TEST ME

I.

      Флинс затягивает галстук, туже, туже, до сдавленного горла, как будто это асфиксия, как будто это фетиш. У Флинса фетиш, пожалуй, только на dirty talk. Идея быть задушенным во время страстной ночи, во время горячего секса кажется ему несколько чуждой и даже странной.       …Неважно.       Экран побитого смартфона загорается. Одна из них тянется почти идеально ровно, разделяя стекло напополам по горизонтали. Вторая — очерчивает полукруг в левом нижнем углу. Флинс берет телефон в руки, морщась. В этом полумрачном помещении свет слишком больно бьёт по глазам.       Инструкции.       Куда деть тело. Как убрать за собой. Очевидно, Флинс сейчас будет убирать мусор, потому что он работает уборщиком.       Нужно помыть пол и посуду и постирать.       Флинс откладывает телефон и тусклым взглядом оглядывает своё убогое жилище. Здесь неубрано, всё заставлено пустыми банками из-под кофе и энергетиков, везде валяются куски бечевки, веревки, пакеты, бутыли отбеливателя. Окна занавешены каким-то тряпьём, но даже в темноте многие бы увидели на полу свежие липкие и старые засохшие пятна неизвестной природы.       Вообще Флинс эту квартиру снимает. Его реальный дом выглядит гораздо презентабельнее, там всегда чисто, светло и вкусно пахнет, ибо Флинс — человек достаточно аккуратный.       …       Он не достоин зваться человеком.       Вспышка в темноте. Флинс закуривает, и сизый дым вьется спиралью.       Сигарета почти догорает до фильтра. Флинс делает глубокую затяжку, вдыхает и медленно выдыхает, выпуская ещё одну струйку дыма. Он подносит окурок ко рту, чтобы еще мгновение насладиться вкусом табака, а затем бросает его в старую консервную банку из-под томатного супа, доверху набитую окурками.       Он смотрит в замызганное, полубитое, полноростовое зеркало. В темноте он не видит своего отражения, но знает, что белая рубашка и галстук идеально выглажены и выглядят как новые. Его волосы аккуратно уложены, открывая красивое, почти женственное лицо.       …Хочется есть. Флинс вспоминает запах риса и тушеной курицы, которые ел на ужин, и желудок сводит тоскливой пустотой. Хотелось бы ему есть, если бы он не отказался от добавки? Иллуги так мило ему улыбался, когда предлагал ещё, но Флинс решил, что лучше они будут целоваться.       Иллуги. В голове непрошено всплывают воспоминания, словно фотографии из семейного альбома: тёплая улыбка, поцелуй, тонкие пальцы, пробегающие по волосам Флинса, тяжесть прижимающегося к нему тела. Как думаете, кто сегодня утром, как обычно, причесал Флинса и завязал его волосы в такой аккуратный высокий хвост?       Иллуги. Флинс обожает его.       Это самое чудесное существо в его жизни, его свет и его спокойствие, но вместе с тем и уязвимость, слабое место. Флинс не носит обручальное кольцо на пальце, оно на цепочке под рубашкой.       Флинс не хочет, чтобы обозлившиеся недоброжелатели искали его очаровательного супруга.       …Перед тем, как он ушёл, Иллуги, привстав на цыпочки, нежно поцеловал его и попросил беречь себя. Флинс обнял его крепко-крепко, до хруста рёбер, и прижался носом к виску. Сейчас это воспоминание кажется таким далёким.       Пока Флинс ждёт указаний, прячась в ободранной хате, Иллуги спит в их огромной кровати и думает, что Флинс ушёл работать в ночную смену.       Ха-ха…       Ах, Боже, если бы Иллуги взглянул правде в глаза и увидел, что за человек живёт с ним уже более трёх лет.       Иллуги бы сразу понял, что Флинс самое настоящее чудовище.

II.

