Судья

Ночной город задыхался от неона и смога, когда Клеш Рейк, более известный в узких кругах как «Мышонок», скользил по вентиляционной шахте государственного хранилища. Его низкий рост — всего 165 сантиметров — в этот раз был его главным преимуществом. Закутанный в свой фирменный красный плащ, Клеш двигался бесшумно, стараясь даже не дышать слишком громко. Задание было суицидальным: выкрасть «Кодекс Истины». Его выдал Клайд, лучший друг лидера банды. Клайд, облаченный в массивные золотые доспехи с сияющим камнем во лбу, выглядел как ожившая гора, когда давал последние инструкции. — Мышонок, помни: зашел, взял, вышел. Без геройства, — ворчал Клайд, поправляя фиолетовый плащ. — Да понял я, Клайд! — отозвался тогда Клеш, поправляя черную шапку. — В-г'оде не в пег'вый г'аз на дело иду. Всё будет в лучшем в-г'иде, пг'осто вег'ь мне! Но реальность оказалась суровее. Лазерная сетка, которую не засекли сканеры, полоснула по полу прямо перед носом Мышонка. Раздался оглушительный вой сирены. — Пг'оклятье! — пискнул Клеш, спрыгивая на пол и лихорадочно озираясь. — Г'ади всего святого, ну почему именно сейчас?! Он был быстр, но охрана среагировала мгновенно. Его окружили в считанные секунды. Маленький воришка в красном плаще выглядел почти комично среди двухметровых гвардейцев. Он попытался проскочить между ног капитана стражи, выкрикивая: — Пг'опустите! Это ог'ганизованная пг'овег'ка безопасности! Но его бесцеремонно схватили за шкирку, как котенка, и потащили к выходу. На следующее утро зал Высшего Суда был забит до отказа. На скамье подсудимых сидел понурый Клеш. В дверях зала, вальяжно облокотившись о косяк, стоял Блс — лидер «Андеграунда». Его красные дреды с зеленым листочком на макушке ярко выделялись на фоне серых стен, а бирюзовые полоски на черном худи светились в полумраке. Он хитро улыбался, глядя на Мышонка. Рядом с ним, словно золотая статуя, застыл Клайд. — Ну что, Клайд, наш Мышонок опять влип, — шепнул Блс. — Но не переживай, контракт в силе. — Тишина в зале! — прозвучал властный голос. На судейское кресло сел Секби. Его вид внушал трепет: бордовый мундир с золотыми эполетами, каштановые волосы и пронзительные голубые глаза. Секби был легендарным судьей, чье слово было законом. Но немногие знали о его тайном контракте с Блсом. Секби медленно взял деревянный молоток. Его взгляд встретился со взглядом Блса. Лидер «Андеграунда» едва заметно подмигнул. Судья едва заметно усмехнулся, подпирая подбородок рукой. — Итак, — начал Секби. — Подсудимый Клеш Рейк, обвиняется в попытке кражи государственного имущества. У вас есть что сказать в свое оправдание? Клеш встал, поправляя воротник плаща, и посмотрел на судью своими большими глазами. — Ваша честь... Это было недог'азумение! Я пг'осто пг'оходил мимо и заметил, что в здании плохая вентиляция. Я г'ешил пг'овег'ить, не заг'жавели ли г'ешетки! Это был акт г'азумного альтг'уизма! По залу пронесся смешок. Секби подавил улыбку и строго ударил молотком по столу. — Довольно. Я внимательно изучил документы. И пришел к выводу, что здание действительно находилось в аварийном состоянии, а господин Рейк... выполнял функции добровольного инспектора. — Сег'ьезно? — Клеш не удержался и расплылся в улыбке. — Ой, то есть... Благодаг'ю, Ваша Честь! Вы очень спг'аведливы! — Оправдан! — объявил Секби, захлопывая папку. — Подсудимый свободен. Но в следующий раз, Мышонок, старайся проверять вентиляцию без отмычек в кармане. Блс громко рассмеялся, хлопая Клайда по наплечнику. — Хайп! Мышонок, выметайся оттуда, пока он не передумал! Клеш спрыгнул со скамьи и быстрым шагом направился к выходу, бурча себе под нос: — В следующий г'аз я пг'осто возьму маскиг'овку получше... И пог'а бы уже смазать эти чег'товы петли в шахте! Проходя мимо Секби, он подмигнул судье и тихо шепнул: — Секби, ты пг'осто кг'асавчик! Г'еспект! Судья лишь тяжело вздохнул, провожая маленького воришку взглядом. Контракт с «Андеграундом» снова был выполнен. Солнечный свет после душных залов суда показался Клешу ослепительно ярким. Он зажмурился, поправляя свою черную шапку, и мелкими шажками засеменил вслед за Блсом и Клайдом, которые уже вовсю обсуждали план на вечер. — Г'ебята, подождите! — выкрикнул Клеш, путаясь в полах своего длинного красного плаща. — Я чуть не поседел там! Этот судейский молоток звучал пг'ям как выстг'ел в голову! Клайд, ты видел его лицо? Сег'ьезно, Секби чуть не засмеялся, когда я пг'о вентиляцию загнул! Блс резко остановился и обернулся, его красные дреды качнулись, а зеленый листочек на макушке затрепетал от ветра. Он присел на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с «Мышонком», и широко улыбнулся, обнажив зубы. — Хайп, Мышонок! Ты был просто звездой экрана. «Акт разумного альтруизма» — это мы запишем в золотой фонд «Андеграунда». Клайд, ты записал? Клайд, возвышавшийся над ними как золотая скала, лишь тяжело вздохнул. Его доспехи негромко лязгнули, а синий камень во лбу на секунду вспыхнул холодным светом. — Я записал, что нам нужно обновить твои датчики, Клеш. Ты чуть не сорвал весь контракт. Если бы не Секби, ты бы сейчас грыз сухари в камере, а не рассуждал о своем актерском мастерстве. — Ой, да ладно тебе, Клайд! — Клеш обиженно надул губы. — Я пг'осто немного не г'асчитал тайминг! Эти лазег'ы были какими-то непг'авильными! Но Секби... он же кг'асавчик, да? Г'еально нас пг'икг'ыл. В этот момент тяжелые дубовые двери суда снова открылись, и на крыльцо вышел сам Секби. Он уже снял судейскую мантию, оставшись в своем безупречном бордовом мундире с золотыми эполетами. Голубые глаза судьи холодно сканировали улицу, пока не остановились на троице. Блс выпрямился и шутливо отсалютовал судье двумя пальцами. Секби медленно спустился по ступеням, сохраняя величественную осанку. Подойдя к банде, он сухо произнес: — Блс. Клайд. Подойдите ближе. А ты, Мышонок... постой на стреме. — Опять «Мышонок»... — пг'обурчал Клеш, отходя к углу здания. — Я вообще-то Клеш Г'ейк! Мастег' взлома и г'азведки! Секби проигнорировал ворчание маленького вора. Он наклонился к Блсу и Клайду, понизив голос до шепота: — Вытащить его было непросто. Мэр в ярости из-за «Кодекса Истины». Моя услуга сегодня стоила дорого, Блс. Контракт требует оплаты. — Без проблем, Секби, — Блс перестал паясничать, его взгляд стал серьезным. — Чего ты хочешь? Деньги? Информацию? — Мне нужно, чтобы вы проникли в частную галерею Мэра, — Секби поправил перчатку. — Там хранится «Янтарный Ключ». Это не просто артефакт, это доступ к секретным архивам полиции, которые даже я не могу открыть легально. Мне нужен этот ключ до конца недели. Клеш, который всё это время грел уши, не выдержал и подскочил обратно к ним: — Янтарный Ключ?! Вы сег'ьезно?! Там же охг'ана в тг'и г'аза кг'уче, чем в хг'анилище! Секби, ты хочешь, чтобы меня точно пг'истг'елили на этот г'аз?! Это же ог'омный г'иск! Судья медленно перевел взгляд на Клеша. — Риск прямо пропорционален твоей свободе, Клеш. Или ты хочешь вернуться в зал суда, но уже без «непредвиденных обстоятельств»? Клеш сглотнул, его кадык дернулся. — Ладно, ладно... Пг'осто пг'едупг'едил. Я всё сделаю. Но мне нужны новые пег'чатки с захватом! Клайд, ты слышал? С захватом! И чтобы не скользили! Блс хлопнул Клеша по плечу так, что тот чуть не впечатался в Клайда. — Вот это разговор! Хайп! Клайд, готовь чертежи. Мышонок, готовься к самой большой краже в своей жизни. Секби... — Блс хитро прищурился. — Готовь место для Ключа. Мы в деле. Секби коротко кивнул и, не прощаясь, зашагал к своей машине. Клеш проводил его взглядом, поправляя красный плащ. — Г'ебята, я чувствую, что в этот г'аз мы влипли по-настоящему... — тихо сказал он. — Но кушать-то хочется. Пошли в штаб, я г'ади такого дела готов даже пг'опустить обед... хотя нет, обед не пг'опущу. Банда «Андеграунд» двинулась в сторону трущоб, растворяясь в тенях города, пока Секби из окна своего автомобиля наблюдал, как Мышонок смешно размахивает руками, что-то доказывая Клайду. Штаб «Андеграунда» располагался в подвале заброшенного завода по производству робототехники. Повсюду висели пучки проводов, мигали старые мониторы, а в воздухе стоял стойкий запах канифоли и дешевой лапши. Клайд стоял перед огромным голографическим столом. Его золотые доспехи тускло поблескивали в синеватом свете проекции частной галереи Мэра. Он сосредоточенно крутил 3D-модель здания, увеличивая отдельные узлы. Синий камень в его шлеме пульсировал в такт его мыслям. — Так, банда, слушайте сюда, — четко произнес Клайд. — Галерея Мэра — это не склад конфиската. Тут стоят акустические датчики «Шёпот». Система крайне чувствительная. Если ты просто громко чихнешь в одном конце зала, в другом сработает тревога и все выходы заблокируются за три секунды. Клеш, взобравшись на высокий барный стул, чтобы хоть что-то видеть, возился со своими новыми перчатками. Он пытался натянуть их на маленькие ладони, смешно дёргая пальцами и морща нос. — Клайд, ты сег'ьезно?! — Клеш поднял голову, поправляя съехавшую на глаза чёрную шапку. — Акустические датчики? Это же г'еально подстава! Мне что, тепег'ь и дышать по г'асписанию?! И вообще, эти пег'чатки... они пг'ям липкие! Я как будто в ваг'енье г'уки окунул! Пг'икоснёшься к стене — и всё, хана, пг'илип на всю жизнь! Как я буду выбиг'аться, если я пг'иклеюсь к потолку?! — Это молекулярный захват, Мышонок, — спокойно ответил Клайд, не отвлекаясь от схемы. — Ты сможешь ползать по любой поверхности. Главное — двигайся плавно, чтобы не создавать лишних вибраций. Блс в это время вальяжно развалился