lacy

      Нико красивый.       Красивый как девчонка, как старшеклассница с идеальной укладкой и мерцающим блеском на губах. Льюис непозволительно долго думает о том, как хорошо было бы вырядить Нико во что-то летящее, совсем тонкое, диаметрально противоположное тесному комбинезону. Ему не идут взъерошенные и влажные от пота волосы после того, как он снимает шлем, не идет носиться в безразмерных застиранных футболках, особенно льюисовых, не идет все, что остальные мальчишки их возраста посчитали бы до одури крутым — плеваться, едко ругаться и лезть на кого-то с кулаками. Желание оставить Нико вне карта, вне трассы, вне грубого спорта, на расшатанных временем трибунах изъедает внутренности. Хочется только ловить его искрящиеся взгляды и получать мягкие поцелуи по щекам, навсегда забыть о нем как о сопернике.       Льюис как может врет себе о том, что это всего лишь зависть. Самое простое объяснение рокочещему в груди чувству — сын чемпиона мира, золотой, во всех смыслах, мальчик, если он не за рулем, значит въелся в какую-нибудь книгу, от которой у Хэмилтона мгновенно поехали бы все мысли в голове. Идеальный-идеальный-идеальный, так и липнет к языку, вертится на кромке сознания с первым вдохом с утра и последним тяжелым выдохом перед сном.       Они смотрят фильмы вечерами (если не дерутся и не играют в нинтендо), но Льюис ровным счетом ничего не запоминает — ни ДиКаприо в роли юного афериста на рябом экране старого телевизора, ни продолжение Гарри Поттера, которого Нико читал ему вслух пару лет назад. Росберг прилипает к экрану как только гремит заставка, изредка меняет позы, придвигаясь все ближе, пока не ложится виском на угловатое плечо и пока Льюису не ударяет в нос запах его шампуня — что-то ромашковое, чистое, как детство и белые накрахмаленные рубашки, никакой жгущей рецепторы мяты, которой так торопятся вымазаться подростки. Когда рука сама собой тянется к пшеничным прядям, Нико даже не дергается и пальцы Льюиса беспрепятственно треплют макушку, окончательно путая то, что осталось от утренней укладки.       Иногда одно существование Нико отравляет Льюису жизнь. Он не может не злиться, не может затолкать куда подальше зудящую под кожей зависть, когда Росберга окружают пузатые бизнесмены в костюмах, лишь бы получить каплю расположения — его или Кеке. Слетаются как коршуны, поздравляют с последними успехами так, будто Нико не получил это всё по праву рождения, будто спонсоры не знали о нем еще тогда, когда он, четырехлетний и по-детски нелепый, впервые увидел руль. Хочется закричать, спросить: «А как же я?», топнуть ногой в обиде, сорвать душащий горло дурацкий галстук, но Хэмилтон не может. Отец говорит, что его ошибки стоят намного дороже, чем чужие, под чужими имея ввиду Нико. Льюис не может расплакаться после плохого круга, не может полезть в драку с каким-нибудь расистским придурком, он не может ничего, кроме того что знает и умеет лучше всего — управлять картом.       Обида сходит, когда Нико находит его в углу, вдали от скопления людей и прожекторов, присаживается на корточки напротив, берет за руки, как будто это все что-то значит, и щебечет о том, как устал и как соскучился за тот час, что они провели не вместе. В такие моменты Льюис кормит себя приторной ложью, пока она не встанет комом в глотке — о том, что они будут вместе навсегда. Он не хочет думать о том, что было бы, узнай Энтони, что каждая мысль сына, ради карьеры которого он жертвует своим временем, здоровьем и, самое главное, деньгами, насквозь пронизана его другом-соперником-сокомандником-самой большой любовью.       В редкие ночи, что они проводят не вместе, Хэмилтон не может удержаться и не скользнуть рукой за резинку боксеров. За плотно сжатыми веками пестрят образы Нико — мягкий торс едва тронутый загаром на побережье в Греции, не сошедшая детская припухлость в боках и бедрах, хочется прикусить оголенную кожу, пока на ней не расцветет сине-фиолетовый синяк, пока она не будет испорчена метками Льюиса. Пылающие щеки в родинках, как будто Росберга долго-долго целовали до той степени, что помада сбилась в большое пятно, худые руки и длинные пальцы, постоянно тянущиеся потрогать, поправить рубашку или схватить за затылок в объятии. Льюис хочет его целиком и полностью, сильнее, чем место в формуле, сильнее чем чемпионство, желание не присущее семнадцатилетнему парню, слишком объемное и выходящее далеко за рамки плоского вожделения. Ни одна девушка, предлагающая себя на вечер или два не была хоть сколько-то привлекательнее, чем Росберг, от их прикосновений не собиралась магма внизу живота и не хотелось расцарапать себе грудную клетку в надежде, что это чувство (Хэмилтон все еще не дает ему имени) поутихнет. Льюис рвано изливается в сухую ладонь и тело моментально накрывает волной стыда.       