У подножия палиндрома

Шейн стоял на кухне вместе с мамой и резал огурцы для салата, но больше смотрел в окно на Илью и своего отца. Те стояли возле гриля с одинаково сосредоточенными хмурыми лицами. — Как думаешь, хоть один из них понимает, что делает? — спросила мама, проходя мимо него с бокалом вина в руке. Она села на высокий стул у стойки напротив Шейна. Шейн улыбнулся. В этот момент отец показывал на что-то на гриле и качал головой, а Илья наклонился ближе, чтобы рассмотреть, и тоже покачал головой. — Очень сомневаюсь, — ответил он. Мама улыбнулась в ответ, и от этой улыбки Шейна вдруг захлестнуло странное чувство. Он положил нож, упёрся обеими руками в столешницу и на секунду закрыл глаза. Это не было паникой. Что-то более сладкое и тёплое, но всё равно слишком сильное для него. — Прости, — сказал он. — Всё хорошо, милый, — мягко ответила мама. Помолчав немного, она добавила: — Хочешь, я позову Илью? Шейн рассмеялся — от того, как она произнесла имя Ильи, от той нежности, которая прозвучала в каждом слоге. — Нет-нет, — сказал он. — Я в порядке. Просто… я счастлив, наверное. — Он поднял на неё взгляд, слегка нахмурив брови. — Тебе ведь нравится он, правда? Мама повернулась к окну. Илья как раз укладывал куриные бёдра на гриль, что-то говорил отцу Шейна и смеялся. — Как игрок — так себе, — сказала она и пренебрежительно качнула головой из стороны в сторону. — Но как твой парень — да. — Она поставила бокал на стойку, повернулась к Шейну, убрала волосы за плечи, выпрямила спину и продолжила: — Я хочу узнать про вас двоих. Чувствую, что многое пропустила. — В её голосе слышалась грусть. — Я всегда думала, что буду знать, когда ты… — она запнулась. — Впрочем, это уже не важно. Но мне бы очень хотелось услышать, как всё произошло. Шейн делает вдох. Их история такая длинная, такая сложная, полная вещей, которыми он совсем не хочет делиться с мамой. И всё же в его памяти сразу всплывает десяток моментов — все наперебой просятся наружу, хотят быть рассказанными. К счастью, мама умеет читать его по одному вдоху. — Когда ты впервые понял, что он тебе нравится? — спрашивает она. Вопрос, однако, не слишком помогает разобраться в шуме у него в голове. Теперь образы вспыхивают один за другим, быстро сменяясь, но один задерживается дольше, один не гаснет, прожигая следующий за ним кадр: Илье семнадцать лет, он сходит со льда, стягивает шлем, влажные кудри, ухмылка на лице. Первый раз, когда Шейн по-настоящему увидел его лицо. Конечно, он знал, кто такой Илья, но до этого тот был лишь фигурой на коньках и в форме. Кем-то, за кем Шейн наблюдал как за частью стратегии, как за элементом игры. Но потом он увидел его. — Думаю, я, возможно, влюбился в него ещё до того, как мы познакомились, — наконец говорит он, удивляясь самому себе. — Если это вообще имеет смысл. Он моргает и усмехается самому себе, потому что, конечно, это не имеет смысла. Нельзя влюбиться в человека, которого даже не встречал. — Помню, как смотрел, как он играет на «Prospect Cup», и было что-то в том, как он двигался по льду, что-то в том, каким он был с товарищами по команде… — Он снова берётся за нарезку, сосредотачивая взгляд на доске, чтобы не смотреть на маму. — Наверное, это просто было влечение, но всё равно… Я понял, что хочу подойти, представиться, поговорить с ним. — Ты был влюблен в него, — делает вывод мама. Шейн краснеет. — Наверное, да, — отвечает он. — Всё так просто? — Он смеётся. — Я в своей голове всё сильно усложнил. Но да… я определённо был в него влюблён. И снова что-то в этой прямоте переполняет его, и он закрывает глаза. Он вспоминает, как наблюдал за Ильёй на льду после того, как увидел его лицо, как следил за движениями его рук и ног, как пытался поймать взгляд из-под шлема, как внутри поднялась тревога, когда он понял, насколько светлые у него глаза — игривые, соревновательные, вызывающие. Он вспоминает, как долго искал Илью, прежде чем нашёл его снаружи, за ареной. Вспоминает паузу перед тем, как подойти. Как какое-то время просто наблюдал за ним, пока тот пытался и не мог зажечь сигарету. Вспоминает, каким длинным показался путь к нему. Каждый шаг — осознанное решение, которое Шейн принимал. — А потом? — спрашивает мама, вырывая его из мыслей. Драфт. Спортзал в отеле. Первый раз, когда Шейн почувствовал желание. Ему казалось, что это его убьёт. Тело будто действительно горело, и он не мог потушить этот огонь. Но он пропускает это, перескакивает дальше. Он не может рассказать маме о том, что