I’m Belong to You

      Дождь лил как из ведра, смешиваясь со слезами на моих щеках. Холодный октябрьский ливень превратил асфальт в зеркало, отражающее размытые огни Сеула. Мы стояли под козырьком заброшенной кофейни, но нас уже давно промочило насквозь — капли стекали по волосам Минджон, застревали в ресницах, падали с кончиков её пальцев, сжимающих мою куртку. Я чувствовала, как дрожит её тело — или это дрожу я? Мы обе тряслись в беззвучных рыданиях, прижавшись лбами, а ветер бросал в лицо мокрые пряди. — Джимин-а… — её голос ломался на середине моего имени, и это сломало меня окончательно. Почему всё так? Я сжимала ткань её пальто так сильно, что белели костяшки, и думала: зачем мы довели до этого? Зачем я молчала неделями, копила обиду, боялась сказать, что её холодные «всё нормально» убивают меня медленнее, чем прямой удар? А теперь стою здесь, и каждый всхлип вырывает из груди кусок. Минджон плакала молча. Только иногда из её горла вырывался сдавленный звук — будто она пыталась проглотить собственную боль и не могла. Я знала эту её привычку: держать всё в себе, пока не треснешь. Сейчас она треснула. И от этого было только хуже. Потому что если даже она не выдержала — значит, мы правда разбились. Я вспомнила, как впервые поцеловала её в подсобке танцевального зала — пахло пылью и её помадой с ароматом персика. Как мы смеялись ночью, лёжа на узкой кровати в общаге, и я шептала ей глупые планы на будущее. Дом с большими окнами. Кошка. Завтраки по воскресеньям. Теперь эти планы казались насмешкой. — Мне жаль, — выдохнула я в её мокрую щёку. — Мне так жаль, что я не смогла… что мы… Слова тонули в шуме дождя. А она просто кивнула — и этот кивок был страшнее любого «прощай». Потому что означал: она согласна. Согласна, что мы не смогли. И тогда она отпустила мою куртку. Я почувствовала, как исчезает тепло её рук — хотя какое там тепло, мы обе замёрзли до костей. Минджон сделала шаг назад, и капли забарабанили по её плечам с новой силой. Её глаза — опухшие, красные, но сухие. В них больше не было слёз. И не было меня. Она ничего не сказала. Просто развернулась и пошла вдоль пустой улицы, низко опустив голову. Ветер трепал её пальто, лужи хлюпали под ногами. Сначала быстро. Потом медленнее — будто она ждала, что я окликну. Я открыла рот. Но не издала ни звука. Минджон скрылась за поворотом, и свет фонаря на секунду выхватил её силуэт — мокрый, сгорбленный, уходящий. А потом дождь затянул всё серой пеленой. Я осталась стоять под козырьком, прижимая ладони к лицу, и плакала так громко, что, наверное, было слышно даже сквозь ливень. Но она уже не вернулась бы. Даже если бы услышала.

Я очнулась от собственного всхлипа.

