихий перезвон бубенчиков шутовского колпака. Наступила густая, осязаемая пауза. Джекс не поднимал головы, но чувствовал на себе чужой взгляд — не злорадный, а полный искреннего недоумения. — Джекс? Это правда ты? — осторожно спросила Помни, будто сомневаясь в том, кто скорчился перед ней на коленях. В её тоне не было ни капли ехидства. Только растерянность и пронзительное сочувствие, будто он его заслуживал. Плечи Джекса мелко задрожали. Он боялся посмотреть на Помни и увидеть в её огромных, вечно удивлённых глазах собственное изуродованное отражение. Его пальцы сильнее впились в пластиковый череп, оставляя на поверхности едва заметные борозды. — Проваливай отсюда, — выплюнул он чужим голосом, похожим на скрежет металла о стекло. — Чего тебе надо? Пришла поглазеть на мой позор? На то, что Кейн со мной сделал? Посмотрим ещё, как он с тобой поиграет, когда до тебя доберётся. Вот тогда я тоже повеселюсь. Джекс выдавил из себя серию сухих, колючих смешков, стараясь скрыть собственную слабость. Но, похоже, на Помни это не произвело большого эффекта. Она продолжала молчать и стоять рядом. В поле его зрения всё ещё маячили нелепые шутовские башмаки, явно не собираясь никуда деваться. — Вали к Рагате. Расскажи ей, что наш великий шутник сделан из дешёвой пластмассы. Хоть немного порадуетесь, пока я не приду в себя. Вот тогда вы у меня попляшете! Убирайся, пока я не… — он запнулся, не в силах придумать очередную угрозу, которая могла бы напугать в его нынешнем состоянии. — Просто сгинь! Но вместо того чтобы убежать, Помни сделала ещё один шаг. Джекс почувствовал, как она мягко опустилась рядом с ним на колени. Её близость показалась ему невыносимо обжигающей. Наверное потому, что он был буквально без кожи. — Я сказал: пошла вон! — почти взвизгнул он, резко отмахнувшись, чтобы грубо оттолкнуть её. Но Помни его не послушала. Она лишь мягко, но уверенно перехватила его дрожащее запястье в воздухе, останавливая жалкую попытку удара, и плавно опустила его руку вниз. Спустя мгновение её маленькие ладони коснулись тяжёлых фиолетовых складок у него на поясе. Он ощутил, как она обхватила пальцами край «шкуры», которую Кейн с помощью теней-прислужников сдёрнул с него, оставив висеть бесформенным грузом. С тихим, липким звуком растягивающейся резины Помни потянула оболочку вверх. — Ты чего творишь?! — теперь в интонациях Джекса прорезался настоящий неприкрытый ужас, но шевелиться он не смел, боясь, что его и без того испорченный «костюм» окончательно и бесповоротно порвётся.— Оставь! Перестань! Ты же не можешь… Помни не ответила. Сосредоточенно, закусив губу, она старательно натягивала фиолетовую кожу обратно на его грудь. Резина неохотно поддавалась, прилипая к пластику и издавая неприятный скрип. Помни не просто тащила. Она буквально возвращала его лицо на место, натягивая край оболочки выше, к самой шее, где всё ещё болтались длинные кроличьи уши. Джекс завис. Сидел неподвижно, оцепенев от шока. И не понимал, зачем она это делает. Почему не смеётся? Не пользуется моментом, чтобы отплатить ему за все издевательства? Вместо этого она возилась с ним, как с маленьким, капризным ребёнком, которого нужно одеть в садик. Под её пальцами холодный жёлтый пластик начал медленно скрываться под кожей, возвращая себе привычный вид. — Что… ты делаешь? — вырвалось у Джекса. Его вопрос прозвучал хрипло, почти жалобно, словно он выталкивал из себя фразы вместе с осколками повреждённого кода. — Возвращаю тебе лицо. Разве сам не видишь? — буднично сообщила ему Помни, не отрываясь от своего странного занятия, расправляя складки на его плече, как на обычном пиджаке. — Но зачем? — спросил Джекс, больше не сопротивляясь её совершенно необъяснимой заботе. — В смысле — зачем? Тебе разве нравится так сидеть? — она наконец посмотрела на него, и в этом взгляде не было издёвки. Лишь неподдельный интерес. — Холодно, наверное. Джекс запрокинул голову и зашёлся в нервном, дребезжащем хохоте, который больше походил на звук ломающегося механизма. — Ты больная, — выдавил он сквозь этот жуткий смех. — Просто