представлял тогда в гостиничном номере. О том, что делал, представляя это. — Потом мы вместе снялись в той рекламе, — говорит Шейн. Он бросает взгляд к окну и замечает, что Илья смотрит на него с кривоватой улыбкой. Илья удерживает его взгляд на мгновение, затем снова поворачивается к грилю. — Ты знала, что это была его идея? — Реклама? — Сняться вместе, — говорит Шейн. — Он всё это спланировал. Его губы чуть кривятся при воспоминании. — Он хотел снова тебя увидеть. — Может быть, — пожимает плечами Шейн. — Шейн, милый, — говорит мама, протягивая руку и касаясь его плеча. — Ты ему тоже нравился. Конечно, нравился. Шейн кивает. Конечно, нравился. Он не понимает, почему даже сейчас, после всего, всё ещё сомневается в этом. Ему вдруг отчаянно хочется, чтобы Илья пришел прямо сейчас. Он внезапно остро по нему заскучал. — Ну и что было дальше? — спрашивает мама, наклоняясь вперёд, с живым интересом и вниманием. — А дальше…— тянет Шейн, пытаясь решить, как рассказать следующую часть. Пропустить душ, воду, стекающую по телу Ильи, предательскую реакцию собственного тела. — Он спросил, в каком я номере. Он краснеет, едва произнеся это. Мама резко втягивает воздух. — О боже, — говорит она, прикрывая рот рукой. — Я видела его в лифте. Он был… Шейн чуть не срезает кончик пальца ножом. — Чёрт, — бормочет он, бросая нож на столешницу. — Прости. — И затем: — Что? — В ту ночь после съёмок рекламы, — говорит она. — Я ждала лифт вниз, в холл. Он почему-то остановился, хотя ехал вверх. И там был Илья. Теперь понимаю, что он поднимался к тебе. Шейна полностью заливает жар смущения. — Наверное, — признаёт он. Мама замолкает, задумчиво. Делает глоток вина и говорит: — Он выглядел нервным, вообще-то. — Правда? — спрашивает Шейн. Он не помнит, чтобы Илья тогда казался нервным. — Конечно, у него была эта его маска крутого парня, — говорит она. — Но было что-то… не знаю… напряжённое. — Она смотрит на Шейна. — А ты нервничал? Шейн опускает голову, вздыхает, но улыбается. — Я был полным развалюхой, мам, — говорит он. — Можно тебе кое-что сказать? — Он наклоняется через стойку к ней. — Всё что угодно, — говорит она, тоже наклоняясь ближе. — Я не знал, что надеть, — признаётся он. — Поэтому надел костюм. Пауза — и мама взрывается смехом. Шейн тоже смеётся. Боже, как же приятно вот так с ней разговаривать. — Костюм? — спрашивает она, утирая слёзы. — С галстуком и всем остальным, — говорит Шейн. — Думаю, я решил, что костюм удержит нас в рамках, заставит всё обсудить, вести себя разумно. — Он проводит пальцами по влажным ресницам. — Я переоделся до того, как он пришёл, не переживай. Лицо мамы всё ещё светится, и она смеется. — Тебе не обязательно рассказывать, что произошло в том гостиничном номере, — говорит она. — Предполагаю, вы не были особо разумными. Но он… Шейн наклоняет голову набок. Он понимает, о чём она спрашивает, и знает свой ответ. — Он всегда был добр ко мне, — говорит он твёрдо. — Терпеливый, мягкий, заботливый. Он снова смотрит в окно. Илья и его отец уже не у гриля. Они стоят дальше от дома, ближе к воде, пьют пиво и улыбаются, разговаривая. Илья вытягивает руку, указывая на что-то через озеро, поворачивает к отцу Шейна своё любопытное лицо. — С ним я всегда чувствовал себя в безопасности. Даже в тот первый раз. Мама опускает подбородок на ладони. — Это хорошо, — говорит она. А потом тише, скорее для себя: — Это хорошо, — Её мягкое лицо становится особенно материнским. — В безопасности? — уточняет она многозначительно. — Мам, — вздыхает Шейн. Она поднимает руки в защитном жесте. — Я твоя мать, — говорит она. — И у нас не было этого разговора раньше, так что… — Да, мы всегда были осторожны, — серьёзно говорит Шейн. — И дело не только в презервативах, — продолжает она. Шейн запрокидывает голову и крепко зажмуривается. Затем опускает её и смотрит прямо на маму. — Я знаю, мам. Я много гуглил, — говорит он. — Ещё до того, как мы вообще… Мама быстро кивает и прочищает горло. — Хорошо, этого мне достаточно, — говорит она. — Я тебе доверяю. Можешь хотя бы рассказать про первый поцелуй? Шейн стонет и качает головой. Он находит салатницу, добавляет нарезанные огурцы к листьям салата. Подходит к холодильнику за болгарским перцем и, пока роется внутри, говорит: — Это был хороший первый поцелуй. Насколько я могу судить. Я раньше почти никого не целовал, — он достаёт оранжевый болгарский перец из пакета, который принесла мама, и возвращается к столешнице. — Во всяком случае, никого, кого действительно