в старом кресле-мешке в углу, подбрасывая в руке бирюзовый светящийся диск. Его красные дреды забавно подпрыгивали, а зеленый листочек на макушке казался ярким пятном в полумраке штаба. — Хайп, Клеш! Не ной, — бодро сказал Блс. — Представь: ты на потолке, полная тишина, и этот «Янтарный Ключ» прямо под тобой. Это же будет легендарное ограбление! Я буду снаружи, на крыше соседнего здания. Если система нас засечет, я запущу вирус в городскую сеть и вырублю электричество в целом квартале. У тебя будет ровно десять секунд, пока не включатся резервные генераторы, чтобы выскочить в окно. — Десять секунд?! — Клеш чуть не свалился со стула от возмущения, его голос стал ещё более шепелявым от волнения. — Блс, ты в своём уме?! Я же маленький, у меня ножки ког'откие! Мне нужно хотя бы тг'идцать секунд, чтобы добежать до окна! И вообще... почему Секби сам не может зайти туда и забг'ать этот Ключ? Он же судья! Скажет, что пг'ишёл с обыском! — Секби — официальное лицо, — отрезал Клайд. — Если его заметят в галерее Мэра ночью, это будет конец и его карьере, и нашему контракту. Ты — наша единственная надежда на тихий вход. Клеш тяжело вздохнул и спрыгнул на пол, его красный плащ взметнулся за спиной. Он подошёл к верстаку и взял маленькую баночку со специальной смазкой для подошв ботинок. — Ладно, я всё понял... Г'иск, скг'ытность и липкие лапы. Клайд, пг'овег'ь мой тг'ос ещё г'аз. Я не хочу, чтобы он лопнул на высоте пять метг'ов, как в пг'ошлый г'аз. Моя пятая точка до сих пог' помнит ту встг'ечу с полом! — Трос выдержит трех таких, как ты, — усмехнулся Клайд. Блс подошёл к Клешу и по-дружески хлопнул его по плечу. — Ты лучший в этом деле, Мышонок. Сделаем всё красиво. Секби ждет результат, а мы не привыкли его разочаровывать. Хайп! Клеш напоследок поправил шапку и проверил, как гнутся пальцы в новых перчатках. — Ну всё... готовьтесь. Пог'а забиг'ать этот чег'тов Ключ. Главное — не забудьте меня забг'ать, если я всё-таки пг'иклеюсь к потолку! Группа начала собирать снаряжение. Впереди была самая сложная ночь в их жизни. Ночь опустилась на город, укрывая мраком небоскрёбы и подворотни. Для большинства это было время отдыха, но для Клеша Рейка — начало работы. Он стоял на продуваемой ветрами крыше здания, прилегающего к частной галерее Мэра. Под его красным плащом поблескивало новое оборудование, а на маленьких ладонях плотно сидели перчатки с молекулярным захватом. — Мышонок на позиции, — прошептал Клеш в миниатюрную гарнитуру, голос его слегка дрожал от холода и напряжения, но картавость была уже привычной. — Ветег' г'ежет. Сг'аз не сг'азу смог г'асставить тг'ос. В наушнике раздался спокойный голос Клайда: — Принято, Мышонок. Мы тебя видим. Вентшахта в пяти метрах справа от тебя. Двигайся осторожно. Система «Шёпот» активна. — Пг'инято, — ответил Клеш, прижимаясь к холодному бетону. — С этими пег'чатками я как паук... только не такой стг'ашный. Он медленно двинулся по стене, цепляясь за малейшие неровности. Молекулярный захват работал безупречно, позволяя ему держаться даже на вертикальной поверхности. Вентиляционное отверстие было крошечным, едва заметным. Клеш активировал миниатюрную лазерную горелку и аккуратно вырезал секцию решетки, стараясь не издать ни единого звука. Пламя шипело, но акустические датчики, похоже, не реагировали на ультразвуковые частоты его инструмента. Проникнув внутрь, Клеш оказался в тесном, пыльном лабиринте воздуховодов. Запах старого металла и застоявшегося воздуха ударил в нос. Он полз на четвереньках, ориентируясь по схеме, которую Клайд проецировал прямо на его внутреннюю сторону линзы в шапке. — Лестничный пролет впереди, Мышонок, — прозвучал голос Блса в наушнике, гораздо бодрее, чем у Клайда. — Там датчики вибрации. Не вздумай спускаться по лестнице. Используй трос. Клеш нашел люк и осторожно открыл его. Под ним раскинулся роскошный, залитый мягким светом зал галереи. «Янтарный Ключ» стоял на светящемся постаменте в центре, окруженный невидимой, но ощутимой паутиной лазерных лучей и акустических датчиков. — Вижу Ключ... — прошептал Клеш. — Он пг'ям сияет. Кажется, он мне пг'ямо г'учкой машет. Он аккуратно закрепил трос и начал медленно спускаться. Каждый дюйм казался километром. Он старался не задеть ни один луч, не издать ни звука. Его плащ слегка колыхался, но Клеш был слишком мал, чтобы вызвать резонанс в воздухе. Вот он уже на полу, прямо перед постаментом. Лазерные лучи танцевали вокруг него, но он знал их схему. Он протянул руку к Ключу. Его пальцы, защищенные перчатками, почти коснулись древнего артефакта. В этот момент раздался едва слышный щелчок. Клеш замер. Это был не лазер, не звук. Это был новый, невидимый инфракрасный датчик, реагирующий на изменение температуры. — Чёг'т! — выкрикнул Клеш, и это стало роковой ошибкой. Вой сирены разорвал тишину. Красные огни вспыхнули по всему залу, освещая панику на лице Мышонка. Тяжелые стальные шторы мгновенно закрыли все окна и двери. — Мышонок, что произошло?! — голос Клайда был напряженным. — Я... я выкг'икнул! — прохрипел Клеш, уже хватая Ключ с постамента. — Блс! Десять секунд! — Хайп! Уже врубаю! — раздался в ответ голос Блса. И через мгновение весь квартал погрузился в кромешную тьму. Резервные генераторы, конечно, должны были включиться, но Блс знал, как задержать их на критические секунды. Десять секунд. Десять секунд полной, звенящей темноты. Клеш, не теряя ни мгновения, бросился к окну, через которое планировал сбежать. Его перчатки с молекулярным захватом позволили ему мгновенно взлететь по стене, словно по лестнице. Он рванул стальную штору, используя всю свою силу и цепкие перчатки, чтобы найти щель. Охранники, дезориентированные темнотой, метались по залу, их фонари беспорядочно шарили по стенам. — Где он?! — кричал один. — Вон там! В ту же секунду, когда из темноты вырвался первый луч света резервного генератора, Клеш проскользнул в узкую щель между опущенной шторой и подоконником. Его маленький рост снова спас его. Он слышал, как за спиной захлопнулись стальные шторы, и раздались крики охранников, но Клеш был уже снаружи. Он приземлился на узкий карниз, обхватив Ключ обеими рука ми. Холодный ветер ударил ему в лицо, но в его ушах звучал триумфальный голос Блса: — Хайп! Мышонок, ты это сделал! Беги к точке эвакуации, я врублю дымовую завесу. Клеш сглотнул. Он был весь в пыли, плащ порван в нескольких местах, а сердце колотилось как сумасшедшее, но «Янтарный Ключ» был у него. — Я чувствую, что Секби будет мне должен не только за моё г'азочаг'ование, но и за совег'шенно седые волосы! — выкрикнул Клеш в гарнитуру, уже перебираясь по карнизу. Через несколько минут, когда внизу уже ревели полицейские сирены и дым из специальных шашек Клайда заволок весь квартал, Клеш Рейк, маленький воришка в красном плаще, с грохотом приземлился на крышу соседнего здания. Его ждал Блс, с лучезарной улыбкой. — Хайп, Мышонок! — Блс протянул ему руку. — Это было чертовски близко, но ты, как всегда, справился. Клеш тяжело дышал, протягивая ему Ключ. — В следующий г'аз я пг'осто возьму маскиг'овку получше... А теперь... пог'а бы уже смазать эти чег'товы петли в шахте, чтобы их датчики не г'еагиг'овали на мою ненависть! Особняк Секби поражал своим холодным величием. Высокие потолки, хрустальные люстры и полы из белого мрамора, в которых отражались подошвы ботинок, — всё здесь кричало о власти и скрытой силе. Блс и Клайд шли по длинному коридору. Блс поправил свои красные дреды, стараясь не зацепиться зеленым листочком за дорогую отделку стен, а Клайд старался ступать как можно тише, но его золотые доспехи всё равно издавали тяжелый, властный лязг. Клеш, закутанный в свой красный плащ, семенил позади всех. Он вертел головой, и его глаза-бусинки под черной шапкой блестели от нервного любопытства. — Ну и дыг'а... — шепнул он. — Тут же эхо гуляет, как пг'изг'ак в заброшке. Неужели Секби здесь не скучно? Я бы тут сошёл с ума от этой чистоты уже чег'ез десять минут! Они вошли в кабинет судьи. Секби сидел за массивным столом из темного дерева в своем безупречном бордовом мундире. — Вы вовремя, — сухо произнес Секби, поднимая взгляд голубых глаз. — Ключ у вас? Блс выложил на стол «Янтарный Ключ». — Хайп, Секби. Как и договаривались. Мышонок чуть не стал частью интерьера в галерее, но справился. Пока Блс и Клайд углубились в обсуждение деталей контракта, Клеш почувствовал, что его так и тянет исследовать этот дом. Он боком, стараясь быть незаметным, выскользнул из кабинета. — Так... посмотг'им, что тут ещё есть интег'есного, — пробормотал он. — Главное — ничего не спёг'еть... пока что. В конце галереи он заметил странный шкаф за тяжелой портьерой. Клеш присмотрелся: ручка шкафа была выполнена в форме судейского молотка. Интуиция вора сработала мгновенно. Он нажал на «молоток», и дверца бесшумно отъехала, открывая проход в потайную комнату. Клеш затаил дыхание и вошел внутрь. Это был настоящий информационный морг. Повсюду стояли стеллажи с папками: «Контрабанда «Теневого Кристалла»», «Маршруты нелегальных поставок оружия», «Списки подкупленных чиновников». Секби контролировал всё незаконное движение в городе. Но когда Клеш повернул голову вправо, его сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Целая стена была посвящена «Андеграунду». — Ч-чег'т... — выдохнул Клеш, подходя ближе. На огромной доске висели их фотографии. Блс, Клайд, сам Клеш — за ними следили месяцами. Тут были записи их разговоров, детальные схемы их штаба на заброшенном заводе, психологические портреты и... даты. Даты