Прибой

      Тьелкормо никак не уложить: вскакивает, как только отойдешь. И это ужасно обидно.       Кано нарочно попросил родителей оставить маленького Турко с ним — давно хотелось проверить, получится ли быть таким же хорошим старшим братом, как Нельо. И поначалу всё шло превосходно! Они играли с веточками и грязью, сидели на дереве, сочиняли истории, ходили на пруд плавать и ловить лягушек. Турко ел, не капризничая (Кано помнил, каким привередливым сам был в детстве), помог убрать посуду, а потом — убрать черепки. И всё было отлично до тех пор, пока не пришла пора укладывать дитя в кровать.       И не то чтобы брат не хочет спать, нет, он устал за день, но в нем столько детских неукротимых сил, что они не дают заснуть. Родители как-то его укладывали, но то родители, у них своя власть. И у Нельо всегда выходило легко, и с мелкими кузенами, и с Турко — да Кано сам помнит, как приятно было соскользнуть в сон у Нельо на руках. Он был такой большой и теплый, и можно было держаться за рыжую косичку — каждый раз хотелось, чтобы она оказалась в руке, и когда просыпаешься.       Но волшебство Нельо не дается Кано. Турко не хочет засыпать ни на руках, ни в кровати, ни под сказки, ни под колыбельные. Вот кажется, что он совсем уснул, но стоит осторожно замолчать, как хитрые глаза открываются и белобрысая голова поднимается над подушкой:       — А я не сплю! Спой еще!       В конце концов Кано приходится забраться под одеяло, обнять братика и уснуть вместе с ним. Это помогает, но наутро Кано преследует неприятное чувство, что он заснул первым — хотя он уже совсем взрослый!        

* * *

      Кано находит Ирмо среди не то клумб, не то грядок с бледными серо-сиреневыми маками. Кончики его пальцев испачканы в белесом соке, и глаза у него тоже белесые, светлые в серый и лиловый. На мгновение кажется, что не стоит спрашивать у него совета. В конце концов, это здесь, в его царстве, бабушка заснула и не проснулась. Но Ирмо моргает, и теперь его глаза голубые, как ясное небо, веселые и умные.       — Пожалуйста, Владыка Снов, научи меня колыбельной. Настоящей колыбельной, волшебной, чтобы засыпал даже мой младший брат.       Ирмо наклоняет голову набок и задумчиво нюхает свои пальцы.       — Обычно, юноша, с детьми легко обойтись без волшебства. Достаточно уложить, чтобы им было тепло и уютно, погладить и поцеловать, и петь ласково, тихо и спокойно — всё равно что. Вот и весь секрет.       — Я знаю! Но с Тьелкормо этого не хватает. Вскакивает то и дело! Не иначе потому, что мама его так назвала. Пожалуйста, научи меня волшебной колыбельной. Я смогу выучить, я хорошо пою.       — А главное, громко, — кивает Ирмо с улыбкой.       — Колыбельные я пел тихо! — вспыхивает Кано.       — А между тем сила твоего голоса пригодится. В этом секрет волшебной колыбельной.       Не понять, всерьез Ирмо говорит или шутит.       — Колыбельные надо петь громко?!       — Вслух — тихо. И неважно, какие слова и на какую мелодию — лишь бы не слишком бодрую. А волшебство будет в том, чтобы внутри ты пел во всю силу. Медленно и неумолчно, как… — Ирмо задумывается, заглядывает Кано в душу, — как волны на море. Неостановимо, необоримо. Как прибой, как прилив. Тогда сну не выйдет противиться.       Кано растерян. Ему кажется, что Ирмо говорит нечто важное, но суть ускользает. Ирмо протягивает руку и проводит кончиком пальца у Кано между бровей. Кано кажется, что там остался прохладный след.       — У тебя большой дар, Макалаурэ, помни об этом и используй. Сон — необоримая сила. В самом деле, как море. Представь, что внутри у тебя — темное и безвидное море, море сна. Бездонное, непроглядное. Можно плыть по поверхности и любоваться звездами — дремать, видеть сны. А можно нырнуть и спать глубоко-глубоко. И в твоих силах этим поделиться.       Кано смотрит в темные блестящие глаза Ирмо — и понимает. Он представляет себе это море — не такое прозрачно-зеленое, пронизанное светом Лаурелин, к которому выходишь из Калакирьи, и не то, что играет в Альквалондэ: блестящее, как стекло, полное дробящихся отражений цветных огней. Нет, он видит настоящее море, то, что простирается за Пелори до самого Эндорэ. Море, которое знает только свет звезд. Как глубоко он может проникнуть в толщу морской воды? На палец? На локоть? А дальше — непроглядная темнота.       И это не страшно. Это отдых. Это сон. Необоримая сила, которой он, Кано — проводник.              