хотел бы поцеловать, — добавляет он. Он срезает верх и низ перца, затем начинает вычищать семена. — Илья хорошо целуется, — добавляет он. И тут же не может поверить, что только что сказал это вслух своей маме. Когда он наконец поднимает взгляд, она явно сдерживает вскрик, ёрзает на стуле и широко улыбается. — Прости, — говорит она, поймав его предупреждающий взгляд. — Просто мне нравится говорить с тобой о таких вещах. И в этот момент Илья возвращается с улицы. Входит в дом босиком, мягко ступая по полу. Он немного нарядился для случая — тёмные джинсы и чёрное поло. Кудри аккуратно уложены каким-то средством, пахнущим морем. — Пиво закончилось, — говорит он, переводя взгляд с Шейна на его маму. — Не обращайте на меня внимания. Шейн замечает, как мама наблюдает за Ильёй, пока тот подходит к холодильнику. — Мы как раз о тебе говорили, — говорит она с лукавой улыбкой в сторону Шейна. Шейн закатывает глаза. — Мы не говорили, — слабо врёт он. — Надеюсь, хорошее? — спрашивает Илья, оборачиваясь от холодильника с двумя бутылками пива в руках. Мама Шейна кивает. — Шейн рассказывал мне, как хорошо ты целуешься. Шейн представляет, как разбегается и выбрасывается прямо в окно, в озеро. — Я не рассказывал, — снова врёт он, ещё менее убедительно. — Мам, — осуждающе добавляет он вполголоса. — Оу, — говорит Илья. Медленная улыбка расползается по его лицу. — Сам он тоже неплох. Он подходит к Шейну, становясь слишком близко. Хотя Шейн и без того автоматически тянется к нему, как безнадёжный магнит. Затем Илья наклоняется и целует его в губы. Поцелуй короткий, но Илья прижимается губами так, что это уже совсем не невинно. И уж точно ничего невинного нет в том, как кончик его языка касается нижней губы Шейна, или в том, как Шейн на секунду приоткрывает губы, готовый и охотно отвечающий. — Дэвид говорит, курица скоро будет готова, — говорит Илья, отстраняясь, оставляя Шейна стоять ошеломлённым, с влажными губами, — Он с улыбкой смотрит на маму Шейна. — Так что у вас, наверное, ещё достаточно времени, чтобы продолжить обсуждать, какой я замечательный. Илья подмигивает ей и улыбается, выходя из кухни. Он невозможный, — думает Шейн, качая головой, чувствуя, как ноют щеки от улыбки. Он возвращается к перцу, нарезая его длинными полосками. Через несколько секунд тишины мама тихо шепчет: — Ох, ты без ума от него. Шейн собирает полоски перца и начинает нарезать их кубиками. Он не поднимает головы. — Да, — говорит он. — Без ума. Потому что только это слово подходит к тому, как у него кружится голова после простого поцелуя, к тому, как ему кажется, будто он лишился нескольких частей тела, когда Илья снова вышел на улицу, к тому, что его совсем не смущает, что Илья Розанов поцеловал его перед мамой. Более того — он не просто не против. Он абсурдно счастлив из-за этого. Мама встаёт и обходит стойку. Обнимает Шейна сбоку, кладёт голову ему на плечо. Шейн откладывает нож и поднимает руку, чтобы накрыть её предплечье. Он закрывает глаза. — Я люблю тебя, мам, — говорит он. Она сжимает его крепче. — Я тоже тебя люблю, — говорит она. — Очень, очень, очень сильно. Он слышит, что она плачет. Она шмыгает носом и затем говорит: — Давай нарежем их помельче, ладно? Шейн смотрит вниз на куски перца, которые нарезал. Они огромные. Он смеётся. — Конечно, помельче так помельче, — говорит он, протягивая ей нож. Они молча заканчивают салат и начинают накрывать на стол, работая рядом, спокойно и слаженно. — Вы с Ильёй здесь? — спрашивает мама, показывая на два места ближе всего к кухне. Шейн замирает от этого вопроса, глядя на тарелки и приборы. Четыре сервировки. Не три. С улицы доносится смех Ильи, за которым следует тихий голос его отца. — Шейн? — О, эм… — Шейн приходит в себя. Замечает, что держит салатницу над столом, просто зависнув. — Да, мы сядем здесь. Он ставит миску в центр стола. И тут Илья и отец Шейна возвращаются в дом. Илья держит тарелку, накрытую фольгой. Он ставит её на стол и снимает фольгу. Курица выглядит вполне прилично, даже если кое-где подгорела сильнее, чем следовало бы. — С этим грилем что-то не так, Шейн, — говорит отец, качая головой. Илья ловит взгляд Шейна. На его лице широкая улыбка, едва сдерживаемый смех. Он исчезает обратно на кухне. — С грилем всё нормально, пап, — говорит Шейн. — Просто он не такой, как у тебя. Отец садится, всё ещё качая головой. — Не должен он так долго разогреваться. Я пришлю своего человека, пусть посмотрит. — Пожалуйста, не надо, — быстро говорит Шейн. Он думает о