Тень фейри на пути воина

Иллуги живет в деревушке, затерявшейся среди изумрудных холмов на самой границе Мондштадта. Это место, где величественные скалы города ветра сменяются мягкими, покатыми равнинами, где ветер, прежде чем достичь крыш городских домов, сначала ласково гладит поля клевера и крыши, крытые дранкой. Воздух здесь всегда был чист настолько, что по утрам можно было разглядеть каждую паутинку на изгороди, а вдали — услышать, как кузнец в соседней деревне начинает свой первый удар молота. Люди здесь привыкли полагаться друг на друга: испокон веков здесь не было ни богатых, ни знатных — только те, кто умеет держать в руках плуг и меч. Иллуги — молодой воин, продолжатель рода, сын уважаемого старейшины, чье имя известно далеко за пределами этих мест. С самого детства от отца ему передавалась не только тяжесть кованого клинка, но и чувство долга перед общиной. Каждый день, ещё до того, как солнце разрывало утренний туман над рекой, Иллуги обходил поля. Он проверял, не повредил ли кабан корни капусты, не сломала ли буря подпорки для бобов. Затем он помогал пастухам: вместе с ними загонял пестрый скот в загоны, считал ягнят, поправлял покосившиеся колья изгороди. А в свободное время — обычно ближе к закату, когда длинные тени тянулись от старых дубов к воде — он тренировался у ручья. Его меч рассекал воздух со свистом, копье втыкалось в соломенное чучело с глухим, упругим стуком. Эти ритуалы были неизменны, как смена сезонов, и дарили ему чувство спокойной уверенности. Но в последние недели этот привычный мир начал трещать по швам, и изменения, пугающие своей необъяснимостью, прокрались в каждый уголок его жизни. Поля, которые еще месяц назад обещали богатый урожай, теперь выглядели как больное тело. Пшеница, что должна была стоять золотым частоколом, лежала на земле пожухлыми соломенными косами; колосья были пустыми или налитыми какой-то черной, словно обугленной, массой. Яблони в саду старейшины, гордость деревни, сбрасывали недозрелые плоды: по утрам Иллуги находил под ними целые ковры падалицы — твердых, кислых, покрытых горькими пятнами яблок, которые даже скотина отказывалась есть. Виноградные лозы, которые помнили еще его деда, сохли на корню; их листья скручивались в трубочки, а гроздья, вместо того чтобы наливаться соком, превращались в сморщенные, липкие от какой-то сладковатой гнили изюминки. Но мертвая растительность была лишь началом. Животные, всегда служившие безошибочным барометром благополучия, словно утратили саму суть жизни. Корова Доры, которая всегда славилась своим молоком — густым, жирным, словно топленые сливки — теперь давала скудные полведра водянистой, голубоватой жидкости, отдающей горечью. Овцы теряли шерсть: она выходила целыми клоками, оставляя на спинах животных проплешины с бледной, воспаленной кожей. Лошади, всегда готовые бежать хоть на край света, теперь стояли в стойлах, опустив головы так низко, что их губы касались навоза; они едва переставляли ноги, и их ребра проступали сквозь тусклые бока, будто у падали. Фермеры, собираясь по вечерам у колодцев, шептались, что животные будто теряют волю к жизни. В их глазах, обычно блестящих и влажных, появилась странная, мертвая пустота. И эта напасть не щадила никого. Люди начали чувствовать необъяснимую усталость. Она приходила не после тяжелой работы, а сама по себе. Иллуги заметил это впервые, когда после легкой пробежки до ручья его сердце колотилось так, будто он тащил на себе воз с сеном, а руки дрожали так сильно, что он не мог ровно держать меч. Даже дети — вечные двигатели, которые раньше носились по улице с утра до ночи — теперь сидели на крыльце, жаловались на сонливость и головокружение. У них пропал аппетит, и они капризничали, не понимая, почему их не отпускает зевота. Старики, сидя у очагов, качали головами и говорили глухими, осипшими голосами: «Будто кто-то вытягивает из нас силы. Будто сама земля под нами больше не хочет нас кормить, а хочет высосать». Даже вода, основа жизни, предала их. Родник, бивший из-под старого корявого дуба, чья вода считалась целебной и которую раньше разбирали по флягам заезжие торговцы, помутнел. Сначала на его дне появился серый налет, затем вода приобрела оттенок разведенной глины. В колодцах появился странный вкус. Это был не привкус железа, не солоноватость