выстрел в тумане

— Я не хотел... Коля смотрит в окно. Больничный двор не представлял из себя ничего особенного, ничего занимательного, Гоголь и не пытался выставить лицезрение мрачного пейзажа весёлым занятием. Просто он избегал зрительного контакта, не мог найти в своей душе необходимых сил, чтобы развернуть голову и посмотреть в обожаемые глаза, утонуть в глубине фиолетовых радужек. Фёдор молчит. Даёт ли он время подумать над своим поступком, укоряя тишиной, а может требует большего раскаяния в словах - не угадать, особенно не глядя на его лицо. Безмолвие порождает нарастающую панику, Николай упрямо пялится в окно, отвлекая себя трещинами на асфальте, неровностью фасадной облицовки, молодыми елями посреди дворика. Но после сдаётся и виновато оглядывается на Федю, неосознанно напрягая плечи в ожидании чужого гнева. На лице Достоевского эмоции отображаются редко, а сейчас, кажется, их и вовсе нет. Чуть меланхоличный взгляд задумчиво изучает Колю, Федя спокойно анализирует сложившиеся обстоятельства и вздыхает. — Ты похудел, Коленька. Надо больше есть. Гоголь замер, все тревоги, все волнения внезапно слились в единый шум, заполняющий его черепную коробку едким дымом. Разве он заслуживает жалости? Должен ли такой ужасный человек получать это заботливое замечание насчёт своего внешнего вида? Коля уже не может разглядеть изящный силуэт возлюбленного на своей койке, реальность плывёт за плотной пеленой слёз. Фёдор оказывается рядом, он нежно вплетает пальцы в густые волосы Николая, позволяет Гоголю плакать в своё плечо, прижимается ближе, когда чужие руки тянут его к себе. Достоевский аккуратно гладит сотрясающееся от рыданий тело, иногда оставляет поцелуи на макушке несчастного Коленьки. – Федя, у него была мама.. Был папа, была сестра, была девушка.. Его жизнь.. Понимаешь, она просто кончилась из-за меня. Он никогда не выгуляет собаку, никогда не обнимет маму, никогда не посмотрит на закатное небо... Больше никогда.. — сквозь слёзы выговаривал Коля, прерываясь на всхлипы. Федя молча слушал, перебирал пушистые пряди волос. Наверное, в психдиспансере ужасные шампуни, да и условия жизни так себе. Роскошные волосы Гоголя требуют особого ухода, питательных бальзамов, специальных масел.. Да и сам Коленька точно не должен находиться в обшарпанной комнате, походящей на тюремную камеру. Но он уже здесь, а значит Фёдор приложил все силы ради чужой свободы. Рассуждения на сторонние темы не помешали Достоевскому проанализировать всё, сказанное Колей. Он отстранился, когда рыдания стали затихать, и взглянул на заплаканное лицо. – Коля, всё позади. Завтра мы уезжаем в Балтийск, больше никакой больницы и судов. И никакого оружия. Глаза Коли округлились от удивления, внутри всё сжалось. Ведь он плакал не из-за прибывания в больнице или подорванной репутации - Николай ненавидел себя за убийство. Ненавидел свои ладони, которые держали злополучный пистолет, ненавидел проклятый день рецидива. Разве Фёдор не понимал? – Федя, но я ведь могу навредить окружающим, может?.. — «Может оставишь меня на произвол судьбы» - ты хотел сказать? — Достоевский говорил спокойно, однако в голосе слышалась жёсткость и непреклонность, – Навредить окружающим может любой человек. Мы все, Коленька, монстры. Если не ты, то тебя. Николай опустил голову, не сумев отыскать аргументы. Нет, Фёдор его, как и всегда, отлично понимал. Достоевский тяжело вздохнул и сел рядом на подоконнике. – Билеты куплены, молчание выскочек-журналистов тоже. Никто не осветит ситуацию, да и освещать тут будет нечего: гражданин, страдающий шизофренией, совершил непреднамеренное убийство, был отправлен в больницу районным судом, а после переведён на лечение в другой диспансер. Коля слегка дрогнул, услышав ненавистный диагноз. Долгие годы борьбы с психическим заболеванием окончились уголовным делом на имя Николая Гоголя, судом, дорогим адвокатом и незаконными махинациями Фёдора. И как бы там Достоевский не выворачивал правду, не трактовал случившееся, факт убийства оставался фактом. – Хорошо, я в тебе и не сомневался.. Прости меня