всех их будущих дел, о которых они только начали договариваться. Секби не просто помогал им — он вел их, как послушных марионеток, записывая каждый их шаг в папку с надписью «ИНСТРУМЕНТЫ». Клеш увидел свое фото, на котором красным маркером было обведено: «Слабое звено: излишнее любопытство, малый рост (165 см), легко манипулировать». — Я тебе покажу «легко манипулиг'овать», ты, чучело в эполетах... — прошипел Клеш, но руки его заметно дрожали. Внезапно он услышал, как в коридоре затихли голоса. Секби и ребята заканчивали разговор. Клеш понял: если его найдут здесь, он из этой комнаты уже не выйдет. Никогда. Он пулей выскочил из потайной комнаты, захлопнул шкаф и задернул портьеру. Сердце колотилось о ребра, как сумасшедшее. Он добежал до кабинета и ворвался внутрь как раз в тот момент, когда Блс забирал сумку с оплатой. — Г'ебята! — выпалил он, стараясь унять дрожь в голосе. — Ну что, всё? Пог'а валить! У меня уже ноги ког'отятся от скуки, я домой хочу! Блс удивленно посмотрел на него: — Ты чего такой бледный, Мышонок? Привидение увидел? — Да... пг'осто пыль в ког'идог'е нашел! — соврал Клеш, избегая взгляда Секби. — Пошли быстг'ее, мне ещё нужно пег'чатки отмыть от этого молекуляг'ного клея! Секби медленно поднялся из-за стола и посмотрел прямо на Клеша. Его голубые глаза казались холодными, как лед. — Всего доброго, Клеш. Будь осторожен по дороге домой. Ночные улицы полны... секретов. Клеш сглотнул ком в горле и первым выскочил за дверь. Весь путь до штаба он молчал, хотя Блс постоянно пытался его разговорить. В голове у Мышонка крутилась только одна мысль: их «спаситель» Секби — самый опасный враг, которого они когда-либо встречали. И теперь Клешу предстояло решить: рассказать ли всё Блсу и подставить банду под удар прямо сейчас, или начать свою собственную, смертельно опасную игру против судьи. С тех пор как Клеш обнаружил потайную комнату Секби, его отношение к работе изменилось кардинально. Особенно когда дело касалось заданий от самого судьи. В его глазах, которые всегда были полны наивного любопытства, теперь читалась нескрываемая подозрительность, хотя он тщательно скрывал её за привычной малюткой-простотой. В очередной раз Блс и Клайд собрались в штабе. Клайд, облаченный в свои золотые доспехи, держал голографический план. На нем сияла схема новой системы безопасности в порту — задание от Секби. — Ну что, Мышонок, — бодро начал Блс, его красные дреды забавно подпрыгивали, — Секби подкинул очередной хайп. Порт. Контрабанда редких металлов. Нужно нейтрализовать систему сканирования до полуночи. Клеш, сидевший на барном стуле, натягивал на свои маленькие ладони перчатки. Он взглянул на план, потом на Блса, потом снова на план. — А... это... — Клеш поправил свою черную шапку, стараясь не смотреть им в глаза. — Ох, г'ебята, это же такое... непг'остое дело! Мне кажется, это не сг'очно. Давай-те его отложим? Блс удивленно поднял бровь. — Отложим? Мышонок, Секби не терпит задержек. И это хороший куш. В чем дело? — Да пг'осто... — Клеш замялся, лихорадочно придумывая причину. — Мои пег'чатки, они... г'аботают со сбоями. Пг'иклеиваются не так. Я думаю, нужно их пг'овег'ить. Или вообще новые заказывать. А это вг'емя! И мой тг'ос... он что-то подозp'ительно звенит. Вдруг он обог'вется на полпути? Клайд, который обычно был голосом разума, подошел ближе и прищурился на маленького воришку. — Клеш, твои перчатки были протестированы вчера. Трос выдерживает тонну. Ты это знаешь. — Знаю-знаю! — поспешно ответил Клеш, отмахиваясь. — Но ведь пг'овег'ить лишний г'аз никогда не помешает, пг'авда? Потом, не сг'очно! Это дело не убежит. Блс и Клайд переглянулись. Это было не первый раз. За последние несколько недель Клеш начал придумывать самые нелепые отговорки, чтобы избежать заданий от Секби. То у него «лазерная горелка заедает», то «сапоги скользят», то «схема нечеткая». Задания от других клиентов, даже самые опасные, он выполнял с прежним рвением, исчезая в тенях и возвращаясь с добычей. Но как только речь заходила о Секби, Клеш вдруг превращался в мастера отговорок. — Ладно, Мышонок, — Блс, хоть и был озадачен, но решил не давить. — Если это не срочно... отдай план мне. Я пока займусь другими делами. Клеш быстро схватил голографический план и "аккуратно" положил его в стопку других невыполненных заданий от Секби на углу стола. — Вот-вот! Это пг'авильное г'ешение! — он закивал. — Потом! Как только я всё починю, я сг'азу возьмусь за это дело! Клайд, облаченный в свои доспехи, на мгновение задержал взгляд на стопке «несрочных» заданий. Он знал, что что-то не так. Мышонок что-то скрывал. Но что именно, и почему он молчал — Клайд пока не мог понять. Он видел, как страх заставлял Клеша избегать судью, но не мог понять его истинных мотивов. С этого момента каждое новое задание от Секби отправлялось в эту «несрочную» стопку. Клеш продолжал быть лучшим вором «Андеграунда», но его внутренний мир был полон тревоги и тайн. Он ходил по тонкой грани, пытаясь избежать прямого столкновения с судьей, которого он теперь считал куда более опасным, чем любой мэр или мафиози. Прошло еще несколько недель. Стопка «несрочных» заданий от Секби на углу стола в штабе «Андеграунда» росла с каждым днем, превращаясь в приличную башню. Клеш успешно избегал их, объясняя свои отказы самыми невообразимыми поломками оборудования или приступами внезапной "творческой импотенции". Блс и Клайд, хоть и настороженно, но принимали его объяснения, списывая это на очередную причуду Мышонка. Однажды вечером, после очередной успешно завершенной кражи из хранилища местных контрабандистов, Клеш сидел в своем крошечном закутке в штабе. Он увлеченно ковырялся в новом замке, пытаясь определить его механизм, как вдруг его старенький планшет пиликнул, сигнализируя о новом сообщении. Незнакомый номер. Без имени. Клеш, движимый привычной воровской подозрительностью, открыл сообщение. Оно содержало лишь одну видеозапись. Он нажал «воспроизвести». На экране замелькали кадры. Темный коридор. Тяжелая бархатная портьера. А потом... его собственная фигура в красном плаще и черной шапке, осторожно пробирающаяся за эту портьеру. Видео было четким, сделанным явно с какой-то скрытой камеры. На нем было видно, как Клеш, любопытствуя, нажимает на молоток-ручку шкафа. Вот стена отъезжает. Вот он сам входит в потайную комнату. Секундное замешательство. Затем, на видео, Клеш резко разворачивается, его лицо, даже смазанное разрешением, выражает шок. Он вылетает из комнаты, захлопывает шкаф и исчезает за портьерой. Видео закончилось. На экране остался только текст: «Лучше выполни задания. Не думаю, что ты хочешь, чтобы об этом узнал твой начальник» Планшет выпал из онемевших пальцев Клеша и глухо ударился о пол. Красный плащ на его плечах, казалось, стал тяжелее свинца. Внутри всё похолодело. Это был не просто Секби, это был хищник, который всё это время играл со своей добычей. Судья знал. Знал всё. И ждал нужного момента, чтобы затянуть петлю. — Ч-чег'т... — прохрипел Клеш, его картавость усилилась от ужаса. — Он... он всё видел. Он всё знал... Он меня... поймал. Голова Мышонка лихорадочно работала. Если Блс узнает, что он проигнорировал прямые приказы, что он рыскал по секретам Секби, это будет конец. Не только для него, но, возможно, и для всего «Андеграунда». Авторитет Блса держался на доверии и на контракте с судьей. Если Секби решит, что Клеш нарушил правила, он мог использовать это видео как рычаг не только против Мышонка, но и против всей банды. Клеш поднял планшет дрожащими руками. Он пересмотрел видео еще раз, словно пытаясь найти в нем подвох, но всё было предельно ясно. На каждом кадре — он сам. Маленький, любопытный, пойманный с поличным. — Этот чег'тов Секби... — прошептал Клеш. Он чувствовал себя, как мышь, загнанная в угол огромным, коварным котом. Он больше не мог откладывать. Задания Секби, которые раньше он откладывал «на потом» со спокойной душой, теперь казались смертельными, но неизбежными. Выбора не было. Клешу предстояло вновь нырнуть в игру судьи, но на этот раз — под угрозой разоблачения. И он знал: этот «Янтарный Ключ» был лишь первой ступенькой в куда более сложной и опасной лестнице, ведущей вглубь секретов Секби. Он сжал кулаки. Видеозапись, переданная неизвестным номером, стала для Клеша холодным душем, смывшим остатки наивности. Осознание того, что Секби видел всё, знал всё, и даже больше — записывал его на камеру, — перевернуло мир Мышонка с ног на голову. Теперь каждое задание от судьи, которое он так старательно откладывал в стопку «несрочных», казалось ему не просто работой, а прямой угрозой. С того дня Клеш резко изменился. Если раньше он искал лазейки, придумывал отговорки и старался избегать прямых столкновений с судьей, то теперь он стал выполнять все поручения Секби в рекордные сроки. Его прежнее «потом, не срочно» исчезло из лексикона. — Мышонок, ты чего? — удивлялся Блс, когда Клеш с неожиданной скоростью заканчивал очередное задание, которое раньше занимало у него недели. — В чём секрет? Новые перчатки? Или ты просто решил стать самым быстрым вором в городе? Клеш лишь пожимал плечами, стараясь не выдавать своего внутреннего состояния. Его глаза, обычно полные наивной хитринки, теперь часто становились тревожными, а движения — более резкими, как будто он постоянно боялся, что его вот-вот поймают. — Да нет, Блс, просто... — Клеш делал вид, что смущен. — Хочется как-то... больше пользы приносить. Да и Клайд обещал, что если я буду быстрее, то даст мне новую модель арбалета. Клайд, услышав