Резко, как будто кто-то выдернул меня из воды на поверхность. Глаза распахнулись в темноту комнаты — сухую, тёплую, безопасную. Потолок знакомый, простыня сбита в комок, подушка мокрая от слёз. В груди всё ещё колотилось то самое, уличное, холодное. Я судорожно вдохнула — запах моего геля для душа, пыли на батарее, старого плюшевого зайца у изголовья. Никакого дождя. Никакого асфальта. Рука сама нашарила телефон на тумбочке. 3:42 ночи. Экран вспыхнул, и я зажмурилась от яркого белого света. А когда открыла — первое, что увидела. Её имя в списке контактов. Минджон. Не «моя Минджон». Не «Джими». Просто — Ким Минджон. Так, как значится в корпоративном справочнике. Так, как я добавила её полгода назад, когда мы первый и последний раз обменялись номерами на корпоративе. Чисто для работы. И больше ни одного сообщения. Ни одной эмодзи. Ни одной запятой. Я перевела взгляд на фотографию профиля — стандартная аватарка, даже не её лицо. Потому что зачем? Мы даже не друзья. Мы — два человека, которые иногда здороваются в коридоре. Которым никогда не приходится работать над одним проектом. Которые, если оказываются в одном лифте, смотрят в разные стороны и молчат до тех пор, пока двери не откроются. Горе не прошло. Оно стояло в горле солёным комом, хотя дождя больше не было. Хотя Минджон не стояла напротив в мокром пальто. Хотя она не уходила от меня под взглядами пустых фонарей. Потому что в этом сне было правдой одно: между нами ничего нет. И никогда не будет. Я села на кровати, обхватив колени. Пальцы дрожали. В голове крутились обрывки — её слёзы на моём плече, её пальцы, сжимающие мою куртку. Во сне она была такой близкой. Я чувствовала её дыхание. Я знала, как пахнет её шея — даже во сне, хотя в реальности я никогда не стояла так близко, чтобы вдохнуть этот запах. Мозг сам додумал. Сам создал. Сам убил меня этой иллюзией. Я люблю девушку, с которой не сказала и десяти слов. Как это вообще называется? Как называется это чувство, когда ты видишь её в столовой, и у тебя перехватывает дыхание, а она просто проходит мимо с подносом, даже не взглянув. Когда ты специально выходишь покурить в одно и то же время, хотя бросила два месяца назад — просто потому что однажды заметила её с сигаретой у запасного выхода. Когда ты слышишь её смех в коридоре и замираешь, прижавшись спиной к стене, как вор, пойманный на месте преступления. Она даже не знает моего любимого цвета. Не знает, что я боюсь грозы. Не знает, что я пересматриваю её редкие фотографии в инстаграме по ночам, когда не могу уснуть. Не знает, что сегодня мне приснилось, как она плачет в моих объятиях, и что я проснулась с таким чувством, будто действительно потеряла её. Но разве можно потерять того, кого никогда не имел? Слёзы снова потекли — тихие, бессильные, совсем не такие, как во сне. Там я рыдала навзрыд, там можно было кричать, там был дождь, который заглушал всё. А здесь только тишина спальни, стрелка часов на 3:45, и чувство, что моя грудная клетка — слишком маленькая клетка для такого огромного горя. Я взяла телефон. Пальцы застыли над клавиатурой. Написать? «Мне приснилось, что мы расстались. Было больно. Но мы даже не вместе». Или: «Привет. Я люблю тебя. Извини, что не сказала раньше». Или просто: «Ты спишь?» Но я ничего не написала. Потому что на часах почти четыре утра. Потому что у нас нет ни одного общего чата, кроме рабочего, где последнее сообщение — рассылка от HR. Потому что если я сейчас отправлю это сообщение, я перейду черту, за которой — реальность. А в реальности она может просто не ответить. Или ответить: «Извините, а вы кто?». Или хуже — ответить вежливо и холодно, как отвечают надоедливым коллегам. Я