      Бильярдные шары ударяются о бортики. Воняет куревом, но это не абы что, а добротный, крепкий и дорогой табак. Бутылка вина стоит открытая, но никто не пьёт.       Трое толстых мужчины с залысиными в строгих костюмах играют в бильярд и курят. Ещё двое сидят на мягких диванах, обитых белым бархатом, и на коленях у каждого — женщины в скандально коротких платьях и глубоким декольте.       Звоночек. Двери лифт раздвигаются. Один из игроков поднимает глаза и роняет мундштук.       Из лифта выходит человек.       Нет, не человек.       Это нечеловеческая голова. Бежевый кролик с глазками-пуговками глухо смеётся. Одна из женщин вскрикивает, вцепляясь в своего старого ухажёра. Тупая эскортница.       Меркантильная шалава.       — Простите, — говорит кролик, натягивая одну из чёрных перчаток потуже и достаёт пистолет, — вы не знаете, где здесь тир?       Кровь забрызгивает пол и стены. Всë в крови.       Политики и их шлюхи мертвы. У одного простреляна голова, и кровь стекает на диван, марая белоснежный бархат.       Вино разливается по дорогому ковру.       Человек с головой кролика стоит посреди бойни, опустив руки, а потом ищет ванную.       Он снимает свою фальшивую голову и смотрит на себя в чистое зеркало.       — Ну я и чмо, — говорит Флинс, и никто не может это ни подтвердить, ни опровергнуть, потому что в комнате нет живых.       Его волосы, заботливо расчесанные и собранные этим утром, совсем растрепались.       Под маской было жарко, и у него вспотел нос. Флинс умывается, моет руки жидким мылом, пытается вытравить скверну, осевшую на его лице и руках. Он смывает пот, консилер и часть туши, но не грязь, в которую он врос по колено.       Его рубашка измазана кровью, как и брюки и пиджак, но особенно Флинсу обидно за рубашку, ведь она белая и новая. Ему срочно нужно раздобыть новую.       На брюки и пиджак похуй. Они чёрные. На чёрном кровь не так заметна.       Звонит телефон. В тишине, прерываемой только шумом включённой на полную мощность воды, рингтон пугает Флинса до чёртиков, хотя умом он понимает: здесь не может быть очаровательных японок, поющих милыми голосами.       …Иллуги считает, что это мило, что Флинс фанатеет по женской айдол-группе. Флинсу нравится Руби. Она такая милая… Конечно, он бы ни за что не променял Иллуги на какую-то недоступную некому певичку.       Это как иметь сто монет, наклониться, чтобы поднять ещё десять, но при этом потерять все имеющиеся.       — Как дела? Я не мешаю?       — Э-э, нет. Всë в порядке, — Флинс вымученно улыбается, хотя знает, что никто его не видит. — Почему не спишь? Уже поздно.       — Я проснулся попить воды и решил тебе позвонить, — Флинс почти может представить, как Иллуги улыбается, говоря это. — Ты скоро вернёшься?       — Уже заканчиваю, дорогой. Через час-полтора буду дома.       — М-м, хорошо. Жду. Я люблю тебя.       — Я тебя тоже.       …Флинсу больно врать Иллуги, но сейчас он говорит правду.

III.