Нико не встречается с девушками, опасливо избегает разговоров и бравад о чужих похождениях, застенчиво уводя взгляд куда-то, как только кто-то из парней начинает в красках описывать последнее свое свидание с пышногрудой фанаткой, если таковые у кого-то из них в целом имелись. На все наводящие вопросы, что от друзей, что от взрослых, он отшучивался и с широченной улыбкой доказывал, мол, это все только отвлекает, ему кроме гонок и Льюиса ничего не нужно. Льюис в ответ не может ничего, кроме как подкармливать слабую надежду, что Нико когда-нибудь будет принадлежать ему целиком и полностью, телом, мечтами и разумом.       На рождество Кеке увозит их в Альпы, Нико бесперебойно говорит со всеми, с кем может, на всех пяти языках, что вшиты в его голову. Стюардессы с умилением вздыхают над ним так, будто парню одиннадцать и он показывает невероятные для своего возраста чудеса джентельменства, сотрудники на стойках регистрации приветливо растягиваются в искренних улыбках, когда Росберг заводит с ними непринужденные разговоры, а Льюис все это время молчаливой глыбой стоит за спиной и ждёт, когда его спортивную сумку в очередной раз вывернут наизнанку, только цепляется пальцами за края чужого свитера, чтобы не потеряться в шумной толпе.       Льюис сдвигает тяжелые дубовые кровати в ту же секунду, как они оказываются в комнате и бросают вещи куда-то к шкафам, даже не потрудившись достать мелочь вроде зубных щеток и мобильников. В шале уютно, никакого напускного лоска и кричащих предметов роскоши, Хэмилтон почти чувствует себя дома, когда Нико, сморённый перелетом, засыпает у него на груди, перекинув руку через худой торс.       Все следующее утро они проводят на зеленой трассе, Льюис неловко плюхается то назад, то вперед, не в силах совладать с тем, как разъезжаются лыжи под ногами. Нико в ответ беззлобно смеется, тянет руки и поднимает его, пока Хэмилтон не проезжает пятнадцать метров без подстраховки под восторженные крики и заглушенные плотными перчатками аплодисменты. В какой-то момент Нико уезжает далеко вперед, непримятый другими лыжниками снег расступается вокруг него и взмывает в воздух как звездная пыль. В груди привычно колет и спирает и не без того затрудненное в горах дыхание — нет ничего, что Нико Росберг не делал бы лучше одним своим присутствием. И Льюис надеется, что тоже станет лучше, что Нико умело сделает из него равного себе.       — То, о чем отец не узнает, ему не навредит, — лопочет Нико, выуживая из неприметной витрины бутылку ужасно дорогого на вид виски. Льюис все еще боится облажаться — Кеке всецело доверяет ему, возможно, даже чуть больше, чем собственному сыну. Он ужасно не хочет подставлять одного из немногих людей, который сделал для них, для него в частности, так много, но всепоглощающая жадность до всего, что касалось податливого Нико побеждает мораль — неоднозначные прикосновения после глотка-другого наутро можно будет списать на опьянение, а они так нужны сейчас.       И Льюис не ошибается, спустя какие-то полчаса Росберг уже вплотную примостился к его боку, нырнул под руку и рассказывает нервно что-то бессвязное, но смешное — они оба тихо хихикают в тишину дома.       — Я бы остался здесь навсегда, ну, с тобой, — Нико выворачивается из объятий и Льюису моментально становится холодно и пусто. — Может, ну их, гонки?       Мир на секунду останавливается, когда чужое лицо так близко к собственному, что Хэмилтон чувствует теплое дыхание у своих губ. Конечно, это бред, конечно они вернутся к тренировкам и жженой резине как только кончатся каникулы, но Льюис позволяет себе раствориться в фантазии и, неожиданно для них обоих, тычется с неловким поцелуем вперед.       Мир вновь крутится, потому что Нико в ответ кусает его за губу и тянет к себе за ворот толстовки, не давая отстраниться.       Льюис открывает глаза, может, минут пять спустя, он не знает, сколько точно они состояли только из удивленных вздохов и мешанины из рук-губ-зубов.       Он без труда читает в чужих глазах, голубых, это — точно навсегда.