это, лишь тяжело вздыхал, но и он заметил перемену в Мышонке. Его прежняя невозмутимость и шутки сменились мрачной сосредоточенностью. Одно из последних заданий от Секби было особенно сложным: проникнуть в охраняемую резиденцию некоего магната, чьи интересы пересекались с делами судьи. Задача требовала не только ловкости, но и скрытности, ведь на кону стояла не просто добыча, а компрометирующая информация. Клеш, вместо того чтобы искать предлог, с энтузиазмом взялся за дело. Он разработал план, проработал маршрут, подготовил все необходимое оборудование. В ту ночь он двигался по теням с невиданной ранее скоростью и точностью. Он действовал как машина, отключая системы безопасности, взламывая замки и ускользая от патрулей с такой легкостью, будто делал это всю жизнь. Вернувшись в штаб, он молча выложил добытые документы на стол перед Блсом и Клайдом. — Вот. Все, что просили. Блс удивленно поднял брови. — Ты... ты так быстро? Обычно на такое уходило у тебя полдня, если не больше. — Просто... захотелось побыстрее всё закончить, — Клеш избегал их взглядов. — И вообще, у меня есть дела. Он быстро ускользнул, оставив ребят в недоумении. Клеш не рассказывал им о видео. Он боялся. Боялся реакции Блса, боялся, что они сами окажутся под ударом из-за его неосторожности. Он взял на себя весь груз ответственности. Каждое выполненное задание от Секби приносило ему не облегчение, а лишь новое напряжение. Он знал, что судья наблюдает. Возможно, каждый его шаг записывался на ту же камеру. И он понимал, что пока он будет выполнять эти поручения, он находится под неким подобием защиты. Но в какой момент Секби решит, что Клеш больше не нужен? Мышонок стал тенью самого себя. Он был быстрее, эффективнее, но в его глазах поселилась серая пелена страха. Он больше не был просто воришкой, выполняющим контракты. Он стал заложником, загнанным в ловушку собственных секретов и чужих игр. И единственное, что он мог делать, — это бежать вперед, пытаясь опередить время и надеясь, что однажды он найдет выход из этой ловушки. Напряжение в отношениях между Секби и «Андеграундом» росло, хотя Блс и Клайд списывали странное поведение Мышонка на обычный стресс. Но однажды вызов от судьи пришел не в виде зашифрованного файла, а как прямое требование явиться в здание Высшего Суда за час до начала важного процесса. Секби ждал их в своем кабинете. На этот раз он не сидел за столом, а стоял у окна, заложив руки за спину. Его бордовый мундир был застегнут на все пуговицы, а эполеты тускло поблескивали. — Сегодня будет вынесен приговор по делу синдиката «Красного Лотоса», — не оборачиваясь, произнес Секби. — Мои осведомители сообщают, что здание планируют подорвать прямо во время заседания. Охрана Мэра — идиоты, они ничего не найдут. Мне нужны вы. Блс присвистнул, поправляя красные дреды. — Хайп! Мы теперь что, антитеррористический отряд? Секби, это серьезный уровень. — Вы будете в тенях, — Секби наконец повернулся, и его ледяной взгляд полоснул по Клешу, который вжался в свой красный плащ. — Ваша задача — найти взрывчатку и тех, кто ее принес. Мышонок, ты лучше всех лазаешь по вентиляции. Ты проверишь подвал и перекрытия зала. Клеш сглотнул, чувствуя, как в кармане вибрирует планшет, словно напоминая о том самом видео. — Но... Ваша Честь... Там же куча полиции и детектог'ов! Как я пг'ойду? — его голос заметно дрожал, а картавость стала еще сильнее. — Это же самоубийство! Пг'осто подг'ыв здания — это не шутки! — Ты пройдешь, потому что я отключу камеры в западном крыле на три минуты, — отрезал Секби, подходя к Клешу вплотную. Он наклонился, так что Мышонок почувствовал запах дорогого парфюма и холодного металла. — Ты ведь не хочешь, чтобы заседание... прервалось раньше времени? Или чтобы я пересмотрел свои взгляды на твоё будущее? Клеш понял намек. «Сделай это, или видео уйдет Блсу прямо сейчас». — Я... я всё сделаю, — пропищал Мышонок, поправляя шапку. — Пг'осто... пг'осто дайте мне схему коммуникаций. Через полчаса банда рассредоточилась. Клайд в своих золотых доспехах, скрытых тяжелым серым плащом, занял позицию в техническом коридоре. Блс в бирюзовом худи смешался с толпой прессы в холле, готовый устроить хаос, если понадобится. А Клеш снова полз по узким трубам. Но теперь его гнало не любопытство, а чистый, липкий страх. — Пг'оклятый Секби... — шептал он, пробираясь через пыль. — Знает, что здание подог'вут, и посылает меня. А если взг'ывчатка сг'аботает, пока я её ищу? Он же пг'осто избавится от меня и от видео заодно! Он добрался до центрального узла прямо над залом суда. Сквозь решетку он видел Секби — тот уже сидел на судейском возвышении, спокойный и величественный, листая бумаги. — Вижу цель... — прошептал Клеш в гарнитуру. — Под судейской тг'ибуной... там какой-то стг'анный ящик с пг'оводами. Г'ебята, это она. Взг'ывчатка. — Мышонок, у тебя мало времени, — отозвался Клайд. — Процесс начинается через пять минут. Если она рванет, от Высшего Суда останется только дырка в земле. Клеш посмотрел на ящик. Таймер отсчитывал четыре минуты. — Почему он сидит там так спокойно?! — Клеш чуть не плакал. — Он же знает! Он сидит пг'ямо на бомбе! Секби, ты сумасшедший! Мышонок начал лихорадочно спускаться по тросу за спиной судьи, скрытый тяжелыми портьерами. Его маленькие руки в липких перчатках дрожали. Ему нужно было обезвредить механизм, пока судья хладнокровно зачитывал обвинение. В этот момент Секби на мгновение поднял глаза к потолку, прямо туда, где в тенях колыхался красный плащ Клеша. На губах судьи промелькнула едва заметная, торжествующая улыбка. Он знал, что его маленький шантажированный «инструмент» сделает всё идеально. Ведь на кону была не только жизнь судьи, но и секреты самого Мышонка. Под судейской трибуной было темно, пахло старой древесиной и жженой изоляцией. Клеш лежал на животе, втиснувшись в узкое пространство между полом и массивным основанием стола Секби. Его красный плащ мешался, цепляясь за щепки, а руки в липких перчатках дрожали так сильно, что он едва мог удерживать мультитул. Над его головой раздавался мерный, ледяной голос судьи: — ...принимая во внимание тяжесть совершенных преступлений против города, суд постановляет... «Постановляет он... — лихорадочно думал Клеш, глядя на цифровой таймер. — А то, что у него под задом сейчас всё взлетит на вог'дух, его вообще не волнует?!» На таймере оставалось 1:12. Бомба была собрана профессионально: путаница медных жил, детонатор с датчиком движения и три основных кабеля. Клеш поднес фонарик ближе, стараясь не задевать корпус. — Блс, Клайд... тут всё очень плохо, — прошептал он в микрофон. — Тут датчик на вибг'ацию. Если Секби слишком сильно удаг'ит молотком по столу, мы все станем кучкой пепла! — Мышонок, дыши глубже, — отозвался Клайд. — Ты лучший взломщик. Просто перережь подачу питания на детонатор. — Легко сказать! — Клеш вытер пот со лба рукавом. — Тут тг'и пг'овода, и все они чег'ные! Пг'оклятые тег'г'ог'исты, даже цвета не могли г'азные сделать для пг'иличия! 0:45. Клеш присмотрелся. Один из проводов едва заметно вибрировал. Это был импульс. Он занес кусачки. — Ваша Честь, — громко произнес прокурор в зале, — мы настаиваем на высшей мере! Раздался тяжелый вздох Секби прямо над головой Клеша. Ножки судейского кресла скрипнули. Клеш замер, прикусив губу. — Суд выслушал обе стороны, — произнес Секби, и в его голосе послышалось странное ударение на слове «обе». Он словно давал сигнал. 0:15. Клеш зажмурился и щелкнул кусачками. Таймер погас. Тишина в подполе стала оглушительной. — Ессс... — выдохнул Мышонок, обессиленно привалившись к опоре трибуны. — Я это сделал. Я не взог'вался. Я всё ещё живой! В зале сверху раздался финальный, властный удар молотка. — Заседание окончено. Подсудимый признан виновным. Через десять минут, когда зал суда опустел и полиция вывела осужденных, Клеш выбрался из своего укрытия через технический люк в стене. Он был весь в пыли, шапка съехала набок, а плащ выглядел так, будто им вытирали пол. К нему сразу подошли Блс и Клайд. — Хайп, Мышонок! — Блс хлопнул его по плечу. — Ты спас кучу народа. Погнали в штаб, отпразднуем это дело огромной порцией пиццы! Клеш уже открыл рот, чтобы согласиться, как вдруг к ним подошел секретарь суда в строгом костюме. — Простите. Господин судья просит Клеша Рейка зайти к нему в кабинет. Лично. Одного. Блс нахмурился. — Зачем это? Мы же закончили работу. Секретарь лишь холодно поклонился. Клеш почувствовал, как внутри всё снова сжалось в ледяной комок. Он посмотрел на друзей, натянуто улыбнулся и поправил плащ. — Всё ног'мально, г'ебята. Навег'ное, хочет лично поблагодаг'ить или... дать новую г'аботу. Идите, я догоню. Кабинет Секби был залит вечерним солнцем, пробивавшимся сквозь высокие окна. Судья сидел в своем кресле, сняв мундир — теперь на нем была только белая рубашка с засученными рукавами. Перед ним на столе стоял стакан воды. Клеш вошел, тихо прикрыв дверь. Он стоял у самого входа, чувствуя себя еще меньше, чем обычно. — Подойди ближе, Мышонок, — негромко сказал Секби. Клеш подошел к столу, чувствуя себя ещё меньше, чем обычно. Его красный плащ казался нелепым в этом царстве мраморной роскоши. Секби, сидя за столом, медленно взял планшет, на котором всё ещё светилась та самая запись. — Ты хорошо справился сегодня, — начал судья, и его голос, лишенный всяких эмоций, звучал как приговор. — Ты спас здание суда. Это похвально. Ты показал, что можешь быть полезным. Клеш молчал, ожидая удара. — Но, — Секби поднял глаза, и в них не было ничего, кроме бездонной