      Он возвращается домой даже раньше. Сонный, Иллуги встречает его и обнимает. Флинс сжимает его в ответ.       Как можно быть таким наивным и оптимистичным? Иллуги до последнего верит, что Флинс не совершает ничего ужасного.       Утром по телевизору крутят срочные новости. Пока они завтракают, диктор, вертя в руках ручку, рассказывает о таинственном убийстве высокопоставленных чиновников, которое произошло прошлой ночью.       — Блять… — Иллуги даже глотка из своей чашки с чаем не успевает сделать, экран прикалывает его взгляд, ловит глазные яблоки, как крючок ловит рыбу. — Сучий сын…       Флинс вяло ковыряется в своём омлете. Сегодня Иллуги приготовил на завтрак очень интересную вариацию: в омлете начинка из мягкого сыра, крабового мяса и зелени, и вся эта прелесть завернута в ролл. Флинс ест очень медленно.       Он в целом достаточно неторопливый человек и у него не самые лучшие отношения с едой.       РПП, всë такое. Флинс весит гораздо меньше, чем должен, учитывая его рост и возраст, но правда старается запихивать в себя хоть что-нибудь хотя бы три раза в день.       Флинс знает, что сегодня Иллуги снова придёт домой с папкой, полной фотографий с мест преступлений. Будет хмуриться, пить чай и говорить, как хочет найти этого ублюдка и свернуть ему шею.       Дорогой, этот ублюдок спит с тобой в одной постели.       — Надеюсь, ты его поймаешь, — говорит Флинс.       Иллуги улыбается ему.       — Обязательно. Я не могу позволить, чтобы в обществе жили такие люди.       Иллуги уготовит ему смертную казнь. Флинс будет стоять на эшафоте, и, может, ему отрубят голову, а может, и повесят публично, как будто это Средневековье.       Флинс нежно касается руки Иллуги своими длинными прохладными пальцами. Анемичный принц. Иллуги встаёт, подходит сзади и обнимает его за плечи.       — Я так люблю тебя.       Это чудесное, острое чувство справедливости и страстное желание лучшего будущего. Как жаль, что в мире мало таких гениальных следователей, как Иллуги.       Флинс поворачивает голову и чмокает Иллуги в щеку, а затем кусает за нос.       Иллуги хихикает.       — Почему не ешь? Тебе не нравится?       — …Необычно, я бы сказал.       Если запивать каждый кусок чаем, то проскальзывает достаточно легко.       В половину восьмого Флинс отвозит Иллуги в участок. Потом он едет домой.       Он идёт в магазин за покупками (овощи, яблоки, чипсы, пиво), он немного убирается дома, он говорит ужин, он идёт в спортзал. Флинс проводит свой день в обычном режиме безделья.       В семь вечера он забирает Иллуги домой.       Иллуги заходит на кухню, бросает папку на обеденный стол. Флинс краем глаза видит её — плотный картон, завязки, края истёрты.       Иллуги садится, подпирает голову рукой, смотрит на Флинса.       Взгляд у него усталый.       Флинс ставит перед ним тарелку с печеным картофелем и тушеной говядиной. Иллуги берёт вилку, но не ест, смотрит в сторону.       — Покажи, — говорит Флинс тихо.       — …А?       Флинс указывает подбородком на папку.       — Что там. Я же вижу, ты хочешь поделиться.       Иллуги колеблется секунду, потом развязывает папку.       Достаёт фотографии. Раскладывает их веером на столе между тарелками.       Флинс смотрит.       Он видел эти лица живыми. Теперь они плоские, безжизненные, с номерами улик. Кровь на снимках выглядит чёрной, а белый бархатный диван — серым.       — Чистый профессионализм, — говорит Иллуги. — Ни отпечатков пальцев, не волос. Мы не можем сделать тест ДНК, чтобы определить личность убийцы.       — Может, военный, — предполагает Флинс, беря в руки один снимок. — Или наёмник.       — Нет, — Иллуги качает головой. — Слишком театрально. Он рассадил убитых на диване и подпер их руки так, как будто они хлопают.       Флинс кладёт фото обратно.       — Есть одна зацепка.       Флинс невольно навостряет уши.       — Была замечена подозрительная машина. Чёрный «Седан». Номер не запомнили, но марку определили. Сейчас пробиваем по камерам видеонаблюдения.       Флинс кивает.       — Звучит обнадёживающе.       — Если бы, — Иллуги усмехается. — Он очень умён и хитёр. Он не оставляет ни единого следа. Всё, что мы имеем — это стандартные пули и его на некоторых камерах.       Флинс слегка подталкивает к нему тарелку, но недостаточно близко, чтобы Иллуги подумал, что его заставляют есть.       Иллуги жуёт, но видно, что мысли его далеко.       — Я боюсь за тебя, — вдруг говорит Иллуги.       Флинс замирает.       — Почему?       — Этот тип не дурак. Он выбирает цели высокого уровня. У меня на него дело. Если он узнает, что я его веду…       — Не узнает.       — Откуда такая уверенность?       Флинс медленно тянется через стол, накрывает ладонь Иллуги своей.       — Ты осторожен. И я буду с этим типом за тебя драться до последнего.       Иллуги смотрит на их руки, потом поднимает глаза. Улыбается устало.       — Ты у меня самый лучший.       — Хе-хе.       Они едят в тишине. Потом Иллуги убирает фотографии в папку, уносит в прихожую. Флинс моет посуду. Вода течёт горячая, пар поднимается к лицу.       Чёрный «Седан». Они ищут чёрный «Седан».       Глупцы.       Его машина — серая.

IV.

      — Я купил безалкогольное пиво и чипсы. Может, посмотрим что-нибудь?       — Может, что-нибудь покрепче? У меня голова раскалывается.       — М-м, коньяк? Виски?       — Коньяк, наверное. Немножко, половину рюмки.       Флинс достаёт из бара бутылку и бодяжит коктейльчик для Иллуги. Иллуги опрокидывает в себя алкоголь почти одним глотком.       В какой-то момент они начинают целоваться. Иллуги залазит на колени Флинса и крепко обнимает его за шею. Флинс в ответ обхватывает его талию.       — Помнишь, как мы вальсировали вместе? — Иллуги бормочет ему в губы.       — Угу. Это, кажется, было наше седьмое свидание. Хочешь повторить?       — Ты очень быстро схватываешь намёки.       Флинс усмехается, утыкается носом в шею Иллуги. Тот пахнет коньяком и стиральным порошком — запах дома, безопасности.       Иллуги сползает с колен Флинса, тянет его за руку. Флинс включает музыку, что-то старое. Кажется, это скрипка. Иллуги любит классику. Флинс не разбирается, но любит смотреть, как Иллуги закрывает глаза, когда звучат нужные ноты.       Они танцуют медленно.       Флинс ведёт — Иллуги всегда говорил, что у него правильно поставлена рука, хотя Флинс нигде этому не учился. Просто чувствует, куда нужно нажать, куда повести.       Как в его работе, только здесь нажим мягче.       Иллуги кладёт голову ему на плечо.       Они кружатся по комнате, обходя диван, журнальный столик. Флинс ведёт машинально, хотя на самом деле следит за каждым движением Иллуги, за тем, как его пальцы лежат на плече, как волосы касаются щеки.       Флинс останавливается, и Иллуги поднимает голову, смотрит на него вопросительно.       — Всë хорошо?       — Да.       Флинс нежно кусает Иллуги за щеку. Иллуги пытается его отпихнуть.       — Перестань, меня это не возбуждает.       — М-м? А что возбуждает?       — Как будто сам не знаешь.       Флинс усмехается и нежно касается губами его тонкой шеи. Иллуги запрокидывает голову, обеспечивая лучший доступ к коже.

