Но только не со мной

Небрежно брошенный окурок в урну предзнаменовал мрачное настроение молодого человека: упадок сил, извечную скуку и что-то скрытое — то, чего он пока не мог понять. Внутри жило щемящее чувство, пугающее своей неопределённостью. Он уже испытывал нечто подобное, но очень давно. И повторения этого он не хотел. Раскатившаяся по венам весна отдавала злобой и жёсткостью ко всему, к чему он прикасался. Она не была исключением, но в самой бережной форме это касалось именно её. Даже когда она хамила, огрызалась и по непонятной причине показывала зубы, демонстрируя характер, он молчал и терпел. Не грубил, не обижал. Это же она — как с ней можно грязно? — Блядь… Прозвучало раздражённо в тёмной ночи. Его нога со злостью пнула урну. Бессилие? Стыд? Наивность? Всё это он ненавидел и презирал — и в других, и в себе. И вдруг появилась она: так внезапно, в какой-то глупый, случайный вечер написала ему бойкое сообщение. Он, не думая, ответил, не подозревая, к чему это приведёт. Хотел ли он изменить всё? Да. Хотел ли забыть её? Нет. Была ли она редкой для него? Очень. Ноги сами вели его к её дому — к фальшивому адресу, который она дала в целях безопасности. Даже туда. Хотя бы постоять рядом, надеясь увидеть её. — Ненавижу рыжих. Он усмехнулся и сел на байк. Дикий рёв железного аппарата разнёсся по улице, раздражая редких прохожих. Он поймал себя на мысли, что хочет посадить её на байк. Хочет отругать за всё, что она учинила. За то, что заставила его вернуться к человечности — пусть на время, пусть на короткий срок. — Написать тебе? Он хотел, но мешала гордость. Он сам прекратил общение, уязвлённый её холодностью. Это унижало его, но одновременно вызывало уважение её недоступность. «Мой плод сладок», — думал он о ней, одновременно отмечая, что хотел бы сохранить её невинность, острый язык, рыжие волосы и даже её тело… Он обожал в ней всё и одновременно ненавидел. Он обогнал три машины на безжизненном шоссе, каждый раз подбираясь всё ближе, снова подталкивая себя к опасности. Она бы разозлилась и обязательно высказала бы всё — колко, резко. — Заноза, грымза, стерва, дурная… почему с тобой так сложно??? Он злился, и это чувство растекалось внутри густым огнём, словно смолой, вытягивая наружу душную обиду, которая давила любое светлое проявление в его гнилой душе. Он понимал, что при всей своей двойственности и противоречивости она — хороший человек: глубокая, неоднозначная. С ней нужно думать. Это как дать ребёнку живого хомячка, а не пластиковых кукол. — Нюни распустил… Бесконечная мириада фонарей и звёзд окружала его, и каждая словно вторила мысли о том, кого он теряет. Что-то внутри скорбело, царапало изнутри, взывало одуматься и вернуть её. Он чувствовал: теряет нечто редкое, почти невосполнимое. В глубине души его внутренний мальчик плакал, прижимая к себе плюшевого лисёнка, и просил пойти к ней. Стать лучше. Но снаружи — злой серый волк, который не позволит себе быть униженным и уязвлённым. А с ней? С ней он постоянно терял контроль — и это было проблемой. Её это почему-то не пугало. Будто она сама вложила ему в руки пистолет и приставила к своей груди со словами: «Стреляй». «Доверяю, но не хочу», — эхом отозвалось в его голове. Он пропустил поворот, погружённый в мысли. Да, сейчас она причиняет ему вред. Он усмехнулся своим противоречиям. — Похуй. Прощупаю её через сторис. Детский сад. Он выложил историю в надежде, что она посмотрит. А если бы написала — он бы, наверное, завыл от счастья. — Сука… Она не ответила. Более того — даже не посмотрела. Он разочаровался не в ней, а в своей трусости. — Пора ей написать. Он слез с байка на пустыре — с робкой уверенностью и таким же робким желанием, чтобы эта рыжая заноза была с ним: жила в его квартире, спала в его футболке и была рядом каждую ночь. — Заноза, поговорим? Страх. Слабость. Мышцы живота сжались, костяшки побелели. Пластик в руках треснул. Он не знал, куда идти по жизни. А она знала — он сам, по глупости, рассказал ей об этом. Зачем? Ему было неведомо. Хотелось доверять. Хотелось быть в её тепле, в её теле, в её голове. — Поговорим. «Лаконично… на неё не похоже», — подумал он. Его холодная королева, за месяц пробившая броню и успевшая ранить. Всё, чего он так боялся, она и сделала. За милой улыбкой и словами о простоте — ударила, даже не заметив. — Почему мы прекратили общаться? Он отправил сообщение в её манере — как когда-то она ему. Внутри камень начал крошиться, словно шрапнель, врезаясь в сердце и позвоночник. Но голова работала. Значит — контроль есть. — Заноза, тебя хочу… что делать? Он повременил, снова закурил. Решил написать ещё. — Забыть хотел. Потом — вывести тебя, чтобы ты первая написала, чтобы ответила на сторис. А ты… ты как обычно. До тебя не достучаться. Он шумно вздохнул и снова представил её. Высокая, красивая, своя. Своя. И это главное, что отозвалось в его голове. Он улыбнулся своим мыслям, подавился дымом и закашлялся. Рассмеялся: даже здесь она ему вредила. «А может, лечит?» — что-то внутри тихо возразило. Но как она может лечить, если сама сложная и непробиваемая? Она ломает. Разрушает. Незрелая, сумасшедшая. — Ты от меня ушёл. Не захотел пытаться. Я решила отпустить тебя. «Маленькая моя…» — хотелось написать. Но нет. Контроль ещё держался. Она — его слабость. — Я не мог биться в закрытую дверь. Головой о стену. Ответ пришёл быстро. — Ты хочешь вернуться? Импульс. Тяжесть внизу живота. — Да. Взять тебя. Кровь закипела. Ему стало жарко. — Только тело? Оленёнок боится. — Всю тебя. Всё, что выдержишь. Моя малышка… — Хочу обнять тебя…