и не горечь — это было ощущение, будто язык немеет, будто внутрь попадает что-то мертвое, лишенное энергии. Иллуги спускал ведро в общий колодец на площади, пил и чувствовал, как жажда не утоляется, а, напротив, превращается в липкую сухость во рту. Самым тревожным знаком стало бегство живности. Птицы исчезли из подлеска. Стаи воробьев, которые прежде с утра скандалили в кустах боярышника, куда-то пропали. Пчелы не жужжали над ульями — ульи стояли пустыми, с застывшими сотами, полными мертвого воска. А затем животные начали покидать окрестности. Иллуги видел, как старый лис, который жил в овраге за мельницей лет десять, не спеша, опустив хвост, перешел проселочную дорогу и скрылся в сторону соседних холмов. За ним потянулись мыши-полевки, кролики, а потом и более крупные звери. Они уходили не в панике, а с какой-то обреченной покорностью, будто чувствуя, что здесь, в этих некогда благодатных местах, больше нет для них места. Иллуги стоял на краю деревни, сжимая древко копья, и смотрел вдаль, где граница Мондштадта сливалась с горизонтом. Ветер, раньше всегда игривый и свободный, теперь дул порывисто и горячо, принося с собой запах увядшей листвы и сухой земли. Он знал, что если не найти причину этого увядания, если не понять, что за тень накрыла их земли, то от их деревни скоро останутся лишь воспоминания, которые, как и колодезная вода, потеряют свой вкус. Жители деревни, собиравшиеся по вечерам у потухших очагов (дрова теперь экономили, потому что сил заготавливать их было все меньше), шептались о проклятии. Старая травница уверяла, что это гнев духов природы, разгневанных тем, что кто-то из жителей срубил священный дуб у северной опушки. Кузнец, человек грубый и практичный, крестился и бормотал о «порче», наведенной завистниками из соседней долины. Но Иллуги, стиснув зубы, отказывался верить в эту «чушь». Он был сыном своего отца, воином, привыкшим искать причину в том, что можно увидеть и потрогать. Вера в необъяснимое казалась ему уделом слабых духом. Он начал искать рациональное объяснение. Каждое утро, вместо того чтобы тренироваться с мечом, Иллуги надевал потертые кожаные сапоги и уходил обследовать окрестности. Он досконально обходил поля, припадая к земле, раздвигая руками сухие, колючие стебли пшеницы. Он искал следы вредителей — возможно, на поля напала саранча? Но насекомых почти не было, лишь изредка попадались мертвые жуки с подогнутыми лапками. Он проверял почву: выкапывал ямки, изучал корни растений — те были черными, склизкими, словно обожженными кислотой. Иллуги даже спускался к ручью, проверяя, не прорвало ли где старую свинцовую жилу, но вода была чиста на вид, хоть и мертва на вкус. Все было тщетно. Причина ускользала от него, как тень, которую невозможно поймать. Отчаявшись, обессиленный не столько физически, сколько душевно, Иллуги приходит к своему отцу. Старейшина сидел в своем кресле у окна, укутанный в шерстяной плед, хотя день был теплым. Отец сильно сдал за последние недели: его лицо, всегда смуглое и обветренное, приобрело землистый оттенок, а руки, когда-то уверенно сжимавшие рукоять меча, теперь лежали на подлокотниках безвольно, как плети. — Отец, — голос Иллуги звучал глухо, — я обошел все. Нет ни вредителей, ни порчи земли, ни отравы в воде. Это… это не поддается объяснению. Что нам делать? Старейшина долго молчит, глядя в окно на увядающие поля, где ветер поднимал столбы сухой, бесплодной пыли. Его кадык тяжело двигается, словно он пережевывает слова, которые не хочет произносить. Наконец он вздыхает — этот вздох похож на скрип старого дерева. — Иллуги, сынок… — голос его прерывается, и он неуверенно, будто боясь собственных слов, продолжает: — к сожалению, есть только один выход из этой ситуации… — Он медленно отрывает взгляд от окна и поворачивается к сыну. В его глазах — бездна усталости и давно забытая, почти детская надежда. — Это Камень Ветров. Древний артефакт, спрятанный в руинах Забытого Леса. Иллуги замирает. Он слышал это название лишь раз в детстве, когда бабушки пугали непослушных внуков историями о том, что Забытый Лес забирает тех, кто заходит слишком далеко. Отец, собравшись с силами, рассказывает. По преданию, которое передавалось в их роду от старейшины к старейшине, Камень был создан древними хранителями природы — расой, ушедшей из