V.

      Флинс любит на простынях его долго и страстно. Иллуги уже спит, изнеможденный, когда Флинс убирает беспорядок, который они устроили.

VI.

Делай или умри.

VII.

      Новые смерти. Иллуги едва спит, он всë думает и думает, кто же это, кто за всем этим стоит, кто, кто, кто.       Он засыпает за столом, положив голову на руки. Флинс сначала думает его укрыть одеялом и оставить так, но потом решает перенести его в спальню.       Флинс вспоминает день их свадьбы. Это была небольшая церемония, на которую они пригласили всего несколько человек: приёмного отца Иллуги и пару его коллег, с которыми он более менее тесно общается.       Иллуги бормочет во сне и льнет к его груди.

VIII.

      Флинс — это безмозглая марионетка, запутавшаяся в красных нитях, привязанных к каждому суставу, и эти нити дëргают как хотят.       Как бы Флинс хотел их саморучно перерезать и упасть вниз.       Их мирная идиллия рушится, как карточный домик.

IX.

      Кролик вальяжно разгуливает в свете софитов по сцене камерного театра меж трупов актёров и самодельных декораций, заляпанных кровью.       Он чувствует себя почти знаменитостью.       Он убил тридцать восемь человек за два месяца. За его голову обещают миллионы. Он прекрасен и неуловим.       Меж рядов красных кресел бежит ещё одна фигура.       На ней тоже маска кролика, но чёрная, половинчатая, не скрывающая затылка.       У фигуры в руках пистолет.       Она сдергивает маску, обнажая своё лицо, как будто это «Скуби-Ду».       Бежевый кролик стоит, не шевелясь и заложив руки в карманы.       На него смотрят родные глаза, которые он узнает где угодно: голубые, с центральной гетерохромией — зрачки нежно обвивают карие круги.       Взгляд у них безумен.       — Я нашёл тебя… — влажно дышит Иллуги, и рот у него искривлен в страшном, сумасшедшем выражении. Пистолет направлен прямо на кролика. — Я нашёл тебя, блядина… Снимай маску!       Кролик медленно поднимает руки. Не сдаваясь — просто чтобы Иллуги видел: он не тянется за оружием. Ладони открыты, пальцы расслаблены.       — Снимай маску! — голос Иллуги срывается.       Он запускает пальцы под край маски. Бежевый кролик с пуговичными глазами смотрит на Иллуги в последний раз.       В лицо ударяет холодный воздух. Волосы, собранные в хвост, падают на плечи. Несколько прядей прилипли ко лбу — под маской было жарко.       Маска с глухим стуком падает на пол.       Под ней оказывается Флинс.       Иллуги делает шаг назад. Пистолет в его руке дрожит.       — Нет… — выдыхает он тонким голосом. — Нет, нет, нет…       Флинс смотрит на него, не двигаясь.       — Это не ты. — Иллуги мотает головой, и в этом движении столько отрицания, что Флинсу хочется подойти к нему и обнять его.       Но он стоит на месте.       — Это не ты, скажи, что это не ты. Скажи, что ты не…       — Дорогой… — говорит Флинс.       — Заткнись!       Голос ломается. Пистолет ходит ходуном, направленный то в лицо, то в пол, то в стены. Иллуги смотрит на Флинса так, будто видит призрака. Глаза широко распахнуты, в них — бешенство, страх, и что-то ещё, что Флинс не может разобрать.       — Сколько? — спрашивает Иллуги. Губы дрожат. — Сколько, блять?       — Тридцать восемь, — отвечает Флинс. — Считая сегодняшних.       Иллуги издаёт звук — не то смех, не то всхлип. Он пятится к креслам, натыкается спиной на подлокотник, замирает.       — Тридцать… — он сглатывает. — Я искал тебя. Я искал тебя месяцами. Я…       Он поднимает пистолет снова. Теперь рука трясётся сильнее.       — Ты лгал мне. Каждый день. Каждый раз, когда…       — Да.       — Когда ты говорил, что любишь тебя…       — Я не лгал об этом.       — Заткнись! — Иллуги почти кричит. Слёзы текут по его щекам, и он не вытирает их, только сжимает челюсть так, что желваки выступают. — Ты убивал людей. Ты надевал эту маску и убивал, а потом возвращался домой и… и…       Он не договаривает. Флинс делает один шаг вперёд. Иллуги вскидывает пистолет, дуло смотрит точно в грудь.       — Не подходи.       — Ты выстрелишь в меня? — спрашивает Флинс. — Ты сможешь?       Иллуги смотрит на него. В его глазах — целый мир, рушащийся до основания. В них и любовь, которая никуда не делась, и ненависть, и боль такая острая, что Флинс чувствует её физически.       Прости, Иллуги. Он грязный лжец.       Он окружил тебя реальной заботой и любовью, но в остальном он тебе лгал.       — Я не знаю, — шепчет Иллуги. Пистолет опускается. — Я не знаю…       Иллуги ударяет ладонью по подлокотнику кресла, и звук разрывает тишину.       — Я не знал, что ты чудовище!       Флинс молчит. Смотрит на него. На то, как дрожат его пальцы на рукоятке, как блестят слёзы на ресницах, как взгляд мечется между лицом Флинса и пистолетом, который он так и не опускает до конца.       — Я люблю тебя, — просто говорит Флинс.       Почему-то захотелось напомнить Иллуги, что всë его существо посвящено только ему.       Иллуги закрывает глаза. Из-под век выкатываются ещё две слезы.       Он опускает пистолет. Рука падает вдоль тела. Он стоит, шатаясь, и смотрит на Флинса так, будто надеется проснуться.       Флинс делает ещё один шаг. Потом ещё. Иллуги не двигается, не поднимает оружие. Он просто стоит и смотрит, как Флинс подходит, нежно касается ладонью его мокрой щеки.       Иллуги вздрагивает от прикосновения, но не отстраняется.       — Я убью тебя, — шепчет он. — Я должен тебя убить…       — Знаю.       — …или арестовать.       — Знаю.       — Почему ты не бежишь? — голос Иллуги срывается на шёпот. — Почему ты просто стоишь?       Флинс смотрит ему в глаза. В эти голубые с карим — самые прекрасные глаза, которые он видел.       Иллуги сжимает пистолет крепче. Но не поднимает.       — Ты использовал меня, — говорит он, и в голосе снова появляется дрожь. — Ты знал, что я веду дело. Ты знал, что я ищу тебя. Ты… ты спрашивал, как идёт расследование. Ты говорил, что надеешься, я его поймаю…       — Я действительно надеялся.       — Зачем?       Флинс молчит секунду. Потом говорит:       — Преступник — тварь эгоистичная. Мне интересно, как вы меня ищите.       Иллуги не отвечает. Иллуги растекается слезами и соплями, повисая на Флинсе, и Флинс крепко обнимает его и оседает с ним на пол.       — Что мне делать? Что мне делать? — лепечет Иллуги, давясь слезами. — Ответь мне…       Флинс молчит.       Он не знает, что теперь делать.       Иллуги плачет. Иллуги говорит, что ненавидит его. Иллуги говорит, что любит его. Иллуги называет его монстром. Иллуги тычет дулом пистолета в его грудь, но не может выстрелить.       Флинс прижимает его к себе, не отпуская.       — Скоро приедет полиция, — глухо говорит Иллуги. — Беги.       — Зачем? — не понимает Флинс.       — Тебя арестуют. Ты не сможешь отвертеться. Беги, — повторяет Иллуги, смотря вниз. Глаза его пусты.       — Доро…       — Беги. Я скажу, что я не успел тебя поймать.       Флинс молчит несколько секунд и нежно целует Иллуги в лоб.       И исчезает.