том, как мало у них с Ильёй времени здесь, и совсем не хочет тратить день на какого-то мастера, который будет чинить вполне исправный гриль. Мама приносит миску с салатом из пасты и садится рядом с отцом. — Дэвид, уверена, всё нормально, — терпеливо говорит она. — Курица выглядит отлично. Шейн садится напротив отца, и Илья возвращается с бутылкой белого вина. Он доливает маме Шейна, затем наполняет бокалы остальным. Возвращает бутылку в холодильник, и Шейн поворачивается, наблюдая за ним. Ширина его плеч, цепочка родинок на задней стороне шеи, волосы, посветлевшие от солнца, почти неприличный изгиб ягодиц в джинсах. Шейн снова поворачивается к столу и делает глоток вина. Когда Илья наконец садится рядом, Шейн под столом кладёт руку ему на бедро. Они едят и разговаривают. Дверь оставлена приоткрытой. Тёплый вечерний воздух заполняет дом. Илья расспрашивает о местности, вытягивает из родителей Шейна воспоминания о времени, которое тот проводил здесь в детстве. О друзьях, с которыми он потерял связь, о киоске с мороженым с лучшими вафельными рожками, о страшном солнечном ожоге, который Шейн получил в тринадцать лет и из-за которого почти неделю был вынужден сидеть дома. Отец рассказывает историю о том, как Шейн учился плавать — как он боялся того, что может случиться в воде, но при этом был решительно настроен освоить этот навык. — Представьте этого ребёнка: идеальная техника, прямо режет воду, но при этом орёт во всё горло всё время, — говорит он. Илья откидывает голову и смеётся так тепло, что Шейн забывает смущаться. — Значит, он всегда был храбрым, — говорит Илья, когда немного успокаивается. Он касается затылка Шейна, запускает пальцы в его волосы, мягко массирует кожу головы. Это прикосновение одновременно возвращает Шейна в реальность и уносит куда-то далеко. Он здесь — с Ильёй, с родителями, со своей семьёй. Но одновременно он в десятке разных гостиничных номеров, у Ильи дома, на диване, на собственном диване в Монреале — везде, где когда-либо был с Ильёй наедине. — В отличие от тебя, — поддразнивает его Шейн, забывая, что родители рядом, и утыкаясь головой в его ладонь, пока Илья не убирает руку. — Боишься этих чёртовых гагар. Илья улыбается ему, затем поворачивается к родителям. — Вы знаете этих птиц? — спрашивает он. — Воют так, будто собираются содрать с вас кожу. Шейн смеётся, всё ещё глядя на Илью. — Драматизируешь, — говорит он. Затем поворачивается к родителям. — Я даже показывал ему видео, где гагары плавают с птенцами на спине, но он всё равно боится. Илья вздрагивает, берёт бокал вина. — Красные глаза, — мрачно говорит он. Мама Шейна переводит взгляд с одного на другого. — Ну, тогда хорошо, что Шейн такой храбрый, правда? Илья берёт руку Шейна со стола, поднимает её и быстро целует костяшки пальцев. — Да, это очень хорошо. Он отпускает его руку, слегка сжимая пальцы. — Так чем вы занимались с тех пор, как приехали? — спрашивает отец Шейна, пытаясь сменить тему. Илья фыркает. Шейн краснеет и внимательно смотрит в тарелку. — Дэвид, — тихо говорит мама. — Что? Я только имел в виду… — Он хмурится, осознавая. — Вы же не можете заниматься этим всё время? — О боже, — стонет Шейн. Илья окончательно теряет самообладание. Он закрывает лицо салфеткой и смеётся, смеётся, смеётся. — Кто хочет десерт? — спрашивает мама, поднимаясь из-за стола. — Я! — восклицает Илья из-за салфетки, всё ещё смеясь. — Я помогу, — говорит Шейн, с облегчением вставая из-за стола, пока его отец всё ещё, кажется, размышляет, насколько активно они с Ильёй могут проводить время, а Илья, похоже, вот-вот начнёт ему это подробно объяснять.

***

Илья садится рядом с Юной у костра. Солнце только начинает заходить. Небо над водой окрашено в розовые и оранжевые оттенки. Шейн и Дэвид перебрасываются мячом на траве. Илья наелся персикового коблера с мороженым. Он, возможно, немного пьян. И он так чертовски счастлив. — Итак, — говорит Юна рядом с ним, голос бодрый, но слегка резковатый. — Между твоим дебютным сезоном и нынешним… что произошло? Илья поворачивается к ней, немного ошеломлённый тем, как резко его втянули в этот разговор. Она смотрит вперёд, на Шейна и Дэвида, но её взгляд то и дело скользит к нему. — Ты имеешь в виду, — осторожно говорит Илья, — почему нам понадобилось столько времени, чтобы прийти к тому, где мы сейчас? Юна втягивает подбородок, поднимая бокал вина. — Шейн рассказал мне начало истории, — говорит она. — Но, думаю, середину должен объяснить ты. В её голосе слышится защитная