этого мира еще до основания Мондштадта. Артефакт не был просто камнем: это был живой кристалл, пульсирующий в такт сердцебиению земли. Когда-то он стоял на открытом месте, даря плодородие полям, наполняя родники силой, а тела людей — здоровьем. Но грянули войны, и люди, жаждущие власти, попытались завладеть им. Тогда последние хранители унесли Камень в самое сердце леса, наглухо запечатав его древними чарами. В деревне поговаривали, что только чистое сердце и сильная воля могли найти путь к нему. Даже легенда зародилась, которая гласила, что артефакт откликается на искреннюю просьбу о помощи — но лишь тогда, когда угроза реальна и велика, когда сама природа истекает кровью. — Помни, что Забытый Лес опасен, — голос Старейшины становится жестче, в нем прорезаются командные нотки, которые Иллуги помнил с детства. — Его охраняют духи, ловушки и иллюзии, созданные самой природой. Лес не прощает глупости и самонадеянности. Не многие туда отправились… — он замолкает, и в тишине повисает несказанное продолжение, — но и возвращались не все. Старейшина, превозмогая слабость, встает с кресла. Он подходит к сыну, и Иллуги замечает, как дрожат его колени под тяжестью простого одеяния. Старик кладет руки ему на плечи — эти ладони, когда-то способные удержать разъяренного быка, теперь почти невесомы. В его глазах смешались беспокойство, гордость и страх. — Будь осторожен, сын, — он похлопывает Иллуги по плечу и неуверенно улыбается. Улыбка получается кривой, натянутой, но в ней — вся любовь, которую старик не умел выражать словами. Иллуги чувствует, как что-то сжимается у него в груди. Он улыбается в ответ — той уверенной, спокойной улыбкой, которой учил его отец: «Воину не к лицу показывать страх». Он кивает, коротко и твердо, как клянутся в верности. Он покидает деревню на рассвете следующего дня. Солнце только начинает подниматься над холмами, и его первые лучи осторожно трогают крыши домов, окрашивая небо в нежные оттенки розового, персикового и золотого. Воздух еще прохладен, но в нем уже чувствуется та странная, неестественная сухость, которая пришла в эти земли вместе с болезнью. Иллуги идет по главной улице, мимо домов с соломенными крышами и палисадниками, которые еще недавно утопали в цветах. Теперь цветы в них поникли: головки астр склонились к земле, будто в глубоком поклоне, лепестки роз осыпались, устилая почерневшую землю ковром гниющей красоты. Даже корни растений, выглядывающие из-под ограды, выглядят болезненно: они бледны, покрыты какой-то слизью и извиваются в земле, словно пытаются уползти от невидимого яда. Жители деревни уже давно не спят. Бессонница стала еще одним проклятием последних недель — люди ворочались на своих постелях, чувствуя, как силы покидают их даже во сне. Старушка Грета, согнутая временем и болезнью, стоит у колодца. Она пытается набрать воды: опускает ведро, ждет, пока оно наполнится, и с трудом вытягивает его обратно. Ведро возвращается почти пустым — на дне плещется лишь мутная, скудная жидкость, которая больше похожа на болотную жижу, чем на родниковую воду. Грета даже не плачет — у нее нет на это сил. Она лишь крестится дрожащей рукой, глядя вслед Иллуги. Дети, обычно шумные и веселые, которые еще месяц назад носились по улице с визгом и смехом, теперь тихо играют в тени дома. Их игры стали тихими, вялыми: они просто перекатывают камешки или сидят, прижавшись друг к другу, словно им холодно, хотя утро обещает быть теплым. У них нет сил даже на шалости. Пастух Томас, молодой парень с вечно красными от ветра щеками, стоит у загона. Его лицо серое, глаза запали. Он с тревогой смотрит на стадо: коровы, которые всегда были гордостью его семьи, едва стоят на ногах. Одна из них, самая молодая, лежит на боку, тяжело дыша, и в ее глазах — та самая пустота, которая пугает больше любой болезни. Томас, увидев Иллуги, хочет что-то сказать, но лишь открывает рот и закрывает его, разворачиваясь обратно к скотине. Когда Иллуги проходит мимо, разговоры стихают. Женщины, стоящие на порогах домов, замолкают на полуслове. Мужчины, которые пытаются чинить прогнившие заборы (дерево гниет за ночь, будто ему сотни лет), опускают инструменты. Люди провожают его взглядами — кто с надеждой, кто с отчаянием. Маленькая девочка с куклой, у которой отвалилась голова, протягивает к нему руку, но