X.

      Дома Иллуги много плачет. Он едва понимает, что происходит.       Флинс не знает, как его утешить.       — Я должен был тебя арестовать, — говорит он в пустоту. — Я предал всё, во что верю.       Он стоит на перепутье между любовью и своими твёрдыми моральными принципами.       — …Знаю, — отвечает Флинс.       — Почему ты не уходишь?       Флинс садится напротив, смотрит на него долго.       — Потому что ты меня не отпустил.       Иллуги поднимает глаза. В них — усталость, боль, и всё та же любовь, которая превратилась в камень в груди.       — Я не могу жить с этим знанием, — говорит он. — И не могу без тебя.       Флинс молчит. Протягивает руку, накрывает его пальцы. Иллуги не убирает.       Он тоже не может. К чему Флинсу жить, если рядом с ним не будет Иллуги?       Это почти зависимость.       Если исчезнет Иллуги, исчезнет и Флинс.       Все звëзды попросту померкнут.       — …Я позвоню завтра в участок, — говорит Иллуги глухо. — Возьму отпуск.       — Зачем?       — Если я продолжу это расследование, я найду тебя, и огда мне придётся выбирать. Я не могу это сделать.       Это выше его сил.       Он поднимает голову. Глаза сухие, но красные.       — Ты прекратишь? — спрашивает он. — Скажи мне. Ты прекратишь?       Флинс смотрит на него. На человека, который ради него готов отказаться от себя.       И Флинс будет дорожить этой жертвой.       — Да, — говорит он. — Прекращу.       — Если ты солгал, я убью тебя сам.       Флинс знает, что Иллуги не шутит. В конце концов, у него есть разрешение на хранение и ношение огнестрельного оружия, а ещё на кухне есть очень много ножей.