сбросила набор и уронила телефон на кровать. Лёжа на спине, уставилась в потолок. В голове прокручивался сон снова и снова — как на заезженной плёнке. Её глаза. Её голос, ломающийся на середине моего имени. И то, как она уходит. Медленно. Не оглядываясь. За окном завывал ветер — без дождя, просто сухой осенний ветер. Где-то в другом конце города она спит сейчас. Или не спит. Или смотрит в потолок, как я. Или ей снятся другие люди. Другие девушки. Другие жизни. Я повернулась на бок, подтянула колени к животу и накрылась одеялом с головой. В темноте под одеялом было легче плакать — никто не увидит. Даже я сама. Завтра мы снова разойдёмся в коридоре. Она кивнёт — коротко, как кивают случайным знакомым. Я улыбнусь — так же коротко, не поднимая глаз. И всё. И это будет больнее, чем любой сон. Потому что во сне у нас хотя бы было прошлое, ссора, расставание. А здесь нет ничего. Даже того, что можно было бы потерять. За окном начало светать. Серо, грязно, без надежды. Я не сомкнула глаз до самого утра, а когда зазвонил будильник — просто выключила его и продолжила смотреть в стену. Вставать не хотелось. Выходить из комнаты не хотелось. Видеть её сегодня — не хотелось больше всего на свете. Но я всё равно встану. И всё равно выйду. И всё равно сделаю вид, что ничего не случилось. Я всё-таки вышла. Не потому что хотела. А потому что ноги сами принесли меня к двери, а дыхание в четырёх стенах стало совсем невыносимым. Осеннее утро встретило серым небом и лужами после ночного дождя — настоящего, не сонного. Я остановилась на крыльце офиса за десять минут до начала, втянула холодный воздух и попыталась собрать себя по кусочкам. Вкус кофе из автомата во рту казался картонным. Глаза опухли — я знала, но мне было всё равно. Я стояла, прислонившись к перилам, и смотрела на мокрый асфальт. Капли с козырька падали на мои ботинки — ритмично, как счётчик Гейгера. Кап. Кап. Кап. Каждая капля возвращала меня в тот сон, где она уходила под дождём, а я не могла крикнуть. — Ю Джимин? Голос прозвучал так неожиданно, что я вздрогнула и чуть не выронила стаканчик. Сердце ухнуло в пятки, а потом подскочило к горлу — потому что этот голос я узнала бы из тысячи. Даже если бы он прошептал моё имя сквозь шум трассы. Даже если бы сказал его во сне. Я медленно повернулась. Минджон стояла в двух метрах, застегивая пальто на ходу. Её волосы были чуть влажными — то ли от утреннего тумана, то ли она только что вышла из душа. Под глазами залегли тени. Такие же, как у меня. Она смотрела на меня с лёгким удивлением — мы никогда не разговаривали до работы. Никогда не стояли вот так, вдвоём, на пустынном крыльце. — Ты рано, — сказала она, и в её голосе не было ничего особенного. Обычная вежливость. Коллега коллеге. А у меня внутри всё разрывалось на части. Потому что она стояла в этом же пальто в моём сне. Потому что я помнила, как мои пальцы сжимали эту самую ткань. Потому что она пахла сейчас так же, как во сне — я поняла это, когда ветер донёс до меня едва уловимый аромат её духов. — Не спалось, — ответила я хрипло и сделала глоток кофе, чтобы скрыть дрожь в голосе. Минджон кивнула, не глядя на меня. Она смотрела куда-то в сторону парковки, на мокрые листья, на небо — куда угодно, только не на меня. И вдруг я заметила, как она провела рукой по лицу — усталым жестом, будто пыталась стереть с себя что-то невидимое. Под глазами у неё тоже были круги. — Тоже кошмары? — спросила я. Это вырвалось раньше, чем я успела подумать. Слишком лично. Слишком близко для двух человек, которые не разговаривают. Она наконец посмотрела на меня. Прямо. Впервые за всё время. Её глаза были красноватыми — такими же, как у меня после бессонной