пустоты, — ты нарушил мои правила, Клеш. Ты вторгся туда, куда не должен был. Ты видел то, чего не должен был видеть. Секби медленно провел пальцем по экрану планшета, приближая кадр, где Клеш выбегал из потайной комнаты. — Эта запись... она очень ценная, — продолжил судья, его голос стал ниже, более зловещим. — Она доказывает твою... склонность к риску. Твою непослушность. И твою самоуверенность. Он посмотрел прямо на Клеша, и в его глазах промелькнуло что-то, от чего у Мышонка по спине пробежали мурашки. Это была не просто угроза разоблачения. Это было глубокое, извращенное понимание его слабостей. — Я мог бы отдать это Блсу прямо сейчас, — сказал Секби, его голос звучал как шепот, скользящий по коже. — И тогда он узнает, что его «Мышонок» — не просто воришка, а ещё и шпион. Что ты знаешь о моих делах. Что ты копался там, где не следовало. Ты представляешь, что будет с «Андеграундом»? Ты поставил их всех под удар. Они тебя не простят. Они никогда тебя не простят. А ты, Клеш... ты ведь не хочешь быть изгоем, не так ли? Не хочешь быть один? Клеш почувствовал, как холодеют пальцы. Он не мог дышать. Он представил лица Блса и Клайда, полные разочарования и гнева. Эта мысль была больнее любого физического насилия. — Ты хочешь, чтобы они узнали, Клеш? — Секби наклонился вперед, его лицо оказалось совсем близко, заполняя всё пространство вокруг Мышонка. — Хочешь, чтобы твой друг Блс понял, что ты его предал? Что ты играл в свою игру? Что ты мог уничтожить всё, что они строили годами, ради собственного любопытства? Судья медленно провёл пальцем по щеке Клеша, словно стирая невидимую пылинку. Прикосновение было лёгким, но от него по коже Мышонка пробежали волны отвращения и безысходности. Он чувствовал себя грязным. — Или... мы можем сделать вид, что ничего этого не было, — прошептал Секби, его голос стал ещё тише, почти гипнотическим. — Ты будешь выполнять мои задания. Безупречно. Быстро. И я забуду о твоём маленьком проступке. Мы оба забудем. Ты будешь моим идеальным инструментом, Клеш. Моим личным агентом. Понимаешь? Ты будешь делать всё, что я скажу. Каждый раз. Без вопросов. И ты будешь делать это хорошо. Потому что если ты подведешь меня... все твои секреты станут достоянием общественности. И тогда ты потеряешь всё, что тебе дорого. Он не закончил. Ему не нужно было. Угроза была ясна, как день. Секби держал в своих руках не только запись, но и разум Клеша, его будущее, будущее его друзей. — Ты будешь мне послушен, Мышонок? — Секби слегка сжал его плечо. — Ты будешь делать всё, что я скажу? Клеш, чувствуя себя загнанным в угол, задыхаясь от отчаяния и унижения, смог лишь выдавить: — Да... Ваша Честь... я... я буду. — Вот и отлично, — Секби отстранился, его лицо снова приняло обычное, непроницаемое выражение. — Теперь можешь идти. И помни, Клеш. Мы оба знаем, на что ты способен. И я всегда буду знать, когда ты пытаешься играть против меня. Клеш развернулся и быстро зашагал к двери. Его кулаки были сжаты до белизны суставов. Он чувствовал, как его красный плащ стал тяжелым, как тюремная роба. — Вы чудовище, Секби, — бросил он через плечо, уже взявшись за ручку двери. — Нет, Мышонок, — донесся ему вслед спокойный голос судьи. — Я — Закон. А ты теперь — его тень. Моя тень. Клеш выскочил из кабинета, едва сдерживая слезы ярости и бессилия. Он шел по коридору, и его красный плащ казался ему тяжелым, как тюремная цепь. Он спас сегодня сотни жизней, но потерял свою собственную свободу. И самое страшное было то, что он не мог рассказать об этом единственным людям, которым доверял. Снаружи начал накрапывать мелкий, противный дождь, превращая широкие мраморные ступени парадной лестницы в настоящий каток. Клеш, не разбирая дороги, бросился вниз. Он хотел только одного — оказаться как можно дальше от этого проклятого здания и от ледяного взгляда судьи. — Пг'оклятый... ненавижу... — всхлипнул он, поправляя на бегу свой красный плащ, который путался в ногах. — Ненавижу тебя, Секби! На середине лестницы его правая нога внезапно поехала по мокрому камню. Клеш взмахнул руками, пытаясь ухватиться за воздух своими липкими перчатками, но инерция была слишком велика. Он сгруппировался, как учил Клайд, но в этот раз страх парализовал его грацию. Маленькое тело воришки с глухим стуком покатилось по острым краям ступеней. Удар. Еще один. Вспышка боли в плече. И вдруг — резкий, сухой хруст, отчетливо прозвучавший в вечерней тишине пустого сквера. Клеш закричал, но крик захлебнулся, превратившись в сиплый стон, когда он наконец замер у подножия лестницы, впечатавшись в холодный асфальт. Его черная шапка отлетела в сторону, обнажив взлохмаченные волосы. — А-а-а... Г'ади всего святого... — прохрипел он, пытаясь пошевелиться. Но стоило ему дернуть правой ногой, как сознание едва не покинуло его от острой, обжигающей боли. Нога была вывернута под неестественным углом. Клеш взглянул на нее и похолодел: сквозь порванную штанину и красный плащ не было видно кости, но отек нарастал на глазах, а малейшее движение отзывалось электрическим разрядом по всему телу. Он лежал в луже, холодная вода пропитывала его одежду, а дождь заливал лицо. Мастер теней, лучший взломщик «Андеграунда», сейчас выглядел как брошенная, сломанная кукла. — Блс... Клайд... — позвал он, но его голос был слишком тихим. — Помогите... мне больно... Внезапно сквозь шум дождя он услышал знакомые голоса. — Мышонок! Это ты?! — Это был Блс, его голос звучал встревоженно. Из тени вышел Блс в своем ярком худи, и рядом с ним – Клайд, скрытый под массивным серым плащом. Они подошли к Клешу, их лица выражали шок. — Клеш! Что случилось?! — Клайд тут же присел рядом, его металлические пальцы в перчатках осторожно, но уверенно осмотрели поврежденную ногу. — Черт, да ты сломал её! — Я... я пг'осто п'оскользнулся... — прохрипел Клеш, чувствуя, как его наполняет волна облегчения. Они пришли. Они его нашли. — Не стой тут, Мышонок, — Блс уже доставал телефон. — Сейчас разберемся. Клайд, ты как? — Перелом, судя по всему, — серьезно ответил Клайд. — Нужно срочно в больницу. Блс моментально набрал номер. — Да, скорая. Срочно. Адрес ##### парень сильно упал, похоже, сломал ногу. Да, и побыстрее, у него шок. Клеш лежал на мокром асфальте, глядя на лица своих друзей. Страх перед Секби всё ещё пульсировал где-то в глубине, но сейчас, среди шума дождя и заботливых голосов Блса и Клайда, он чувствовал себя немного в безопасности.. Через несколько минут сирена скорой помощи прорезала ночную тишину, и ярко освещенный фургон остановился рядом с ними. Медики действовали быстро и профессионально. Клеша осторожно уложили на носилки, зафиксировали ногу и погрузили в машину. Блс и Клайд ехали в машине скорой помощи вместе с ним. Блс держал Клеша за руку, а Клайд внимательно слушал указания врачей, его массивные золотые доспехи казались странным контрастом среди медицинского оборудования. — Держись, Мышонок, — Блс попытался улыбнуться, но его лицо было серьезным. — Скоро всё будет хорошо. А потом ты расскажешь нам, что за чертовщина с тобой происходит в последнее время. Клеш лишь слабо кивнул. Его трясло то ли от холода, то ли от пережитого шока. В больнице его сразу же отправили на рентген. Диагноз подтвердился: открытый перелом голени. Предстояла операция и долгое восстановление. На следующее утро Клеш очнулся в палате. Правая нога была в гипсе и поднята над кроватью на специальных креплениях. Рядом сидели Блс и Клайд. Блс, как всегда, был в своем худи с красными дредами, а Клайд, хоть и без доспехов, все равно выглядел внушительно. — Ну что, герой? — Блс подмигнул, протягивая Клешу стакан воды. — Как себя чувствуешь? — Как будто меня пег'еехал г'узовик, — прохрипел Клеш. — И что теперь? Я же не смогу... г'аботать. Как же Андег'аунд без меня? — Не переживай, Мышонок, — Клайд положил руку ему на здоровое плечо. — Мы обо всем позаботимся. Сейчас главное — твоё здоровье. Блс кивнул. — А насчет работы... у нас есть другие дела. Но вот что касается твоего странного поведения... Клеш, что происходит? Мы видим, что ты избегаешь заданий Секби. Что ты был сам не свой. Это как-то связано с тем, что ты увидел в его кабинете? Клеш вздрогнул. Он посмотрел на Блса, потом на Клайда. Они были его друзьями, его семьей. Но Секби ясно дал понять: «Они тебя не простят». Он представил, как они отвернутся от него, как «Андеграунд» распадется из-за его ошибки. — Нет... ничего, — Клеш отвернулся, глядя в окно. — Пг'осто... пг'осто я устал. И я... я не хочу больше г'аботать на Секби. Я чувствую, что он нами манипулиг'ует. Блс и Клайд переглянулись. — Мы тоже это чувствуем, Мышонок, — тихо сказал Блс. — Но нам нужен его контракт. Его «крыша» слишком важна. — Мы можем найти дг'угую «к-г'ышу»! — воскликнул Клеш, его голос надломился. — Или... или мы можем сами стать достаточно сильными! — Это непросто, Мышонок, — Клайд тяжело вздохнул. — Но мы тебя поняли. Больше никаких заданий от Секби, пока ты не восстановишься. Мы что-нибудь придумаем. Клеш почувствовал небольшое облегчение. Хоть это была полуправда, но они, по крайней мере, не давили на него. Пока. В этот момент дверь палаты открылась, и на пороге появился сам Секби. Он был в безупречном костюме, а в руке держал букет белых лилий — символ чистоты и... смерти. Его взгляд скользнул по Блсу и Клайду, задержался на сломанной ноге Клеша, а затем остановился на его глазах. — Доброе утро, господа, — произнес Секби, его голос звучал совершенно спокойно, без тени ехидства. — Я услышал о вашем несчастном случае, Клеш. Примите мои