сумасшедшая. Тебе бы радоваться, что я теперь выгляжу как груда мусора, а ты… ты пытаешься меня починить? Помни пожала плечами. И лишь плотнее прижала края оболочки к его шее, будто застёгивая куртку. Что удивительно, это сработало. Порванные концы срослись вместе, будто на невидимой молнии. — Мы здесь все больные, Джекс, — заметила она ровным тоном. — Каждый по-своему. Но это не значит, что тебя нужно оставлять в беде. Даже если ты очень стараешься, чтобы это случилось. Она аккуратно подтянула остатки шкуры с поникшими ушами. Её движения были осторожными, почти нежными, что окончательно разрушало остатки его привычной защиты. — А теперь помолчи. И не шевелись. А то рот кривой останется, — предупредила Помни и накинула на его пластиковый череп кожу, словно плотный капюшон. Резина с тихим шелестом прильнула к основе. Помни аккуратно расправила сползающие уши и принялась разглаживать складки на плечах и груди. Её ладони двигались уверенно, буквально впечатывая кожу на место. Джекс не двигался, ощущая, как под пальцами Помни возвращается его обычный облик. — Спасибо, — едва слышно проронил он непривычное слово, когда та, наконец, «приклеила» ему на место лицо. Помни отступила на шаг, оценивающе оглядывая результат своей работы. — Обращайся. Только не забудь и мне приделать голову на место, если она после очередного «приключения» отвалится. Ты — мне, я — тебе. Вполне справедливо. Как считаешь? — А если нет? Только попробуй кому-то сказать, что видела! Или что сделала, — Джекс резко отвернулся, стараясь поскорее вернуть себе не только внешнюю, но и внутреннюю маску. — Если хоть одна живая душа узнает… — Хорошо, — просто ответила Помни, перебивая его угрозу на взлёте. Джекс часто заморгал, не ожидая от неё такой мгновенной капитуляции. Он медленно повернул голову, недоверчиво прищурившись. — Так легко соглашаешься со мной, Пом-Пом? — неподдельно удивился он. — Почему бы и нет, если для тебя это так важно, — подтвердила Помни с той печальной проницательностью, которая всегда его обезоруживала. — Мы должны оставаться рядом, особенно сейчас, когда Кейн творит такие страшные вещи. Она сделала шаг вперёд и осторожно, почти невесомо провела ладонью по его щеке, проверяя, плотно ли прилегла восстановленная резиновая поверхность к пластиковой основе. На её лице появилась слабая улыбка. — Хорошо, что мы можем восстанавливаться, — тихо добавила она. — Да, это больно. Но гораздо больнее переживать всё в одиночку. Джекс не отстранился. Позволил ей это мимолетное прикосновение, чувствуя, как внутри него постепенно стихает хаос. — Почему ты не рассмеялась? — поинтересовался он без привычной ядовитой насмешки. — А с чего бы мне смеяться? — Помни посмотрела на него с абсолютно обезоруживающей искренностью. — То, что ты вытерпел, это не смешно. Это страшно. Я за тебя испугалась. По-настоящему. Джекс нервно дёрнул плечом, пытаясь вернуть себе хоть каплю былой развязной самоуверенности. — Не надо за меня бояться, Пом-Пом. Ты, похоже, немного подзабыла, кто я такой. Эгоистичный придурок, который только и делает, что всех бесит. Помни лишь упрямо покачала головой, позвякивая бубенчиками и отказываясь принимать эту жалкую попытку отстраниться. — Я не забыла. Ты — человек. Которому нужно немного сочувствия. — Откуда ты знаешь, что мне нужно? — огрызнулся он. Это была слабая, почти рефлекторная попытка защитить остатки расколотой брони, под которой всё ещё скрывался бездушный пластик. — Потому что все в нём нуждаются, — призналась она. — Особенно здесь. Особенно сейчас. И даже ты. Повисла тяжёлая, но уже не враждебная тишина. Помни дала ему несколько секунд, чтобы эти слова улеглись в его истерзанном цифровом сознании, не пытаясь заполнить паузу. — Пойдём вместе в кафетерий? — наконец предложила она. — Ребята, наверное, уже там. Если Кейн опять кого-то заберёт, чтобы поиздеваться, то, по крайней мере, мы останемся вместе до конца. Будет не так страшно. С этими словами она протянула ему руку в нелепой шутовской перчатке, чтобы помочь подняться с холодного пола. И он принял эту помощь.