XI.

      Флинс выключает телефон, достаёт сим-карту, ломает её пополам, выбрасывает всë это дело в нескольких кварталах от их дома.       Он несколько наивно надеется, что страшное и тёмное прошлое не потревожит его в не менее страшном будущем.       Будущее пугает. Никто не может знать, что таится за неизвестностью.       Флинс ложится рядом с Иллуги, обнимает его со спины и чувствует, как напряжено его тело.       — Я люблю тебя, — шепчет он.       Иллуги молчит. Долго. Потом его рука находит руку Флинса, сжимает.       — Я тебя тоже, — отвечает он тихо. Флинс нежно целует его в висок.       Он больше не получает заказов.

XII.

      Режиссёр кричит: «Снято!». Начинается мельтешение.       Флинс открывает глаза. Над ним — софиты, камеры, микрофоны на длинных штангах. Рядом, в той же бутафорской постели, лежит Иллуги — его рука всё ещё обнимает Флинса за талию, дыхание сбилось, и он смотрит куда-то в сторону, будто не может повернуть голову.       — Отлично! — голос режиссёра гремит из динамиков. — Всё, смена сдана. Всем спасибо за работу!       Постановщики начинают двигаться, но никто не спешит заходить в кадр. Кто-то свистит, кто-то хлопает. Флинс чувствует, как Иллуги выдыхает — шумно, с облегчением, всем телом.       — Всё, — шепчет Флинс. — Закончили.       Иллуги убирает руку. Садится на кровати, проводит ладонями по лицу. Волосы растрепаны, щека отпечаталась на подушке. Он выглядит так, будто только что проснулся — по-настоящему, не по сценарию.       — Боже, — говорит он. — Я думал, мы никогда не снимем этот дубль.       — Но сняли же.       — Восемь раз, Кирилл Чудомирович, восемь раз переснимали.       Подходит помощник режиссёра с хлопушкой, улыбается. Иллуги кивает ему, но не двигается. Сидит на краю кровати, сжимая пальцами край простыни.       Флинс наблюдает за ним. За этим напряжением, которое не уходит даже после команды. Он знает это состояние: когда роль не отпускает, когда тело ещё помнит чужую жизнь, а сердце бьётся так, будто всё, что было в кадре, случилось на самом деле.       — Иллуги, — зовёт он.       Тот поднимает голову.       — Ты был великолепен.       Иллуги усмехается — натянуто, неуверенно.       — Я много лажал.       — Но потом исправлялся.       Флинс встаёт с кровати, идёт к столику, где стоят бутылки с водой. Наливает в стакан, возвращается. Протягивает Иллуги.       — Пей.       Иллуги берёт, делает глоток, второй. Руки у него чуть дрожат — может, от усталости, может, от адреналина, который ещё не вышел.       — Я боялся, что подведу, — говорит он тихо. — Ты столько в меня вложил. Столько репетиций, столько ночей, когда объяснял мне мотивы, пока я не начинал их чувствовать. А я в самый ответственный момент…       — Что?       — Забыл, что это кино.       Флинс смотрит на него. В полумраке съёмочного павильона, среди проводов и камер, с гримом, который уже начал осыпаться, Иллуги выглядит моложе и беззащитнее.       — Это лучший комплимент, который ты мог мне сделать, — говорит Флинс.       Иллуги поднимает глаза.       — Ты забыл, что это кино, — продолжает Флинс. — Ты был там, в этой комнате, с этими людьми, с этой правдой. Ты не играл — ты жил. Это самое главное, чему нельзя научить.       Иллуги молчит. Допивает воду, ставит стакан на пол.       Флинс садится рядом. Кровать скрипит под их весом.       — Ты правда считаешь, что у меня получилось? — спрашивает Иллуги.       — Я считаю, что после выхода этого фильма тебе придётся привыкать к тому, что тебя узнают на улице.       — Перестань.       — Я серьёзно. — Флинс берёт его руку, сжимает. — Ты — звезда, Иллуги, просто ещё не знаешь об этом.       За сценой начинают разбирать свет. Кто-то кричит, что через час автобус до гостиницы. Флинс не двигается. Иллуги тоже.       — Пойдём, — говорит наконец Флинс. — Надо смыть грим.       — Сейчас, — Иллуги не поднимает головы. — Ещё минуту.       Флинс не торопит.

XIII.