ночи. И в них мелькнуло что-то. Узнавание? Нет, не может быть. — Дурацкий сон, — сказала она, и в её голосе прозвучала какая-то особенная горечь. Она усмехнулась — коротко, без радости. — Приснилось, что я… — она запнулась, посмотрела на меня и отвела взгляд. — Неважно. Глупости. Моё сердце забилось где-то в ушах. — Что тебе приснилось? — спросила я. Голос прозвучал слишком тихо. Слишком напряжённо. Минджон пожала плечами — но движение вышло небрежным только на первый взгляд. Я заметила, как дрогнули её пальцы, когда она поправляла воротник. — Плакала, — сказала она и снова усмехнулась. — Во сне. Под дождём. Глупо, да? — она подняла глаза на небо, где висели тяжёлые тучи. — Наверное, к перемене погоды. Я перестала дышать. Дождь. Она сказала «дождь». Она сказала «плакала». Мир вокруг сузился до этой минуты, до её профиля, до родинки за ухом, которую я разглядела только сейчас — потому что никогда не стояла так близко. — А кто… — мой голос сел. Я прокашлялась. — Кто был рядом? Минджон посмотрела на меня с лёгким недоумением. Наверное, вопрос показался ей странным. Слишком личным. Слишком настойчивым для коллеги, с которой она не обменивалась и десятью словами. — Не помню, — сказала она. Слишком быстро. И отвела глаза. — Лицо размытое. Просто… кто-то был. Неважно. Сон как сон. Она солгала. Я знала это. Так же, как знала, что сегодня утром солнце встало на востоке. Потому что она отвела глаза. Потому что её голос дрогнул на слове «кто-то». Потому что я видела ту же дрожь в её ресницах, что и во сне — когда она стояла передо мной мокрая и разбитая. Но она сказала «глупости». Она назвала это «дурацким сном». Она похоронила это под слоем «неважно» и «не помню». Как я похоронила всё внутри себя полгода назад, когда поняла, что боюсь даже подойти к ней. — У меня тоже был сон, — сказала я. Медленно, вкладывая в каждое слово то, что она никогда не должна была услышать. — Тоже дождь. И кто-то уходил. Минджон замерла. Пальцы, державшие край пальто, побелели. Она не смотрела на меня — смотрела прямо перед собой, в серое утро, в лужи, в никуда. Её дыхание стало прерывистым. Я видела, как поднимается и опускается её грудь — слишком часто для человека, которому просто не спалось. — Странно, — выдохнула она еле слышно. — Совпадение. — Да, — согласилась я. — Странное. Мы стояли так, наверное, минуту. Может, две. Ветер кидал в лицо мелкие брызги. Где-то за спиной хлопнула дверь — кто-то из коллег зашёл в офис. Мир возвращался к обычной жизни. Но здесь, на этом маленьком клочке крыльца, время остановилось. Две девушки, которые не разговаривают, стояли слишком близко для чужих и слишком далеко для своих. — Ладно, — Минджон сделала шаг назад. Первая. Как всегда первая. — Пойду. Отмечаться. Она развернулась и пошла к двери. Я смотрела на её спину — прямую, напряжённую. Точно такую же, как во сне, когда она уходила под дождём, не оглядываясь. Но сейчас она остановилась у самой двери. На секунду. Всего на одну. — Джимин-а, — сказала она, не оборачиваясь. Голос звучал глухо, будто она говорила сама с собой. — А ты во сне… кто уходил? Я открыла рот. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Я могла сказать правду. Я могла сказать: «Ты. Ты уходила. И я плакала, потому что ты не обернулась». Но вместо этого я посмотрела на её спину, на её мокрые от тумана волосы, на пальцы, сжимающие ручку двери — и сказала: — Не помню. Тоже размыто. Минджон кивнула один раз — резко, будто ставя точку. Толкнула дверь и скрылась внутри. Стеклянная дверь медленно закрылась за ней, и в последнюю секунду я увидела её отражение — она смотрела на меня через стекло. Всего мгновение. А потом дверь захлопнулась, и я осталась