настороженность. Илья понимает почему. Он смотрит на Шейна — такого красивого в лучах заката, с загорелой кожей, сильными мышцами, с тем, как тихо он смеётся вместе с отцом. Его хочется защищать. Он стоит всего на свете. — Сначала всё было… легко, — начинает Илья, но затем качает головой. — Нет, не легко. Но мы делали вид. И у нас всё равно было мало времени, чтобы видеться. Юна кивает и молчит. Шейн отбирает мяч у Дэвида, что-то кричит ему про старость, но голос у него мягкий и добрый, а Дэвид улыбается. У Ильи болезненно сжимается что-то в груди — часть сердца, которая не чувствовала ничего подобного уже много лет. — Он мне очень нравился, — говорит Илья, потому что ему важно, чтобы Юна это знала. Чтобы она понимала: Шейн никогда не был для него просто кем-то, с кем можно переспать. Он всегда был гораздо большим. — Но всё бывает сложно, когда ты… такой, как мы. — Он качает головой, не уверенный, что правильно всё формулирует. — Это нужно скрывать. Держать в тайне. И это может быть страшно и тяжело. Юна снова кивает и поворачивается к нему. Она ничего не говорит, но её взгляд мягкий, обеспокоенный. Илья помнит такой взгляд. Он не видел его почти пятнадцать лет, но помнит. — И я не всегда поступал правильно, — продолжает Илья. — В моей жизни были вещи, которые, как мне казалось, Шейн не поймёт. Юна ставит бокал рядом с костром и поворачивается к нему полностью. Илья смотрит на огонь, на пламя, на Шейна по ту сторону огня. — Мне очень жаль твою маму, Илья, — тихо говорит Юна. Он рад, что она уже знает. Ему не хочется рассказывать это снова. — Я не могу представить, через что тебе пришлось пройти. Илья кивает, моргая. — Думаю, это меня изменило, — медленно говорит он. И он никогда никому этого не говорил, но сейчас говорит матери человека, которого любит. — Думаю, мне стало трудно подпускать людей близко. Думаю, я начал бояться, что если полюблю кого-то, то сразу его потеряю. Он обнимает себя руками, внезапно ощущая холод, несмотря на огонь. Делает вдох. — А потом был мой отец, мой брат, Россия, — он пожимает плечами, не чувствуя необходимости углубляться. — У Шейна есть вы с Дэвидом, идеальная семья, дом, куда он возвращался каждое лето. Я боялся, что мы слишком разные. Юна кладёт руку ему на плечо, мягко тянет к себе, и он почти падает в её объятия, кладя голову ей на плечо. От неё пахнет цветами, дымом костра и стиральным порошком. Она держит его несколько долгих мгновений, затем отпускает. Он выпрямляется, вытирает нос пальцами. — Я отталкивал его, — говорит он. — Не хотел становиться для него бременем. Шейн и Дэвид перестали играть и сидят в креслах, запрокинув головы к темнеющему небу. Шейн поднимает руку, указывая вверх. Илья смотрит туда и видит первые звёзды. — Шейн может выдержать гораздо больше, чем ты думаешь, — говорит Юна. — Да, — тихо отвечает Илья. — Теперь я это знаю. Шейн оглядывается через спинку кресла, проверяя, как там Илья и Юна. Илья улыбается ему, и Шейн отвечает маленьким взмахом руки. Илье не терпится поцеловать его позже. — Ну а потом? — мягко подталкивает Юна. В её голосе всё ещё слышится защитная нотка, но теперь в ней есть и тепло — защита распространяется уже и на Илью. — Было уже слишком поздно, — говорит он. — Я уже был в него влюблён. Держаться подальше было… как это сказать… бесполезно? — Он знает, что есть более точное слово для того, как они снова и снова возвращались друг к другу за последние три года, но сейчас не может его вспомнить. — В общем, потом умер мой отец. Потом Шейн получил травму. Потом Скотт Хантер поцеловал своего парня. И всё это казалось… — Он пожимает плечами, шмыгает носом, утыкается лицом в плечо и смотрит на затылок Шейна. Затем снова поворачивается к Юне. — Знаками, да? От вселенной. Чтобы я наконец перестал тянуть время. — Илья вздыхает. — Каждая минута без него была потерянным временем. Юна снова тянется к нему, убирая выбившийся завиток со лба. — Я люблю его, — просто говорит Илья. — И, думаю, ты была права… — добавляет он, проводя большим пальцем по подлокотнику. — В чём? — Может, мы были влюблены с самого начала, — говорит Илья. — Или… я был. — Ах, — тихо произносит Юна, затем задумчиво гудит, наклоняя голову. Илья прослеживает её взгляд — Шейн показывает Дэвиду что-то на телефоне. Рука Юны всё ещё лежит у него на голове, её пальцы рассеянно перебирают его волосы. — Надеюсь, вы знаете, что я никогда не причиню ему боль, — говорит Илья тихо, и в его голосе слышится искренняя, почти шероховатая серьёзность. — Начинаю