Интервьюер: Кирилл Чудомирович, Иллуги Никитич, спасибо, что нашли время. Фильм «Ужин подан» только вышел в прокат, а вокруг него уже столько шума. Как вы себя чувствуете? К. Ч. Флинс: Я рад, что фильм был высоко оценён. Сразу ощущаю удовлетворение от проделанной работы. И. Н. Гридарфостр: (смеётся) Ну-у, удовлетворение — это мягко сказано. Ещё гордость, благодарность и немного усталость. Съëмки были довольно изматывающими. К. Ч. Флинс: Неужели? Что-то я не слышал, чтобы ты жаловался. И. Н. Гридарфостр: Тебе стоит поменьше сидеть в наушниках. К. Ч. Флинс: Прости. Интервьюер: (смеётся) Вы и вне кадра общаетесь как давние друзья. Хотя до этого проекта вы не были знакомы, верно? К. Ч. Флинс: Мы и есть давние друзья. И. Н. Гридарфостр: Эм… мне кажется, ты не совсем понял вопрос… Это можно будет вырезать? Иначе мне потом будет за него стыдно. К. Ч. Флинс: Не мешай мне позориться. И. Н. Гридарфостр: …До этого проекта мы не были знакомы, но, признаюсь, это было моей давней мечтой. Иногда мне кажется, что я пошёл в актёры только ради этого. Интервьюер: Многие замечают, что вы вместе зависаете у друг друга дома и гуляете. У вас опубликовано очень много фотографий, Кирилл Чудомирович. К. Ч. Флинс: Да, мы правда много времени проводили вместе. На съёмках так часто бывает — чтобы сыграть близких людей, нужно стать близкими людьми. Поэтому мы шатались по ресторанам, кинотеатрам, торговым центрам и паркам. Иллуги очень переживал из-за того, как он сыграет, и я не мог допустить, чтобы такой талант пропадал из-за неуверенности. Интервьюер: То есть вы взяли его под крыло? К. Ч. Флинс: Можно и так сказать. Хотя он быстро перестал нуждаться в крыле. Где-то к середине съёмок я уже сам смотрел на него и учился. И. Н. Гридарфостр: (краснеет) Неправда. К. Ч. Флинс: Правда. Иллуги начал приносить на площадку такие решения, до которых я бы не додумался. Помнишь сцену на кухне, когда ты должен был смотреть на папку с фотографиями? И. Н. Гридарфостр: А, да. По сценарию я должен был просто смотреть на неё с усталостью. А я сказал, что герой не может на неё смотреть — потому что знает, что там внутри, и это знание его убивает. Интервьюер: Фильм очень тяжёлый. Тема двойной жизни, убийств, любви, которая проходит через предательство. Как вам работалось с таким материалом? И. Н. Гридарфостр: Для меня это была первая главная роль. Я так боялся напортачить, ха-ха… Но я благодарен съёмочной группе, все были так терпеливы ко мне… К. Ч. Флинс: Он скромничает. Он пришёл на пробы и раскатал всех. И. Н. Гридарфостр: Может, ты тоже попробуешь на что-нибудь ответить, а? К. Ч. Флинс: …Работалось отлично, в конце концов, опыт у меня кое-какой есть. И. Н. Гридарфостр: …Самое большое спасибо я хочу сказать Кириллу. К. Ч. Флинс: (поворачивается к нему) О? И. Н. Гридарфостр: Если бы не его частные уроки актёрского мастерства, я бы так не сыграл. На мой взгляд, только его чуткое руководство смогло дать такую картину. К. Ч. Флинс: (слегка насмешливо) Не скромничай. Здесь всё дело в твоём таланте. Я просто подталкивал тебя на нужные эмоции. И. Н. Гридарфостр: Тем не менее я многому научился. Для меня это бесценный опыт. Интервьюер: Я слышала, между вами была договорёнкость — после самых сложных сцен вы уходили вдвоём и никого не пускали в гримёрку. Это правда? К. Ч. Флинс: Да. Иллуги после некоторых сцен… не мог сразу прийти в себя. Это абсолютно нормально. Иногда роль застревает в теле, требуется время, чтобы она вышла. Интервьюер: А были забавные случаи? Всё-таки съёмки — это не только тяжёлые сцены. И. Н. Гридарфостр: О, да! (оживляется) Во время съëмок одной из сцен с поцелуем Кирилл… К. Ч. Флинс: Не смей. Только попробуй об этом сказать… И. Н. Гридарфостр: …чихнул. Он запорол весь длинный дубль. К. Ч. Флинс: (отворачивается) Чëрт возьми. <…> Интервьюер: Что насчёт сцен, которые были эмоционально тяжёлыми? И. Н. Гридарфостр: (становится серьёзнее) Самая сложная была не сцена разоблачения, а сцена, где мой герой говорит: «Я боюсь за тебя». Мы её снимали в первый месяц, и я никак не мог её отыграть достаточно хорошо. Я думал, что страх — это когда трясутся руки и голос срывается. А режиссёр сказал: «Ты не боишься за него, ты боишься его потерять. Это