* * *

      — А теперь про зайчиков! — Турко примерно подложил ладошку под щеку, но глаза блестят хитро. Видно, что он уже приготовил длинный список. — Сначала спой про зайчиков. Потом про белого щенка. Потом про жеребенка с красными ленточками в гриве.       — С удовольствием, — улыбается Кано и закрывает глаза, чтобы сосредоточиться и прислушаться. Внутри необоримо накатывает на берег темное море сна. Дать малышу услышать отзвук его отзвука — легко.       — …Спят зайчата в норке с мамой,        Спи и ты, родной.       И волшебная колыбельная помогает. Они не добираются в тот вечер даже до белого щенка.       Много времени спустя Кано поймет, что настоящие чары устроены гораздо сложнее, и Ирмо просто дал ему способ поверить в себя и передавать эту веру другим. Но колыбельные ему все равно удаются лучше всех. Он даже близнецов умеет уложить, а ведь иной раз и мама с ними не справляется. Званием лучшего колыбельщика он долго гордится наравне со званием лучшего певца.               

* * *

      Кано редко зовут вне его очереди — берегут его силы для свершений на ниве руководства. Кано шипит и ругается, просит звать его каждый раз, но братья такие упрямцы.       Сегодня за ним, однако, присылает Атаринкэ. Хуан щекочет лицо усами и мокрым носом, и Кано хихикает, пытается закопаться в подушку, прежде чем до конца проснуться.       Встревоженным пес не выглядит, значит, ничего совсем страшного не случилось. Доведя Кано до нужного места, Хуан и вовсе виляет хвостом и убегает по своим делам.       Да, Майтимо просто не может заснуть. Это совсем не страшно по сравнению с тем, что с ним уже было, но смотреть на это тяжело. Он мается, ворочается в постели, пытаясь найти удобное положение. Но удобного нет, потому что сами кости давно в разладе друг с другом. Толком не отдохнуть. И душе маятно: столько ран, которые горят, столько мыслей, которые не могут остановиться.       Атаринкэ виновато вздыхает. Сынок его был легким ребенком, засыпал, только голова касалась подушки, не было нужды учиться особым колыбельным…       Кано садится на краешек кровати. От Нельо веет жаром, но это не лихорадка тела, которую можно унять отваром ивовой коры. Это рвется наружу пламя души, которой тесно и неуютно в поломанном доме, пламя, которое Нельо пока не в силах обуздать.       Но у Кано есть прохлада для его огненного сердца. Целое море прохлады.       — …Спит плечо и спит запястье,       Спи и ты родной.       Может быть, Нельо вспомнит наутро эти нелепые слова и улыбнется.               

* * *

      Нельо нет, он руководит поисками в лесу, и Амбаруссар тоже — они повели погоню за тем отрядом, который, возможно, унес с собой сильмарилл. А может быть, не за тем — Кано почему-то в этом уверен. В любом случае, устраивать погребение выпало ему. Когда Майтимо возвращается, всё уже готово.       — Костер? — роняет Майтимо без удивления, так устал.       — Только для наших троих. Чтобы как отец. Мне кажется, они заслужили.       Майтимо смотрит на высокую пирамиду из поленьев. Чьи-то дровяные сараи выгребли подчистую, чтобы достало жара.       — Наверное, заслужили.       Они оба забираются наверх, чтобы проститься. Ждать Амбаруссар нельзя. Холодно, но покинутые душами тела все же не могут лежать так долго. Лица уже совсем не похожи на себя, осунулись, измельчали, и цвет стал совсем неживой. Никто не принял бы их за спящих.       Они целуют холодные лбы в последний раз и спускаются. Нельо подают факел. Разгорается быстро и жарко.       Кано смотрит в пламя не отрываясь. Он понимает, что ему кажется, но не может не видеть, как одна из фигур поднимает белобрысую голову, садится, смотрит хитро. «А я не сплю». Конечно, только одна. Морьо и Курво всегда засыпали хорошо.       Кано не страшно, но все-таки брату пора спать. Только там слишком жарко, не уснуть. Но Кано знает, что делать. Пусть темное море дохнет на беспокойного Тьелкормо прохладой и обещанием отдыха.       — …Атаринкэ спит и Морьо,       Спи и ты, родной.       В гуле пламени только Нельо может расслышать его слова, но он даже не поворачивает головы.       Больше Турко не вскакивает. Наверное, ему хорошо во сне.               