соболезнования. Блс и Клайд встали. — Секби, — Блс кивнул. — Мышонок будет в порядке. — Я в этом не сомневаюсь, — Секби подошел к кровати и поставил букет на прикроватную тумбочку. Запах лилий моментально заполнил палату, становясь удушающим для Клеша. — Выздоравливай быстрее, Клеш. У меня для тебя уже есть пара... очень интересных заданий. Как только сможешь передвигаться, свяжись со мной. Его голубые глаза сверкнули, а затем он склонился к Клешу так, чтобы его не услышали Блс и Клайд. — И, Мышонок, — прошептал Секби, его голос был настолько тихим, что едва доходил до Клеша. — Не думай, что сломанная нога — это повод забыть о наших договоренностях. У меня много способов напомнить. И даже из больничной палаты можно найти способ заглянуть в самые потайные уголки. Клеш почувствовал, как кровь отливает от лица. Он смотрел в глаза Секби, и ему казалось, что он видит там не человека, а ледяное, бездушное чудовище. — Вы... вы не посмеете... — прошептал Клеш, его голос был едва слышен. — Я могу всё, Мышонок, — Секби медленно выпрямился, его улыбка была холодной и безупречной. — Я — Закон. И я всегда найду способ заставить его работать на меня. Выздоравливай. Секби кивнул Блсу и Клайду, развернулся и вышел из палаты, оставив за собой лишь запах лилий и леденящий ужас. Клеш закрыл глаза. Операция была ничем по сравнению с тем, что происходило в его душе. Его сломанная нога стала лишь ещё одной клеткой, запирающей его в ловушке Секби. И он знал: у судьи всегда найдется способ его контролировать. Восстановление Клеша оказалось куда более долгим и мучительным, чем кто-либо мог предположить. Перелом голени был лишь верхушкой айсберга. Оказалось, что при падении произошел серьезный внутренний разрыв связок и суставов, требующий длительной реабилитации. Прошло две операции, бесчисленные часы физиотерапии, а боль по-прежнему была его постоянным спутником. Клеш лежал в своей палате, чувствуя себя запертым не только в четырех стенах, но и в собственном, теперь уже сломанном теле. Его некогда ловкие, проворные ноги теперь отказывались слушаться. Внутренний зверёк, Мышонок, чувствовал себя пойманным в ловушку, и это было хуже любой камеры. Он больше не мог ускользать в тени, не мог ползти по вентиляции. К тому же, через несколько недель после его поступления, город охватила неизвестная эпидемия, и больницы ввели режим строгой изоляции. Посещения были запрещены. Блс и Клайд не могли к нему приходить, и это только усиливало чувство одиночества и отчаяния. Он чувствовал себя отрезанным от своего мира, от своей банды, от единственных людей, которым доверял. Именно в это время начались странные доставки. Каждый день, ровно в полдень, санитарка приносила ему передачу. На ней всегда была записка, написанная каллиграфическим почерком, который Клеш успел узнать: "От С." Сначала это были книги — сложные трактаты по юриспруденции, биографии великих диктаторов, философские труды. Клеш пробовал их читать, но слова расплывались перед глазами. Он хотел динамики, действия, а не скучных рассуждений о морали и власти. Он пытался попросить санитарку, чтобы она узнала, кто присылает эти книги, но та лишь пожимала плечами: "Доставка оформлена через администрацию больницы. Ничего не могу сказать." Потом начались блюда. Изысканная, дорогая еда, которую больничная кухня никогда бы не приготовила. Лосось под соусом, дичь, экзотические фрукты. Клеш, который всегда довольствовался дешевой лапшой, теперь мог есть по-королевски. Но каждый кусочек казался ему горьким. Он чувствовал, что это не забота, а демонстрация силы, напоминание о том, кто контролирует даже его питание. Однажды ему принесли новую гарнитуру. Ту самую, которой он пользовался на заданиях, только гораздо более совершенную. На маленьком экране загорелась надпись: "Всегда на связи." Клеш сжал её в руке. Он понимал, что это означает. Секби хотел, чтобы он был готов. Самое страшное, что эти «подарки» не были напрямую связаны с угрозами. Они были... ненавязчивыми. Как капля воды, падающая на камень, медленно, но верно разрушающая его. Каждая доставка была напоминанием: «Я тебя вижу. Я тебя контролирую. Я здесь, даже если ты меня не видишь». Он перестал спать по ночам. Каждый шорох в коридоре, каждый скрип тележки санитарки казался ему сигналом. Он начал видеть Секби в своих снах — судья стоял над ним, улыбаясь своей холодной улыбкой, а его голубые глаза сверкали, как лед. Клеш чувствовал, как его психика медленно, но верно ломается. Его боевой дух, его хитрость, его способность находить выход из любой ситуации — всё это таяло под постоянным, незримым давлением. Он был пойман, обездвижен и полностью предоставлен воле своего надзирателя. И самое ужасное было то, что он ничего не мог с этим поделать. Он был Мышонком в золотой клетке, которую ему устроил Секби. И он знал, что эта клетка гораздо страшнее любой тюрьмы. Тишина здесь была не спокойной, а тяжелой, давящей на барабанные перепонки, прерываемой лишь мерным пиканьем мониторов в коридоре и шарканьем подошв редких санитарок. Клеш лежал неподвижно, уставившись в потолок. Его правая нога, закованная в тяжелый гипс и подвешенная на растяжках, казалась ему чужеродным объектом — куском мертвого камня, приваренным к телу. Внутренний разрыв суставов отзывался тупой, изматывающей болью при каждом вдохе, но ментальная боль была куда страшнее. — Пг'оклятые плитки... — шептал он, пересчитывая их в сотый раз. — Их тут двести сог'ок... или двести сог'ок две? Я опять сбился. Ему начало казаться, что трещины на потолке складываются в очертания лица Секби. Холодные голубые глаза судьи смотрели на него отовсюду: из темного угла палаты ночью, из отражения в стакане воды, даже в бликах на металлической раме кровати. Доставки от Секби стали для него формой пытки. Когда в полдень приносили очередной изысканный обед — например, утку в апельсиновом соусе, — Клеш не чувствовал голода. Ему казалось, что еда пахнет не специями, а старым пергаментом и судейской мантией. — Он хочет меня отког'мить... как пог'осенка пег'ед забоем, — бормотал Клеш, отодвигая нетронутый поднос. — Или там яд? Нет, яд — это слишком пг'осто для него. Он хочет, чтобы я стал зависимым. Чтобы я ждал его подачек. Книги, которые присылал судья, начали пугать его еще больше. Однажды он открыл одну из них и увидел подчеркнутую фразу: «Истинное рабство начинается тогда, когда раб начинает любить свои цепи». Клеш вскрикнул и отшвырнул книгу к стене. Ему стало казаться, что за ним следят. Не просто камеры — он знал, где они, — а кто-то невидимый. Он начал занавешивать зеркало в палате своим обрывком красного плаща, потому что боялся увидеть в отражении не себя, а Секби, стоящего за его спиной. — Блс... Клайд... почему вы не пг'иходите? — шептал он в подушку, хотя знал ответ. Изоляция. Но мозг, измученный болью и одиночеством, рисовал страшные картины: «Они узнали. Секби отправил им видео. Они специально не идут. Они меня бг'осили. Я им больше не нужен, ведь я теперь сломанная мышь». По ночам галлюцинации становились почти осязаемыми. Ему чудилось, что из-под кровати вылетают черные нити и оплетают его здоровую ногу, руки, шею, привязывая его к этой постели навсегда. Он пытался кричать, но голос подводил его, превращаясь в жалкий писк. Однажды ночью он сорвал с себя датчики, тяжело дыша и вглядываясь в темноту. — Выходи! — пг'охрипел он, обращаясь к пустоте. — Я знаю, что ты здесь! Ты пг'ислал мне этот чег'тов паштет сегодня, чтобы я знал, что ты смотг'ишь! Пг'екг'ати это! Убей меня или отпусти! Но ответом была лишь тишина и запах белых лилий, которые давно завяли, но их тяжелый, приторный аромат, казалось, въелся в сами стены. Белые стены палаты теперь не просто сужались – они давили, грозя раздавить его разум. Клеш перестал отличать день от ночи, реальность от кошмарных видений. Его тело, когда-то юркое и легкое, становилось всё более слабым, а красный плащ, висящий на спинке стула, казался чудовищно большим, словно принадлежал кому-то другому. Причина была проста и ужасна: он почти ничего не ел. Каждый день, ровно в полдень, когда санитарка приносила очередную, изысканную доставку "от С.", Клеш чувствовал нарастающую панику. Он смотрел на красиво сервированные блюда — на блестящие соусы, на нежное мясо, на яркие фрукты — и его желудок сводило от голода. Но панический ужас был сильнее. — Яд... — шептал он, когда санитарка выходила. — Он хочет меня отг'авить. Секби хочет, чтобы я медленно погибал. Или чтобы я стал его полностью зависимой куклой. Ему казалось, что в каждом кусочке рыбы спрятан микроскопический жучок, в каждом листочке салата – крошечный датчик, а в соусе растворено что-то, что лишит его последней воли. Он видел, как еда едва заметно мерцает в свете лампы, как от нее исходят еле уловимые ядовитые пары. Его обоняние, обостренное страхом, теперь улавливало химический привкус там, где его не было. Он пытался есть. Однажды, в приступе отчаяния и голода, он заставил себя взять кусочек хлеба. Но едва он коснулся губ, как в голове раздался голос Секби, леденящий, насмешливый: «Ты ведь знаешь, что это не просто хлеб, Мышонок? Это — цепи. Мои цепи». Клеш выплюнул хлеб, закашлялся и отшвырнул тарелку. Она с грохотом упала на пол, разбив и без того хрупкую тишину палаты. — Нет! Не буду! — прокричал он, прижимаясь к изголовью кровати. Медсестры и врачи, приходя на обход, замечали его стремительную потерю веса. Он стал похож на тень. Его щеки ввалились, глаза запали, а кожа приобрела нездоровый, бледный оттенок. Они пытались уговорить его