разные вещи». Я тогда не понял разницы. Интервьюер: А что помогло? К. Ч. Флинс: Я попросил всех выйти из павильона. Мы остались вдвоём, и я предложил подумать о том, что Иллуги будет чувствовать, если я внезапно уйду и не вернусь. И. Н. Гридарфостр: И это действительно меня выручило. Мы сняли этот дубль с первого раза… Правда, я ещё долго не мог успокоиться. Интервьюер: В фильме много интимных сцен: объятия, поцелуи, постельные сцены. Насколько сложно было их снимать? И. Н. Гридарфостр: (смотрит в сторону, потом на К. Ч. Флинса) Сложно — не то слово. Я вообще в первый раз снимался в таком откровенном материале. И, честно говоря, очень переживал, что буду выглядеть нелепо или… ну, что не смогу. К. Ч. Флинс: У нас был интим-координатор, который помогал выстроить мизансцены, чтобы всем было комфортно. Но главное — мы заранее проговорили всё до мелочей, чтобы на площадке не было неловкости. И. Н. Гридарфостр: Да, мы репетировали без камер. Кирилл показывал мне, как правильно лечь, куда положиться руку, чтобы это выглядело естественно. Интервьюер: То есть чувствовалась поддержка партнёра? И. Н. Гридарфостр: (кивает) Огромная. Я иногда терялся, потому что вокруг куча людей, камеры, свет, но Кирилл сразу перетягивал моё внимание на себя, и я переставал замечать съёмочную группу. К. Ч. Флинс: Это моя работа — сделать так, чтобы партнёр чувствовал себя в безопасности. Особенно когда речь о таких сценах. Если актёр напряжён, зритель это прочитает сразу, и тогда вся магия рухнет. Интервьюер: Были моменты, когда было особенно неловко? И. Н. Гридарфостр: (смеётся) О, да. Сцена, где мы танцуем, а потом начинаем целоваться. По задумке это должно быть очень нежно, спонтанно. Но мы репетировали её раз десять, и каждый раз у меня что-то шло не так. К. Ч. Флинс: То он наступал мне на ногу, то я задевал локтем стойку. В какой-то момент они чуть не рухнули на нас с грохотом. И. Н. Гридарфостр: И самый смешной дубль, когда я по сценарию должен был запрокинуть голову, а он меня целует в шею. Я запрокинул, а у меня свело мышцу. К. Ч. Флинс: Я сначала подумал, что он гениально играет экстаз. А потом понял, что он просто не может пошевелиться. Мы остановили съёмку и массировали ему шею минут десять. Интервьюер: А постельные сцены? В них сниматься было тяжелее? И. Н. Гридарфостр: Они требуют максимальной концентрации. Человек должен быть уязвимым, но при этом контролировать каждое движение, чтобы не выйти за рамки оговоренного. Мы снова много репетировали. К. Ч. Флинс: И ещё мы договорились, что я буду вести в этих сценах. Не потому, что я опытнее, а потому, что так было удобнее для кадра. Я задавал ритм, он следовал. Это похоже на танец — когда один ведёт, второй доверяется. И. Н. Гридарфостр: И я доверился. Это, наверное, самое важное — когда ты знаешь, что партнёр не сделает ничего, что нарушит твои границы, и можно отпустить контроль. К. Ч. Флинс: …в добавление к вышесказанному, актив должен быть высоким, а пассив — маленьким и милым. И. Н. Гридарфостр: (дуется) Я не виноват, что не вышел ростом. <…> Интервьюер: После выхода фильма многие зрители подумали, что вы действительно пара. Как вы к этому относитесь? И. Н. Гридарфостр: Это очень личный вопрос, вам не кажется…? К. Ч. Флинс: Увы. И. Н. Гридарфостр: (оглядываясь на К. Ч. Флинса) …Что? К. Ч. Флинс: Хочу сделать публичное заявление. Иллуги, я люблю тебя. Давай поженимся. И. Н. Гридарфостр: Ты с ума сошёл. К. Ч. Флинс: (улыбается) Я шучу. Или нет? Решайте сами. И. Н. Гридарфостр: (выдыхает) Он тупой эксцентричный приколист, не обращайте внимания. К. Ч. Флинс: По правде говоря, мы уже женаты… И. Н. Гридарфостр: Вырежьте это. ВЫРЕЖЬТЕ ЭТО. К. Ч. Флинс: Не надо, любовные сплетни раскрутят статью. И. Н. Гридарфостр: Кирилл, ты дебил. Интервьюер: Мы можем продолжать? К. Ч. Флинс: Да. Интервьюер: Вы планируете в дальнейшем участвовать в проектах совместно? К. Ч. Флинс: М-м… Я бы с радостью раскрыл некоторые карты, но, к сожалению, Иллуги здесь, а я хочу, чтобы это было для него сюрпризом. И. Н. Гридарфостр: Подожди, что. К. Ч. Флинс: (невинно улыбается) Молчи, дорогой, ты ничего не знаешь. <…>       Интервью подготовлено специально для журнала «Rublepress».

31.03.26 — 02.04.26