* * *

      Кано просыпается оттого, что понимает: один не спит. Прислушавшись, узнает: Элронд.       Думает по дороге — недолгой, он устроил им комнату поближе к своей, — интересно, если бы у него были родные сыновья, он бы так же чувствовал их?       В детской темно, и прежде всего Кано чуть приоткрывает лампу, выпуская наружу тонкий лучик. Элрос, у стены, крепко спит, раскинувшись. Элронд лежит тихо, как мышка — притворяется, хотя толком еще не умеет. Старается дышать тихо, но выходит часто, — сразу видно, что недавно он проснулся от страшного сна.       Но его, Кано, он боится больше, чем страшного сна. Всё ещё.       Кано ничего не говорит и тем более не прикасается. Садится на коврик рядом с кроватью и тихо-тихо, чтобы не разбудить Элроса, поет.       — …Спят под крышею синички,       Спи и ты, родной.       Море сродни им, сыновьям морехода и плачущей чайки, их сердца открыты его песне, и хватает пары строк, чтобы маленького Элронда убаюкал шум темного прибоя.       Кано трогает свою шею под волосами — проверить, что пальцы не холодные — и гладит Элронда по голове. Тот расслабляется, уютно поворачивается на бок. Кано наклоняется, чтобы его приобнять. Элронд во сне обхватывает его руку, прижимается всем телом. Через рукав сорочки он теплый, но свободной рукой Кано поправляет одеяло, чтобы укрыть сверху. И Элроса тоже — озябнет к утру.       Голос моря, который для Кано громче и неотступнее с каждым годом, сейчас звучит ласково как никогда.               

* * *

      Темно даже для эльфийских глаз: земля, как одеялом, укрыта толстым слоем облаков. Глубокая ночь, огней в лагере мало, и это помогает им с Нельо незамеченными пробраться в самую его сердцевину. Но у шатра горит пара факелов, и стража не спит.       Кано подходит один и открыто. Его поначалу не узнают, но оба часовых всё равно подбираются, короткие копья поворачиваются в его сторону, руки ложатся на рукояти мечей. Кано жестом просителя раскрывает им навстречу пустые ладони. Это дает возможность подойти еще на несколько шагов до того, как они поднимут тревогу. Слишком далеко, чтобы ударить. Достаточно для того, чтобы не пришлось петь громко.       — …Солнце спит, луна и звезды,       Спи и ты, родной.       Слова неважны, важно темное безвидное море сна внутри, важно почувствовать, как оно колышется, мерно, неумолимо, неостановимо — почувствовать и передать этим двоим.       Два тела оседают на землю. Кано, кинувшись, подхватывает ближайшего, чтобы не слишком ударился, и опускается вместе с ним. Шлем второго больно звякает о камушек.       Они сопротивляются. От неожиданности они позволили сну накрыть себя, но только по поверхности души. Внутри они понимают, что происходит, и борются изо всех сил.       — …Спит земля, устав крошиться,       Спи и ты, родной.       Кано не может подняться, не может связать их и заткнуть рты — он не двигается, потому что иначе утратит сосредоточенность и чары рассеются. И Нельо не успел еще подойти. Нужно его дождаться.       — …Спит вода, залив равнину,       Спи и ты, родной.       Тот, что помоложе, рвется наверх из черной глубины, рвется что есть мочи, но Кано спокоен — из этих вод не вынырнуть, пока он не позволит. Но тот, что старше и опытнее, — его голова у Кано на коленях — уходит от Кано вглубь. А чем глубже, тем ближе к самому себе. Ко всем, кто дорог. И там ему будет снова доступно осанвэ. Он поднимет тревогу, не просыпаясь.       Кано так надеялся, что хоть сейчас обойдется без этого.       Кано так глуп.       Он выхватывает нож, оттягивает стражнику голову и вспарывает гортань. Мертвый никого не позовет.       Но сосредоточенность утрачена, и второй часовой начинает вырываться из волшебного сна. Кано заводит новую строфу, но сразу понимает: у него больше нет власти над этой душой. Молодой стражник распахивает глаза и набирает в грудь воздух.       Горло защищено доспехом, и Кано кидает нож в глаз, сверху вниз, как в детской игре.       Нельо возникает из тени, бросает:       — Я говорил, что надо просто перестрелять их из темноты. Возьми факел, — и откидывает полог шатра.       Они знают, что там никого, но у Нельо в руке обнаженный меч. Убирать его не придется.       — Спи, родной, — произносит Кано про себя и идет за ним.               

* * *

      Море темное, всегда темное, даже если в солнечный полдень кажется ярким, атласно-синим, а на закате горит розовым и золотым. Даже если прибой на пестрой гальке прозрачен и оторочен белыми пенными кружевами. Даже если луна серебрит рябящие волны до рези в глазах. По-настоящему, под этим тонким игривым покровом, море темное, непроглядное и бездонное. Там все еще длится мир без светил. Там сон без сновидений.       Впрочем, теперь там, в глубине, есть одна крошечная точка света.