это понимать, — отвечает Юна, проводя рукой по его щеке. Он чуть наклоняется в её ладонь. Он переводит взгляд и ловит, как угасающий солнечный свет танцует по воде, мерцает ему навстречу. Знакомое присутствие наполняет его, и он мысленно говорит: Я в порядке, мама. Видишь? Меня любят. Так, как ты любила меня. Я снова это нашёл. — Ох, милый, — тихо говорит Юна, большим пальцем вытирая слезу в уголке его глаза, которую он сам даже не заметил. Она ещё на мгновение оставляет ладонь на его щеке. — Очень хороший вечер, — говорит Илья, улыбаясь ей и кивая в сторону воды, в сторону Шейна, чьё лицо окрашено мягкими фиолетовыми и оранжевыми оттенками заката, в сторону первых мерцающих звёзд. Юна кивает. — Да, очень. Они молча смотрят на огонь. — Ты слишком хорош для Оттавы, знаешь, — спустя некоторое время говорит Юна. Илья приподнимает уголок губ. — Вы думаете, я хорош? — спрашивает он, поворачиваясь к ней с широкой улыбкой и приподнимая брови. — Лучше Шейна? Лучший в лиге? Юна легонько шлёпает его по предплечью, смеясь. — Не будем забегать вперёд. В этот момент к ним возвращаются Шейн и Дэвид. Шейн садится с другой стороны от Ильи, а Дэвид занимает кресло рядом с диваном. Костёр постепенно догорает, вокруг становится темнее. Юна наблюдает, как Шейн берёт руку Ильи и кладёт себе на колени. Они склоняют головы друг к другу и улыбаются. В Шейне появляется такая открытость, такая лёгкость, какую она редко видит вне льда. — Мы с Юной только что сближались на почве нашей любимой темы, — говорит Илья. И Юне требуется время, чтобы привыкнуть к теплоте и насыщенности его голоса — она так привыкла к его самоуверенному, холодноватому тону Розанова по телевизору. — Да? — спрашивает Шейн, с невинной улыбкой, глядя только на Илью. — Хоккей? Илья качает головой. Юна замечает, как Шейн чуть наклоняется ближе — раньше он бы отстранился, поняв, что ошибся. Она задаётся вопросом, понимают ли они оба, сколько доверия в этом маленьком моменте. И знает, что наблюдать это для неё почти как чудо. — Нет, — говорит Илья, и его глаза сияют нежностью. — Ты. Шейн краснеет и сжимает губы. — О… — говорит он и бросает неуверенный взгляд на Юну, беспокоясь, не рассказал ли Илья лишнего. — Не переживай, — успокаивает она. — Илья опустил все пикантные детали. Шейн морщится. — Только не используйте слово «пикантные», пожалуйста. Юна и Илья смеются вместе. Илья даже легонько толкает её локтем. — Но это же пикантно, да, — говорит он, подмигивая. — Что пикантно? — спрашивает Дэвид, только подключаясь к разговору. — Шейн — это… — начинает Илья, но Шейн быстро закрывает ему рот рукой. — Ничего, дорогой, — говорит Юна, закатывая глаза. Она встаёт. — Думаю, нам пора ехать, пока совсем не стемнело, как считаете? Илья надувает губы. — Нет, пожалуйста, оставайтесь. Мы можем зайти в дом, поиграть в карты. Шейн научил меня игре… Джин-рамми? Глупое название, но весело. Я очень хорош в ней. Ещё две недели назад Юне было бы трудно назвать три хороших качества этого молодого человека, но теперь у неё сжимается сердце. Сколько времени он был лишён семейного тепла, которое теперь буквально переполняет его? Сколько держал всё это внутри? И затем в её сердце появляется твёрдость — она понимает, что никогда не отвернётся от него. Он всегда будет желанным гостем в её доме, в её семье. — В следующий раз, — говорит она, проводя рукой по его волосам. — Возможно, тебе не покажется джин-рамми такой весёлой, когда будешь играть против Юны, — говорит Дэвид, проходя мимо Ильи и хлопая его по плечу. — Что? — возмущается Юна. — Я просто люблю выигрывать. — А я люблю соперничество, — говорит Илья, бросая взгляд на Шейна, поднимаясь. Они возвращаются в дом. Шейн идёт на кухню, чтобы взять остатки салата и пасты с собой. Илья стоит у двери рядом с Дэвидом и Юной, переминаясь с ноги на ногу, руки в карманах. — Я уеду через неделю, — говорит он. — Назад в Россию? — спрашивает Дэвид. Илья на секунду запинается. — Эм, нет. В Бостон. Скоро снова начнутся тренировки. — Конечно, — говорит Юна. Она раскрывает руки, и Илья легко входит в её объятия. Она гладит его по спине, а он утыкается лицом ей в шею, и держать Илью Розанова в своих руках кажется удивительно естественным. — Спасибо, — говорит он, отстраняясь. Его глаза влажные. — Что пришли. Шейн возвращается с контейнером салата. Передаёт его маме и замечает выражение лица Ильи. — Может, пообедаем вместе на следующей неделе, перед тем как Илья уедет? — предлагает он, обнимая Илью за талию. Он выглядит