одна на мокром крыльце с недопитым кофе и чувством, что только что упустила что-то важное. Точно так же, как во сне. Только теперь не было дождя, не было её слёз на моём плече, не было объятий. Была только серая реальность, в которой мы — просто коллеги, которым приснился один и тот же сон. Но они же не говорят об этом. Потому что это «глупости». Потому что «неважно». Я посмотрела на небо. Тучи сгущались. К обеду, наверное, снова пойдёт дождь. Я допила холодный кофе, бросила стаканчик в урну и пошла внутрь — туда, где через два часа мы случайно столкнёмся в коридоре у кулера. Она скажет «извините».       День тянулся бесконечно. Я сидела за своим столом, уставившись в монитор, но не видела ни одной цифры из отчёта. Перед глазами всё ещё стояла её спина у двери. То мгновение, когда она спросила: «А ты во сне… кто уходил?» — и я солгала. Сказала «не помню», хотя помнила каждую чёртову деталь. Капли на её ресницах. Звук её всхлипа. То, как её пальцы вцепились в мою куртку, будто я была единственным, что удерживало её на земле. Я помнила всё. А она сказала, что у неё «лицо размыто». Или соврала? Как я. Кто-то бросил на мой стол пачку стикеров — я вздрогнула и подняла глаза. Коллега из соседнего отдела что-то говорила про планерку, но слова долетали до меня сквозь вату. Я кивала, не понимая ни звука, и ждала только одного — когда она уйдёт и оставит меня в покое. Но покоя не было. В обед я спустилась в столовую, хотя не чувствовала голода. Просто не могла больше сидеть в душном кабинете. Взяла поднос с рисом и каким-то супом, который всё равно не собиралась есть, и села в дальний угол у окна. Дождь так и не начался, но тучи висели низко — казалось, до них можно дотянуться рукой. Я смотрела на стекло, на своё бледное отражение, и думала о том, как было бы хорошо, если бы мы могли просто… поговорить. Не о работе. Не о погоде. А о том сне. О том, почему нам обеим приснилось одно и то же. О том, почему она стояла сегодня у двери целую вечность, прежде чем уйти. А потом я увидела её. Минджон вошла в столовую с подносом в руках. Волосы она собрала в низкий хвост — несколько прядей выбились и падали на лицо. Она выглядела такой же разбитой, как и утром. Может, даже хуже. Под глазами залегли синие тени, а губы были плотно сжаты, будто она боялась, что скажет что-то лишнее. Она не заметила меня. Прошла к раздаче, взяла суп и хлеб, а потом оглядела зал в поисках свободного места. Сердце заколотилось где-то в горле, когда я поняла, что свободные места были только рядом со мной. Или за соседним столом, который просматривался насквозь. Я опустила голову, уткнувшись в неаппетитный суп, и принялась водить ложкой по тарелке, делая вид, что ем. — Здесь свободно? Я подняла глаза. Она стояла напротив, держа поднос обеими руками. В её взгляде не было ничего особенного — усталая вежливость коллеги, которая просто хочет сесть и поесть. Но я заметила, как дрогнули её пальцы на краю подноса. Как она на секунду задержала дыхание, ожидая моего ответа. — Да, — сказала я. Голос прозвучал хрипло, и я прокашлялась. — Садись. Она села напротив. Расстояние между нами было не больше метра, но казалось — целая пропасть. Мы обе смотрели в свои тарелки, и тишина давила на уши так сильно, что звонко было слышно, как ложка касается края миски. — Ты не ешь, — сказала Минджон вдруг. Я подняла глаза и увидела, что она смотрит на мою почти полную тарелку. — Утром тоже не ела? — Не хочется, — ответила я честно. Она кивнула, будто понимала. И тоже отодвинула свою тарелку — суп был почти нетронут. — Мне тоже. Мы снова замолчали. Где-то за соседним столом громко смеялись, звякала посуда, кто-то заказывал кофе у автомата. А