за всё. Федя устало улыбнулся и мягко похлопал Колю по плечу. Тревоги путались в огромный клубок, силуэты блуждали тенями по комнате, Коле удалось заснуть только со снотворными. Хотелось вновь ощутить на себе касания Фёдора, услышать глубокий тембр голоса, увидеть спокойствие на невозмутимом лице. Только Достоевский был способен утихомирить всё то, что портило жизнь Гоголя, всё то, что и делало Колю опасным для общества. На рассвете, до подъёма, без завтрака, Николай покинул диспанцер в компании Фёдора и незнакомого мужчины внушительной комплекции. Перекус в аэропорту, сон в полёте, ноющие мышцы от неправильного положения в кресле - всё превратилось в странное, размытое воспоминание, слилось в череду образов, исказилось больным мозгом. Федя заставлял пить таблетки, обессиленный Коля повиновался. Временное жильё оказалось чудесным: чистый санузел, практичный гарнитур, большие кровати. Но главным преимуществом были окна и невероятный вид на бескрайние морские просторы. Волны шуршали где-то внизу, тёмная глубина приманивала к себе. Раньше Гоголь частенько бывал на море, оно всегда помогало пережить сложные периоды, справиться с моральными переживаниями. Солёная вода могла залечить не только маленькие ранки на коже, но и душевные изъяны, а ещё морской воздух способствовал профилактике лёгочных заболеваний. Сейчас Николай, казалось, переживал масштабное увядание, поэтому встреча с морским бризом и шумными волнами должна была пойти на пользу его здоровью. Гоголь частенько сидел перед окном и смотрел вдаль, размышляя о своём, его руки в такие моменты легонько тряслись, а глаза стеклянели. Пережитое потрясение вязкой субстанцией обволакивало все внутренности, выбраться из его пут было непросто. Но Коля постепенно шёл на поправку. Сначала он стал более разговорчивым: пусть беседы и были бессмысленными, бытовыми, лишёнными глубины, Достоевского радовал звонкий голос, заполняющий собой пустоту пространства. Потом Николай начал помогать с домашними делами: это рвение появилось ещё по прибытию в Балтийск, пораждённое чувство вины за все неудобства, принесённые Феде, но помощь становилась практичной только сейчас, что свидетельствовало о медленном восстановлении сил. Десять дней спокойствия привели Николая в чувства, теперь он меньше тревожился и с большей охотой выходил на прогулки. Близкое море, долгий сон и постоянная забота Феди смогли поставить на ноги разбитого Колю. Набережная стала излюбленным местом для утренних проминадов, и Фёдор с Николаем, не изменяя традиции, ходили по каменной дорожке уже как второй час. Коля рассказывал о бывших коллегах, Федя слушал и комментировал. Когда ноги устали от ходьбы, Достоевский с Гоголем присели на лавочку, Федя устроил свою голову на плече Коли, взял его кисть в свою. Сгустившийся туман не давал взглянуть на линию горизонта, он мутным облаком витал в воздухе. Туман. Коля хмурится. В тумане он и застрелил мелкого разбойника, криминального деятеля, которому непосчастливилось нарваться на Николая тем вечером. Этот жалкий представитель воровского сообщества проник в квартиру Гоголя, наставил дуло пистолета на Колю и заявил, что намерен убить всех близких Николая в случае неповиновения. Очевидно, это был его первый раз, ведь голос, отадющий неуверенные приказы, дрожал от страха. Тогда Коля взбесился, отобрал ствол в рукопашном бою и преследовал парня, чтобы отнять его жизнь в наказание за угрозы. Туманный лес не уберёг паршивца, один выстрел усмерил его желание поиметь прибыли с преступления. Тогда Коля осознал, что он натворил, и начал в панике продумывать план действий. Гоголь сжал руку Фёдора сильнее, наваждение ушло, оставляя перед глазами только бескрайний туманный небосвод. Николай вздохнул. — Федя, знаешь, я намеренно его убил. Он угрожал прийти за тобой. Это не было приступом, я находился в адекватном состоянии. Коля задумчиво глядит на волны, пока его бесцветный голос тихо озвучивает истину, словно самое сокровенное и тайное. Тело не дрожит, выражение лица не меняется. Николай просто ждёт вердикт. — Я знал, моя любовь.