лишь немного скованным, делая это перед родителями. Илья в ответ кладёт руку ему на плечи, глядя на него с нежностью. И Юна ненавидит мысль, что миру будет трудно принять их, что им придётся столкнуться с таким количеством препятствий — только из-за этого: из-за их рук друг на друге, их счастья, их любви. — Мы бы с удовольствием, — говорит Дэвид. — В четверг? — спрашивает Юна. — В четверг, — кивает Илья, прежде чем Шейн успевает ответить. — Да. Входная дверь закрывается, и они снова остаются одни. Вместе. Шейн отворачивается от двери, и Илья с привычной лёгкостью подхватывает его на руки, относит на кухню и усаживает на столешницу. Они смеются, когда их губы встречаются в поцелуе, который кажется таким долгожданным. Раньше они могли годами обходиться без этого, а теперь едва выдерживают несколько часов. Шейн обвивает ногами талию Ильи. Илья кладёт одну руку ему на челюсть, другой зарывается в волосы. Они целуются, целуются и целуются — снова и снова. Илья думает, что мог бы целовать Шейна вечно, даже задумывается, согласился бы тот попробовать установить рекорд, который они могли бы побить вместе. Шейн на секунду вспоминает о беспорядке на кухне, но потом чувствует, как язык Ильи скользит в его рот и забывает обо всём, кроме поцелуев. Илья облегчённо вздыхает, когда наконец расстёгивает шорты Шейна, когда наконец ощущает его возбуждение у себя в ладони. Даже спустя всё это время его по-прежнему успокаивает это простое физическое доказательство того, что Шейн его хочет. Шейн подаётся в его руку, тихо стонет. — Нужно убраться, — говорит Шейн, рассудительно и спокойно, хотя сам уже склоняет голову, позволяя Илье провести губами по его шее, хотя в мыслях он уже представляет, как наклоняется через столешницу и позволяет Илье взять его прямо здесь. — Помоги мне, а потом можешь отнести меня в постель. Илья тихо мычит у него на коже и втягивает губами место под подбородком. — Скучно, — говорит он, сжимая член Шейна в руке. Он снова находит его губы в грязном, влажном, отчаянном поцелуе — так он целовал его, когда времени не хватало. Сейчас время есть, но всё равно, думает Илья, его недостаточно. Совсем недостаточно. Шейн разрывает поцелуй, пока всё окончательно не вышло из-под контроля. Он оглядывается вокруг. Посуда в раковине. Бутылка вина — любимый совиньон блан его мамы — на столе, на дне ещё немного. Пустая форма из-под персикового коблера с липкими остатками начинки, которые, он уверен, Илья съест до того, как форма попадёт в посудомойку. Илья вздыхает, понимая, что не получит полного внимания Шейна, пока беспорядок не исчезнет. Он неохотно вынимает руку из его шорт и отступает. — Ладно, — говорит он. — Тогда убираемся. Он берёт тарелку и соскребает остатки еды в мусор. Шейн сидит на столешнице ещё немного, надеясь, что тело успокоится, но знает, что этого не случится. Никогда не случается, когда Илья его уже завёл. И есть что-то невероятно горячее в том, как Илья, босой и загорелый, ходит по его кухне и занимается домашними делами. Илья чувствует на себе взгляд Шейна, пока споласкивает тарелки. Забавно, что Шейн не спешит помогать, хотя это была его идея. Забавно, что он всё ещё очевидно возбуждён. Илья замечает липкую сладкую персиковую начинку в стеклянной форме рядом с бедром Шейна, проводит по ней пальцем, подносит ко рту и медленно слизывает, почти непристойно, пока Шейн наблюдает. Он ухмыляется, когда видит, как тот дёргается. — Чёртов засранец, — говорит Шейн с такой нежностью в голосе, что это было бы неловко, если бы ему уже не было всё равно. Илья лишь пожимает плечами, открывает посудомойку и начинает загружать её. Он думает о том, что сделает с Шейном, когда они закончат. Не факт, что они доберутся до спальни. Есть ещё обеденный стол, диван, кресло в углу гостиной, которое до сих пор использовалось слишком скучно. Шейн убирает в холодильник оставшиеся куриные бёдра на завтрашний обед, когда Илья проходит позади, на секунду прижимаясь к нему и целуя в затылок. — Перестань, — говорит Шейн без всякой убедительности. Наоборот, он тянется назад, кладёт руку на бедро Ильи, удерживая его, отчаянно желая почувствовать его. — Мы почти закончили. Илья тихо рычит и слегка прикусывает его плечо, но затем поворачивается и начинает вытирать столешницу. Он ловит себя на улыбке. — Мне понравилось проводить время с твоими родителями, — говорит он. — Прости, если мама задавала слишком странные вопросы, — отвечает Шейн, выливая остатки вина и споласкивая бутылку. — Она очень любит