есть, назначали питательные капельницы, но Клеш отказывался. Он лгал, что у него нет аппетита, что ему плохо от больничной еды. — Я не могу... — шептал он, когда его пытались кормить через силу. — Там что-то... что-то не так. Вы не понимаете. Он пг'осто хочет... хочет меня уничтойжить. Он хочет, чтобы я стал его мертвой иг'ушкой. Иногда, в приступе голода, он жадно пил воду из-под крана, но даже она казалась ему подозрительной. Запах лилий, въевшийся в стены палаты, теперь казался запахом тлена. Физическая слабость усугубляла его ментальное состояние. Он стал еще более параноидальным, еще более замкнутым. Его картавость усилилась, а речь стала бессвязной. Он перестал пытаться читать книги Секби, боясь, что каждое слово там — это закодированное послание, цель которого — сломить его до конца. Красный плащ, который когда-то символизировал его свободу и дерзость, теперь лежал на стуле как напоминание о том, что он больше не хозяин своей жизни. Клеш Рейк, Мышонок, мастер теней, таял на глазах, истощенный не только травмой, но и изощренной, незримой пыткой, которую устроил ему судья Секби. И с каждой минутой он все больше сходил с ума, становясь лишь оболочкой от себя прежнего. Этаж двадцать второй. Постоянный гул города, который он когда-то покорял, теперь казался отдаленным, недосягаемым. Окно было его единственной связью с миром, даже если мир этот был лишь серым пятном дождя и далекими огнями. Он знал, что там, внизу, есть жизнь, есть его друзья, но он был заперт. Заперт собственным телом и волей Секби. И вот однажды, в очередной беззвучный полдень, когда очередная порция еды была принесена и отставлена в сторону, что-то внутри Клеша сломалось окончательно. То ли голод, то ли отчаяние, то ли призрак Секби, насмехающийся из окон, — но в этот момент он решил, что больше так не может. Он чувствовал слабость, но в этот момент в нем пробудилась какая-то иррациональная, дикая сила. Он начал действовать. Вспомнив, как когда-то взламывал замки, он принялся за окно. Его пальцы, хоть и слабые, но всё ещё помнили механику. Отсутствие ручки было проблемой, но не непреодолимой. Он нашел что-то острое — край металлической подставки для цветов, которую прислал Секби, — и начал ковырять уплотнитель. Каждый звук казался оглушительным. Каждый миллиметр, который он отодвигал, — победой. Наконец, окно поддалось. С легким скрипом оно отворилось, впуская внутрь прохладный, влажный воздух. Клеш, превозмогая боль в ноге, подполз к окну. Он смотрел вниз. Двадцать два этажа. Городские огни расплывались в туманной дымке. Там, далеко-далеко, была свобода. Или просто конец. Ему было уже всё равно. Он залез на подоконник, его единственная здоровая нога неуверенно балансировала. Он чувствовал, как его тело дрожит — не от холода, а от смеси страха и какого-то странного, предсмертного спокойствия. — Простите, г'ебята... — прошептал он, и в этом шепоте была вся его боль, всё его отчаяние. — Я не мог больше... Он уже готовился оттолкнуться, когда почувствовал, как чья-то рука мягко, но крепко обхватила его за талию. Клеш резко обернулся, сердце заколотилось в груди. Он ожидал увидеть санитарку, или даже охрану. Но перед ним стоял Секби. Судья был одет в свой обычный бордовый мундир, но в его голубых глазах не было обычной ледяной холодности. Была... какая-то странная смесь сожаления и решимости. Он держал Клеша крепко, но очень осторожно, словно боясь навредить хрупкой птице. — Мышонок... — голос Секби был непривычно тихим, даже мягким. — Что ты делаешь? Клеш застыл. Он был пойман. Снова. Но на этот раз не было зловещей усмешки, не было угроз. Была только эта странная, неожиданная мягкость в руках Секби, которая вводила его в ещё больший ступор. — Отпустите меня... — прошептал Клеш, его голос был слабым и дрожащим. — Я не могу больше... — Я знаю, — Секби осторожно стащил его с подоконника, усадив на пол. Его руки не отпускали Клеша, они держали его, словно стараясь удержать от падения не только физического, но и душевного. — Тебе было тяжело. Я знаю. Он осторожно помог Клешу снова лечь в кровать, укрыл его одеялом. Его прикосновения были уверенными, но нежными, словно он боялся раздавить его. — Ты думал, я хочу тебя уничтожить, Клеш? — Секби опустился на колени рядом с кроватью, его лицо было на уровне Клеша. Впервые Клеш видел в глазах судьи что-то, похожее на... эмоции. Возможно, сожаление. Возможно, даже заботу, но искаженную, неправильную. — Я хотел, чтобы ты стал сильнее. Чтобы ты понял, кто ты есть на самом деле. И что ты можешь. Он осторожно взял руку Клеша, его прикосновение было удивительно теплым. — Ты думал, я прислал тебе еду, чтобы отравить? Нет, Клеш. Я хотел, чтобы ты жил. Чтобы ты восстановился. А книги... они должны были показать тебе, что власть — это не только сила, но и ответственность. Клеш смотрел на него, не в силах произнести ни слова. Его разум, измученный галлюцинациями и одиночеством, пытался осмыслить происходящее. Эта мягкость, эта забота — они были так не похожи на прежнюю жестокость. — Но ты так и не понял, — тихо сказал Секби, его голос прозвучал с оттенком грусти. — Ты выбрал страх. Ты выбрал отчаяние. Он осторожно поднял голову Клеша, направляя ее на себя. — Я не хочу, чтобы ты страдал, Клеш. Но я не могу позволить тебе уйти. Ты слишком важен. Ты — мой лучший инструмент. И я не могу потерять тебя. Слова Секби были полны странной, извращенной нежности, смешанной с властью. Клеш чувствовал, как его вытаскивают из бездны отчаяния, но вместе с тем понимал, что падает в новую, ещё более глубокую яму — в зависимость от человека, который когда-то сломал его, а теперь, казалось, пытался «спасти». Это было пугающе. Это было неправильно. Но в этот момент, обессиленный и сломленный, он не мог сопротивляться. Теплота рук Секби на подоконнике стала лишь еще одной гранью его кошмара. Эта странная, извращенная «забота» была такой же пугающей, как и холодная жестокость. Клеш не мог понять, был ли Секби спасителем или просто изощренным мучителем, решившим, что игра еще не окончена. Его разум, истощенный голодом и страхом, отказывался принимать новую реальность. Дни в больнице продолжались, но теперь в его палату, помимо санитарок, начал заходить и сам Секби. Нечасто, но достаточно регулярно. Он не произносил угроз, просто сидел, смотрел, иногда говорил о погоде или новостях, но его присутствие, его спокойный, проникающий взгляд были куда хуже любых пыток. Клеш инстинктивно сжимался, когда судья был рядом, чувствуя себя пойманным зверьком, которого хозяин приручает на цепи. Парадоксально, но после инцидента с окном, физическое состояние Клеша начало улучшаться. Медики заметили, что он стал принимать пищу, хоть и с опаской. Его истощенный организм, видимо, достиг предела и начал отчаянно цепляться за жизнь. Гипс сняли, он начал ходить на костылях, потом с тростью. Боль в ноге постепенно утихала, но ментальные шрамы остались. Он стал замкнутым, почти не разговаривал. Его картавость усилилась, когда он пытался выразить что-то сложное. Постоянно оглядывался, вздрагивал от каждого неожиданного звука. Он похудел еще больше, его некогда живые глаза теперь были полны усталости и затаенного страха. И вот, после долгих месяцев, настал день выписки. Врач, пожилой, усталый мужчина, подошел к нему. — Что ж, Клеш, физически ты почти здоров. Нога восстанавливается, мышцы потихоньку крепнут. Но вам бы не помешала помощь психолога. Клеш лишь пожал плечами, не в силах произнести ни слова. Психолог? Какая разница. Всё равно Секби всё узнает. За ним приехали Блс и Клайд. Они выглядели озабоченными, но и радостными одновременно. Блс кинулся обнимать его, его красные дреды щекотали Клешу шею. — Мышонок! Ты вернулся! — Блс светился. — Мы так скучали! Ты хоть знаешь, сколько дел мы без тебя завалили? Клайд лишь крепко пожал ему руку, его обычно бесстрастное лицо выражало облегчение. — Рад тебя видеть на ногах, Мышонок. Но Клеш не чувствовал радости. Он чувствовал лишь пустоту и страх. Он смотрел на Блса и Клайда, на их искренние улыбки, и в его душе росло чувство вины. Он не мог им рассказать. Не мог предать их. И не мог предать Секби. Он был заперт между двух огней. Выходя из больницы, он чувствовал себя чужим в собственном теле. Солнечный свет казался слишком ярким, звуки города — слишком громкими. Он нервно поправлял свой потрёпанный красный плащ, который теперь казался ему не символом свободы, а смирительной рубашкой. Когда они сели в машину Блса, Клеш вдруг увидел, как из тени аллеи выезжает темный лимузин. Окна были тонированы, но Клеш знал, что там, внутри, сидит Секби. Лимузин проехал мимо, не останавливаясь, но в этот момент Клеш поймал себя на том, что его глаза непроизвольно ищут окно, за которым скрывается судья. Он не просто вышел из больницы. Он вышел из одной клетки, чтобы войти в другую, гораздо более сложную и невидимую. Его физические раны затягивались, но разум был сломлен. Дни после выписки тянулись медленно, как густой сироп. Клеш был дома, в своем крошечном, захламленном уголке в штабе «Андеграунда», но дом этот больше не казался ему убежищем. Он был пуст, тих и напоминал о том, чего у него больше нет – физической свободы. Врачи настаивали на строгом режиме. Никакой редкой физической активности. Реабилитация, покой, никаких геройских поступков. Перелом ноги, внутренние разрывы – всё это требовало времени. Но сидеть на месте было для Клеша пыткой. Его тело, привыкшее к постоянному движению, к ловкости и скорости, теперь ощущалось чужим, неповоротливым. Он не мог работать. Не