мы сидели в своём маленьком пузыре тишины, и я чувствовала, что если сейчас ничего не скажу — взорвусь. — Минджон-а, — позвала я. Она подняла глаза. В них было что-то — испуг? надежда? Я не могла разобрать. Но она ждала. Целую вечность ждала, пока я соберусь с духом. — Тот сон… — начала я и запнулась. Слова застревали в горле, как комки ваты. — Ты сказала, что кто-то был рядом. И лицо размыто. Но ты… ты чувствовала что-нибудь? К этому человеку? Минджон замерла. Ложка в её руке звякнула о край тарелки — резко, неестественно громко в нашей тишине. Она опустила глаза, и я увидела, как её ресницы дрожат. Как она кусает губу — сдерживается, чтобы не разреветься прямо здесь, в общей столовой, среди десятка коллег. — Зачем ты спрашиваешь? — её голос был тихим, почти шёпотом. — Мы же даже не разговариваем обычно. — Затем, — сказала я. И сама не узнала свой голос — в нём была такая боль, что я испугалась. — Затем, что мне это снилось тоже. И я помню лицо. Я помню каждую черту. Минджон подняла голову. В её глазах стояли слёзы — прозрачные, ещё не пролившиеся, но уже готовые сорваться. Она смотрела на меня так, будто видела впервые. Или наоборот — будто узнавала после долгой разлуки. — Не надо, — прошептала она. — Пожалуйста. Не надо здесь. Она резко встала, схватила поднос и, даже не оглянувшись, пошла к выходу. Я видела, как дрожат её плечи — мелкой, едва заметной дрожью, которую никто вокруг не замечал. Но я замечала. Я всегда замечала. Я не стала её догонять. Сидела и смотрела, как она скрывается за дверью, а потом опустила голову на скрещенные руки. Слёзы сами потекли по щекам — тихие, бессильные, такие же, как сегодня ночью. В кармане завибрировал телефон. Я вытащила его дрожащими пальцами. Новое сообщение — от неё. Впервые за полгода. Всего четыре слова: «Встретимся после работы. На улице». Я смотрела на экран, не веря своим глазам. Дождь за окном наконец-то пошёл — мелкий, осенний, колючий. Капли барабанили по стеклу, и в этом ритме мне слышалось что-то похожее на её слёзы. Или на мои. Я не ответила. Просто положила телефон на стол и продолжила смотреть в окно. До конца работы оставалось четыре часа. Четыре часа до того, как мы снова встретимся — уже не во сне, а наяву. И я понятия не имела, что скажу. Что она скажет. И закончится ли это так же, как во сне — её уходящей спиной и дождём. Я ответила ей только через час. Одно слово: «Хорошо». До конца рабочего дня я не могла найти себе места. Каждые пять минут смотрела на часы. Каждые десять — в окно, где дождь то усиливался, то затихал, будто тоже не знал, чего хочет. Пальцы дрожали над клавиатурой, и я перепечатывала один и тот же абзац отчёта семь раз — всё равно в итоге удалила. В половине седьмого я вышла на крыльцо. Дождь лил. Настоящий, холодный, осенний — не такой яростный, как во сне, но мерзкий. Тот, который пробирает до костей за пять минут. Я не взяла зонт. Стояла под козырьком и смотрела на пустую улицу, прижимая к груди сумку, как щит. Она пришла через десять минут. Я услышала её шаги раньше, чем увидела — быстрые, шлёпающие по лужам. Минджон вынырнула из серой пелены без зонта, без капюшона, вся мокрая с головы до ног. Волосы прилипли к лицу, пальто потемнело от воды. Она остановилась в трёх шагах от меня, тяжело дыша — будто бежала всю дорогу. Или боялась, что не застанет. — Зачем ты написала? — спросила я. Голос прозвучал глухо. Она не ответила. Просто стояла и смотрела на меня — огромными, влажными глазами, в которых отражались огни фонарей. Капли стекали по её щекам, и я не могла понять — это дождь или слёзы. — Тот сон, — наконец сказала она. Голос ломался, как у ребёнка. — Ты сказала, что помнишь лицо. — Помню. — Моё? Я