тебя, — говорит Илья, сметая крошки со столешницы. — И, думаю, теперь лучше понимает нас. Шейн замирает с контейнером капсул для посудомойки в руке. Ему хочется спросить, что именно Илья сказал его маме, но он решает оставить это между ними. — Думаю, ей грустно, что она пропустила такую большую часть моей жизни, — говорит он, хмурясь. Илья поворачивается и видит, как Шейн стоит, опустив плечи. — Может быть, — мягко говорит он. — Но сейчас она счастлива знать, что её сын нашёл любовь. Шейн смотрит на него, нахмурив брови. — Она так сказала? — Не совсем, — отвечает Илья. — Но я это почувствовал. Он берёт капсулу, кладёт её в посудомойку и нажимает кнопку запуска. — Кстати, — добавляет он, — теперь я её любимчик. Шейн коротко смеётся — ярко и легко. — Ага, конечно, — говорит он, подходя ближе, прижимая Илью к столешнице и обнимая его за талию. — Это правда, — сказал Илья, нежно касаясь лица Шейна. Его большой палец мягко провёл по веснушкам. — Она сказала, что я лучше тебя играю в хоккей, поэтому она любит меня больше. — Да иди ты, — рассмеялся Шейн. — Что она на самом деле сказала? — Что я слишком хорош для такой команды, как Оттава. — Ты и правда слишком хорош, — тихо согласился Шейн, внимательно вглядываясь в глаза Ильи. Он искал хотя бы намёк на сожаление, но ничего не нашёл. Лицо Ильи оставалось спокойным и серьёзным. — Возможно, — ответил Илья. Он обхватил ладонью челюсть Шейна, удерживая его лицо. — Но тогда я буду сиять там ещё ярче. — Он поцеловал Шейна, обрывая разговор. Они двинулись через дом, целуясь — то жадно и страстно, то медленно и нежно, то смеясь. Они натыкались на мебель, задевали лампы, оставляя за собой дорожку из разбросанной одежды. Ещё один беспорядок, который им предстояло убрать вместе. Но позже. Утром. В спальне они остановились перед окнами, уже не целуясь, а просто глядя друг на друга. Сквозь стекло Илья видел луну, воду и звёзды. А потом он увидел Шейна — обнажённого, освещённого тёплым оранжевым светом прикроватных ламп. Илья прижался лбом к его лбу и медленно выдохнул. Сердце было таким переполненным, что он всерьёз испугался — вдруг оно не выдержит. — Я люблю тебя, — сказал он по-английски, глядя Шейну прямо в лицо. Он ещё никогда не произносил эти слова именно так. Шейн открыл глаза и посмотрел в глаза Ильи. Они были совсем близко и казались невероятно светлыми в полумраке комнаты. Зелёные, голубые и серые оттенки переплетались, темнея в одних местах и становясь глубже в других. От этого взгляда у Шейна захватывало дух, будто он тонул. Он слегка потёрся лбом о лоб Ильи. — Я так сильно люблю тебя, — ответил он. Илья улыбнулся. Он чуть отстранился, чтобы лучше разглядеть лицо Шейна. — Правда? — спросил он. Не потому, что не верил, а потому, что не мог поверить в свою удачу. Шейн улыбнулся в ответ, кивнул и тихо рассмеялся. Илья украл его собственную фразу. — Да, правда, — сказал он. — С самого начала, да? — спросил Илья. Он думал, что знает ответ, но сейчас ему отчаянно нужно было услышать подтверждение: всё, что он чувствовал, Шейн чувствовал тоже. Шейн внимательно смотрел на лицо Ильи. Он помолчал, вспоминая разговор с мамой — как, возможно, влюбился в Илью ещё до того, как они познакомились, вспоминая тот первый миг, когда увидел его лицо. Потом кивнул. — С самого начала, — честно ответил он. Больше не хотелось притворяться и играть в равнодушие. — А ты? Он затаил дыхание. Илья наклонился и поцеловал Шейна глубоко, сильно, не чтобы уйти от вопроса, а чтобы ответить так, как умел лучше всего. — Да, — сказал он, когда они оторвались друг от друга, слегка задыхаясь. — Всегда. Они замерли в этом мгновении, крепко держась за него. Оба думали об одном и том же: всегда, всегда, всегда. Оба думали о начале. Они поцеловались снова, теперь мягче, нежнее. — Но это тоже начало, — задумчиво произнёс Илья. Он снова поцеловал Шейна, не в силах удержаться, и осторожно поймал его мягкую нижнюю губу своими губами. Шейн осторожно подтолкнул Илью назад, к кровати, и толкнул так, что тот упал на спину и вытянулся перед ним. Свет лампы выхватывал золотые и медные блики в тонких волосках, которые тянулись вниз от пупка. Мышцы отбрасывали мягкие тени на кожу. Крестик поблёскивал, зацепившись за ключицу. — Да, — согласился Шейн. — Это тоже начало. Илья приподнялся на локте и с широкой улыбкой посмотрел на Шейна, который стоял в ногах кровати — сильный, красивый и полностью его. — Хорошо, — сказал Илья. Сердце колотилось от предвкушения. — Тогда с чего хочешь начать?