Нормальность - это скука

      Лайт Ягами всегда знал цену идеальному почерку, выглаженным стрелкам на брюках и вовремя сданным экзаменам. Он был золотым мальчиком, нормисом с большой буквы «Н», чья жизнь напоминала хронометраж швейцарских часов. Пока в нее не ворвался он — в измятой футболке, босиком, с вечно взлохмаченными волосами и сахарной крошкой в уголке губ.       Поначалу Лайт ненавидел Эла за этот хаос. Как можно есть сладости, облизывая липкие пальцы прямо над клавиатурой? Как можно спать по четырнадцать часов, а потом не спать двое суток? Это было оскорблением самой идеи дисциплины.       А потом Лайт поймал себя на мысли, что смотрит.       Смотрит, как Эл нелепо скрючивается в кресле, поджав колени к подбородку. Как нажимает на кнопки огромными белыми пальцами с обкусанными ногтями. Как беззаботно зевает, прикрывая рот кулаком, — и в этом не было ни капли этикета, но было что-то гипнотически настоящее.       Сердце Лайта пропустило удар. Впервые в жизни он не планировал, не анализировал, не строил гениальных цепочек. Он просто… почувствовал.       Объект его охоты стал объектом желания.       Лайт понял это ночью, сидя перед зеркалом в ванной. Он посмотрел на свой безупречный пробор, на свежевыбритое лицо, на пижаму с безукоризненной строчкой. И ему стало тошно.       — Я — робот, — прошептал он себе. — Ходячий график. Стерильный лицейский отличник.       Ему вдруг захотелось разбить этот стеклянный шар безупречности вдребезги.       Утром Лайт шокировал всю семью. Он вышел к завтраку в мятой футболке группы, которую никогда не слушал, с немытой головой и синяками под глазами. Съел три ложки риса без соевого соуса, отодвинул тарелку и сказал:       — Я не хочу больше быть нормисом.       — Лайт-кун, у тебя температура? — испуганно спросила мать.       Отец лишь крякнул и углубился в газету. Ну, подростковый бунт. Пройдет.             Но он не проходил.       Лайт бросил теннис. Перестал гладить рубашки — теперь они висели на спинке стула, пока не начинали пахнуть сами собой. Он начал есть прямо за компьютером, разбрасывая крошки по клавиатуре, и это ощущалось как свобода. Самым трудным было перестать мыть руки перед едой, но ради Эла он готов был на всё.       — Ты изменился, Ягами-кун, — как-то заметил Эл, жуя клубничный маршмеллоу. Он склонил голову набок, изучая Лайта блеклым взглядом. — Твои волосы... они торчат.       — Нравится? — Лайт попытался небрежно откинуть прядь со лба, но она упала обратно. Черт. Нужно тренироваться.       Эл моргнул. Долгий, медленный взгляд.       — Ты пахнешь… потом и чипсами. Это странно.       — Я стараюсь, — выпалил Лайт и тут же прикусил язык.       Стараться быть небрежным? Где логика?       Но Эл вдруг улыбнулся без своей обычной снисходительной усмешки. Обнажив кривые зубы, прищурившись по-кошачьи.       — Знаешь, Ягами-кун, в попытке быть похожим на меня ты впервые выглядишь... живым.       Он протянул дрожащую руку и стянул с ноутбука Лайта кусок засохшего клея, который тот сам туда накапал для антуража.       — Не надо становиться мной, — тихо сказал Эл. — Хотя мне нравится, как ты... пытаешься. Это мило.       Лайт покраснел. Величайший детектив и убийца.. покраснел.       Он не стал похож на Эла. Он так и остался Лайтом — перфекционистом до мозга костей, просто теперь его перфекционизм был направлен на несовершенство. Он завел отдельный список «вещей, которые нужно делать небрежно». И пункт номер один там был: «Чаще смотреть на Эла Лоулайта, пока тот не замечает».       И пусть весь мир катится к черту. Где-то там валяется забытая тетрадь, но сейчас Лайта волновало только то, как Эл прижимается ледяными пятками к его ногам под общим столом и делает вид, что это случайно.       Быть нормисом скучно. А быть чуточку безумным ради того, кого любишь, оказалось лучшим делом в его жизни.