кивнула. Один раз. Медленно. Минджон закрыла глаза, и тогда я точно увидела — по её щекам потекли слёзы. Они смешивались с дождём, терялись в нём, но я видела. Я всегда видела. — Мне тоже снилась ты, — прошептала она. — С самого начала знала, что это ты. Просто… боялась признаться. Внутри меня что-то рухнуло. С такой силой, что пришлось схватиться за перила, чтобы не упасть. Она знала. Она всё это время знала. И молчала. Так же, как молчала я. — Зачем мы делаем это друг с другом? — спросила я. Голос дрожал, но я не могла его остановить. — Зачем делаем вид, что не видим? Что не замечаем? Полгода, Минджон. Полгода я хожу по одному коридору с тобой и умираю каждый раз, когда ты проходишь мимо. Она сделала шаг вперёд. Ещё один. И ещё — пока не оказалась так близко, что я чувствовала её дыхание. Холодное, прерывистое, пахнущее дождём и мятой. — Потому что я трусиха, — выдохнула она. — Потому что боялась, что ты… что тебе это не нужно. Что я тебе не нужна. — Дура, — прошептала я и сама шагнула к ней. — Какая же ты дура. Мы встретились посередине. Я не помню, кто потянулся первым — может, я, может, она. Но вдруг её мокрые руки обхватили моё лицо, а мои пальцы вцепились в её пальто — точно так же, как во сне. Мы стояли под дождём, прижавшись лбами, и плакали. Вместе. Настоящими слезами. — Прости, — шептала она. — Прости, что молчала. Прости, что ушла во сне. Прости, что не обернулась. — А сейчас обернись, — попросила я. Она открыла глаза. Посмотрела на меня — прямо, без страха, без защиты. И улыбнулась — в первый раз за всё время. Криво, мокро, но улыбнулась. — Я никуда не уйду, — сказала она. Я поверила. Мы стояли под дождём, обнявшись, и мне казалось, что это начало. Что сейчас всё будет по-другому. Что мы, наконец, перестанем бояться и научимся быть рядом. Я чувствовала её сердце — оно билось так же громко, как моё. Я чувствовала тепло её рук, даже сквозь мокрую ткань. Я чувствовала, что она здесь. Со мной. Через три дня она уволилась. Я узнала об этом от HR, когда пришла на работу. «Ким Минджон написала заявление по собственному. Со вчерашнего дня». Без объяснений. Без прощания. Даже без сообщения. Я звонила ей. Семнадцать раз. Она не брала трубку. Я писала ей. Сорок два сообщения. Она не отвечала. Я приехала к её дому — тот адрес, который случайно увидела в рабочей базе полгода назад и запомнила наизусть. Соседка сказала, что она съехала. «Вчера вечером. С чемоданами. Сказала, что уезжает из Сеула». Я стояла под её дверью, прижимаясь лбом к холодному металлу, и не могла дышать. Дождя не было. Небо было чистым, издевательски голубым. А внутри меня шёл ливень. Она ушла. Так же, как во сне. Только теперь не было даже объятий. Только мокрое крыльцо, глухая дверь и понимание, что она не просто ушла — она сбежала. Сбежала от меня. От того, что сказала под дождём. От того, в чём призналась. Через месяц я увидела её фотографию в инстаграме — новый аккаунт, на который я наткнулась случайно. Она стояла на каком-то вокзале, в другом городе, в другом пальто. Улыбалась в камеру — светло, спокойно, как будто ничего не случилось. Как будто не было того дождя. Как будто не было меня. Рядом с ней стояла другая девушка. Их руки были переплетены. Я закрыла телефон, отложила его на тумбочку и долго смотрела в потолок. В груди было пусто. Не больно — пусто. Так бывает, когда теряешь что-то, чего никогда не имел по-настоящему. Или когда имел, но всего один вечер под дождём. Слёз не было. Я выплакала их все в ту ночь, когда стояла под её дверью. За окном начинался новый дождь. Я смотрела на капли, стекающие по стеклу, и думала: во сне она хотя бы обернулась бы, если бы я окликнула. Наверное.