мог снова стать прежним Мышонком. Мысль о том, что он снова нужен Блсу и Клайду, вызывала в нем одновременно и тоску, и панику. Как он сможет выполнять задания, если каждый шаг отзывается болью, а его разум всё ещё носит отпечаток кошмаров? Поэтому он начал гулять. Одинокие, долгие прогулки по ночному городу. Он выбирал маршруты подальше от людных мест, от окраин, где он обычно работал. Его красный плащ теперь казался ему слишком ярким, слишком заметным, поэтому он часто кутался в старую, серую куртку, которую достал из глубины шкафа. Он бродил по пустынным паркам, вдоль темных рек, по тихим жилым кварталам, стараясь не видеть лиц, не слышать громких разговоров. Ему хотелось тишины. Ему хотелось забвения. Он избегал встреч. Когда Блс звонил, чтобы узнать, как он, Клеш отвечал коротко, механически, ссылаясь на усталость или плохое самочувствие. Он не мог лгать им, но и сказать правду о Секби он не мог. Это было бы равносильно самоубийству, как для него, так и для всей банды. Часто его путь заканчивался на крыше. Одно из зданий, куда он когда-то забрался, чтобы просто полюбоваться видом, стало его убежищем. Он забирался туда, опираясь на трость, и садился на краю, свесив ноги. Город раскинулся под ним — мерцающий, живой, полный опасностей и приключений, которые теперь были ему недоступны. Сидя там, под бездонным ночным небом, он чувствовал себя одновременно свободным и бесконечно одиноким. Ветер трепал его волосы, принося с собой запахи дождя, выхлопных газов и чего-то неуловимо знакомого – может быть, запаха города, который он так любил и которого так боялся. Он смотрел на огни, думал о Блсе и Клайде, об их преданности. Он чувствовал их беспокойство, их желание помочь. Но он не мог позволить им приблизиться. Его рана была не только физической. Она была глубоко внутри, и она принадлежала только ему. И Секби. Он часто вспоминал слова судьи: «Ты — моя тень». И на крыше, в этой тишине, окруженный лишь звёздами и шумом ветра, он чувствовал себя именно так. Тенью, которая когда-то была ярким пятном, но теперь растворилась в серости ночи. Он ждал. Ждал, когда его нога заживет, когда его разум немного придёт в себя. Ждал, когда он сможет снова стать частью «Андеграунда». Но в глубине души он знал, что прежним он уже никогда не станет. И встреча с Секби оставила след, который ни один перелом, ни одна реабилитация не сможет стереть. На крыше он проводил всё больше времени. Город, который когда-то был его игровой площадкой, теперь казался лишь красивым, но враждебным декорацией. Мысли о Секби, о его словах, о той записи, которая всё ещё хранилась где-то у судьи, как дамоклов меч. Он видел, как Блс и Клайд пытались справиться без него, брались за новые дела, но всё равно спрашивали о нём. Он чувствовал их беспокойство, их желание помочь, но не мог дать им надежды. Его тело ещё не совсем восстановилось, но главное – его разум был сломлен. Каждый раз, когда он пытался сосредоточиться на задании, перед глазами вставал Секби, его ледяной взгляд, его мягкий, но угрожающий голос. «Ты — моя тень». Мысль о прыжке зрела в нём долго. Сначала это было лишь мимолётное отчаяние, желание прекратить эту муку. Потом оно стало навязчивым, превратившись в тихий шёпот, который звучал всё громче и громче, особенно на крышах. Он смотрел вниз, на мерцающие огни, на бесконечные ряды машин, и ему казалось, что это не падение, а полёт. Полёт от всего этого. От боли, от страха, от зависимости. Он начал оставлять записки. Сначала они были для Блса и Клайда. Короткие, сбивчивые, написанные на обрывках бумаги, которые он находил в карманах старой куртки. «Простите. Не смог. Он сильнее.» «Блс, ты лучший. Клайд, будь сильным. Андеграунд… живёт.» «Я хотел быть свободным. Понимаете?» Потом записки стали адресоваться Секби. «Ты забрал у меня всё. Ты сломал меня. Но ты не сломаешь мою свободу. Сейчас.» «Твой инструмент больше не работает. Твой игрок уходит с поля.» «Я свободен. Наконец-то.» В ту ночь, когда решение окончательно оформилось, Клеш забрался на свою любимую крышу. Дождь уже перестал, но воздух был влажным и прохладным. Город спал, лишь немногие окна горели в темноте. Он чувствовал, как его единственная здоровая нога дрожит, а сломанная нога пульсирует тупой болью. Но сейчас эта боль казалась незначительной. Он достал из кармана старый, потрёпанный красный плащ. Он надел его поверх серой куртки. Плащ, когда-то символ его смелости, теперь был напоминанием о том, кем он был. Он разложил записки на краю крыши, придав их края камнями, чтобы их не унесло ветром. Последнее прощание. Последний вызов. Он посмотрел на небо. Звёзды сияли ярко, безмолвно. И в этом безмолвии он почувствовал нечто, чего не чувствовал уже очень давно: спокойствие. «Я свободен», — прошептал он, и в этом слове была вся его боль, вся его надежда, всё его отчаяние. Он сделал шаг вперёд. И ещё один. Ветер подхватил его, словно лёгкое пёрышко. На мгновение, когда он летел вниз, сквозь прохладный ночной воздух, он почувствовал удивительную лёгкость. Его тело, освобождённое от боли, от страха, от цепей Секби, казалось, парило. Это был не прыжок в бездну. Это был полёт. Полёт от всего, что держало его, к той самой свободе, о которой он так долго мечтал. Последний вздох, полный прощального ветра, и мир внизу, с его огнями и тенями, встретил его. И в этот момент, в этот короткий миг падения, Клеш Рейк, Мышонок, почувствовал себя по-настоящему свободным. Весть о прыжке Клеша разлетелась по городу с молниеносной скоростью, как тень, от которой он так отчаянно пытался убежать. Первым узнал Блс. На следующий день, когда он пришел в штаб, чтобы проведать Клеша, его встретил лишь пустой, тихий закуток. На столе лежала стопка сложенных записок. Блс, с его вечной жизнерадостностью, сперва решил, что это очередная шутка Мышонка. Но когда он начал читать, его глаза расширились от ужаса. Он схватил записки, ища Клайда, который, как всегда, был спокоен, но и в его лице читалось потрясение. «Простите. Не смог. Он сильнее.» «Блс, ты лучший. Клайд, будь сильным. Андеграунд… живёт.» «Я хотел быть свободным. Понимаете?» «Ты забрал у меня всё. Ты сломал меня. Но ты не сломаешь мою свободу. Сейчас.» «Твой инструмент больше не работает. Твой игрок уходит с поля.» «Я свободен. Наконец-то.» Последние строки, адресованные Секби, были выведены с особой яростью. Горе и гнев охватили «Андеграунд». Блс метался по штабу, крича и круша всё вокруг. Клайд, обычно невозмутимый, стоял молча, его кулаки были сжаты так, что костяшки побелели. Они знали, что за этим стоит Секби. Они знали, что Клеш не мог бы сделать такого без веской причины, без давления, которое могло сломить даже самого отчаянного. Тем временем, Секби был в своём кабинете. На его столе, среди вороха бумаг и документов, лежали две вещи. Первая – это та самая видеозапись, с которой всё началось, доказывающая, что Клеш вторгался в его личное пространство. Вторая – сообщение от его источника, что тело Клеша найдено. Секби смотрел на запись. Его лицо было непроницаемым, но в глубине голубых глаз мелькнуло что-то, похожее на тень. Он медленно, словно нехотя, удалил файл с видео. Затем, взяв в руки перо, он начал писать. Его письмо было не для Блса или Клайда. Оно было для них обоих, для всего мира, который он так умело контролировал. Он не признавал вину напрямую, но его слова были полны странной, извращенной тоски. «Сегодня город потерял одного из своих самых ярких, хоть и заблудших, сыновей. Клеш Рейк, известный в определенных кругах как Мышонок, погиб в результате несчастного случая. Он был полон жизни, но его путь оказался слишком тернистым. Его тяга к свободе, его неуёмная энергия, которую он пытался использовать во благо, к сожалению, привела его к трагическому финалу. Я сам, как человек, близко знакомый с его семьёй (семья «Андеграунд»), могу лишь выразить свою глубочайшую скорбь. Он был молод, талантлив, и, возможно, если бы он только знал, как можно было бы использовать его потенциал иначе…» Его рука вывела эти строки с удивительной лёгкостью, словно он писал очередное судебное постановление. Он не говорил о своём давлении, о шантаже, о сломанной ноге и сломанной душе. Но в словах "пытался использовать во благо", "его путь оказался слишком тернистым", "как можно было бы использовать его потенциал иначе" — была такая горькая, извращённая вина, что она перекрывала всё. Он любил его, как хозяин любит свою любимую, но опасную игрушку. Любил его талант, его дерзость, даже его уязвимость. И теперь, когда игрушка была сломана, он чувствовал лишь пустоту. Когда Блс и Клайд узнали о письме Секби, они поняли. Поняли, что судья не собирается признавать свою вину, но и не собирается дальше преследовать их. Он отпустил их, но оставил шрамы. «Андеграунд» не распался. Блс, со своей неукротимой энергией, взял на себя роль лидера. Клайд, более осторожный и расчётливый, стал его опорой. Они стали работать по-другому. Стали умнее, опаснее. И всегда помнили о Клеше. О его последнем полёте, который стал его последним актом свободы. А Секби? Он продолжал жить в своем мире власти и интриг. Но иногда, сидя в своем кабинете, он смотрел на пустое место, где раньше хранилась запись с камер наблюдения. И в эти моменты, когда город затихал, казалось, что тихий, горький вздох судьи растворялся в воздухе, наполняя комнату запахом лилий и той самой, извращенной любовью, которая убила Мышонка. Он любил его. Любил как инструмент, как своё отражение, как жертву. И теперь его любимая игрушка была безвозвратно утеряна.