мать быстро уводит ее в дом. В этой тишине Иллуги чувствует тяжесть чужого ожидания на своих плечах. Он — их последняя надежда, и это знание давит сильнее, чем любой груз. За деревней начинаются поля. Когда-то они были гордостью этих мест — бескрайнее золотое море пшеницы, которое кормило не только деревню, но и соседние поселения. Теперь же они выглядят так, будто по ним прошелся пожар, но пожара не было. Колосья стоят черные, хрупкие, они рассыпаются в пепел при малейшем прикосновении. Земля под ногами сухая и потрескавшаяся — трещины уходят глубоко вниз, и в них скапливается не вода, а какая-то липкая, дурно пахнущая роса, которая появляется даже в самый засушливый день. Иллуги идет через поля, которые еще недавно были полны жизни. Теперь же картина перед ним — словно отражение кошмара, застывшего в реальности. Путь занимает около получаса, но каждый шаг дается все тяжелее. Не из-за усталости — Иллуги крепок и вынослив. Но воздух здесь словно сопротивляется движению, обволакивает тело невидимой, липкой пеленой, и приходится прилагать усилие, чтобы просто идти вперед. Гнетущая тишина давит на уши. Нет привычного жужжания насекомых, которые всегда наполняли летний воздух живым гулом. Нет стрекота кузнечиков в траве — травы почти не осталось. Только редкий, сухой треск ломающихся стеблей раздается под ногами, хотя ветра нет совсем. Воздух неподвижен, как в склепе. Иногда издалека доносится стон — низкий, протяжный, похожий на вздох гигантского существа. То ли ветер, запутавшийся в мертвых ветвях, то ли что-то другое, чего Иллуги не хочет себе представлять. А иногда, в моменты полной тишины, возникает тихий, едва уловимый звон — высокий, чистый, будто кто-то трет два горных кристалла друг о друга, или будто сама земля издает звук, похожий на плач. Запахи здесь тоже неправильные. Пахнет сухой землей, но к этому примешивается что-то металлическое, резкое — запах старой крови, давно запекшейся на железе. Или, может быть, запах ржавчины, смешанной с чем-то живым и умирающим. Иногда волна воздуха приносит слабый аромат гниющих фруктов, густой и приторный, хотя вокруг нет ни одного дерева, способного плодоносить, нет ни одной падалицы на земле. А временами, особенно когда Иллуги приближается к низинам, его обдает едким запахом озона — тем самым запахом, который бывает перед сильной грозой, когда небо чернеет и воздух наливается электричеством. Но небо над головой чистое, без единого облачка. Воздух кажется тяжелее, чем обычно. Его будто приходится проталкивать в легкие с усилием, и каждый вдох не приносит облегчения, а, напротив, оставляет во рту привкус пыли и металла. Под ногами земля пружинит неестественно — раньше она была плотной, утоптанной годами, а теперь подошвы сапог проваливаются в нее, будто в труху, и каждый след остается четким, словно вырезанным. Время от времени Иллуги чувствует, будто кто-то смотрит ему в спину. Это ощущение знакомо каждому охотнику — взгляд, от которого по коже бегут мурашки, а рука сама тянется к рукояти меча. Он резко оборачивается — но позади лишь пустые поля, далекие силуэты деревни на горизонте, и ни одной живой души. Ни зверя, ни птицы. Только он один под этим выцветшим, будто выстиранным небом. Наконец, после долгого пути, когда солнце поднялось уже достаточно высоко, чтобы начать припекать, Иллуги доходит до опушки Забытого Леса. Лес встречает его стеной деревьев. Они стоят так тесно, что между их стволами не проскользнуть даже кролику. Это не обычный лес, который знают охотники и дровосеки. Здесь нет подлеска, нет папоротников и мха. Только голые стволы — высокие, черные, устремленные вверх, будто тысячи копий, воткнутых в землю каким-то великаном. Кроны их смыкаются так плотно, что за ними не видно неба — только вечный, давящий сумрак. Иллуги делает глубокий вдох, чувствуя, как сердце колотится где-то у горла. Он переступает невидимую границу — и мир вокруг него мгновенно меняется. Тишина становится абсолютной. Звуки, которые он слышал снаружи — даже собственное дыхание — исчезают, словно их стерли. И в этой тишине он слышит только одно: свое сердце, бьющееся в унисон с чем-то глубоким, древним, что живет в этом лесу. Что-то пульсирует в земле под его ногами, и этот пульс отзывается в его костях, в его крови. Лес принял его. И обратного пути уже не было.