Любимый брат

Душный летний вечер застыл в доме густым сиропом. Воздух был тяжелым от невысказанного, от крика, который разорвал его несколько часов назад. Мой крик. Потом – оглушительная тишина за его дверью. И моя, за моей. Мы разругались из-за ерунды. Из-за наушников, кажется, или из-за того, кто должен был вынести мусор. Пустяк, царапина. Но под ней, как я теперь понимаю, копились старые шрамы – моя вечная «незрелость» в его глазах, его вечная «занудность» в моих. Я сказал что-то колкое, хлесткое, желая причинить боль. А он посмотрел на меня не злостью, а какой-то странной, ледяной усталостью. Словно увидел не брата-соперника, а очередную проблему в бесконечном ряду. «Отстань, – сказал он тихо. – Просто отстань». И захлопнул дверь своей комнаты. Я сидел у себя, надутый, как индюк. Ждал, что он придет мириться первым. Он же старший. Всегда уступал в конце концов. Часы тянулись, солнце село, синева за окном потемнела до черноты. Во мне начало скрести червячком что-то неприятное и липкое – не раскаяние еще, нет, скорее досада на эту затянувшуюся паузу. Решил показать великодушие. Показать, что я выше обид. Пошел «мириться» с каменным лицом и готовой обидной фразой на языке – что-то вроде «ну ладно, проехали». Его дверь была приоткрыта. Никогда не была приоткрыта после ссор. Щель, черная и беззвучная. – Брат, – крикнул я, не отворяя, делая вид, что еще сердит. – Брат, ты спишь? Тишина. Я толкнул дверь. Комната была погружена в мрак, только свет фонаря с улицы падал косой полосой на кровать. Она была пуста. И странно аккуратна. «Наверное, ушел», – мелькнуло в голове, и я почувствовал новую волну досады. Куда это он, вообще без предупреждения? Я сделал шаг внутрь, чтобы, не знаю, может оставить злую записку на его столе. И поднял голову. Тень. Длинная, неестественная тень на стене, пересекающая луч света. Не та тень, что отбрасывает шкаф или стул. Она была продолговатой и заканчивалась чем-то округлым. Сердце, тупое и глупое, просто пропустило удар. Мозг отказался складывать картинку. Я потянулся к выключателю. Шершавая пластмасса щелкнула под пальцами. Яркий свет врезался в глаза, а потом – в сознание. Он висел. Между верхним краем книжного шкафа и потолком.Ремень. Коричневый кожаный ремень, который он надевал к хорошим брюкам. Петля. И он. В домашних шортах и старой футболке. Лицо было отвернуто к стене, но я узнал затылок, каждую знакомую родинку на шее, теперь странно посиневшую. Руки повисли вдоль тела, пальцы слегка согнуты, будто в полусне. Звук вырвался из меня сам – не крик, а какой-то хриплый, сиплый выдох, будто мне придавили грузом грудную клетку. Мир не взорвался, а наоборот, схлопнулся до размеров этой комнаты, до этого пятна света под люстрой, до этого медленно покачивающегося в такт моему дикому сердцебиению силуэта. «Нет» – это было не слово, а спазм всего существа. Я бросился вперед, не помня себя, схватил его за ноги, холодные, уже окоченевшие, пытаясь приподнять, чтобы снять напряжение с ремня. Он был невыносимо тяжелым. Мертвая тяжесть. Я рыдал, задыхался, упирался лбом в его голень, тянул вниз, бормоча что-то бессвязное: «Прости прости прости нет нет нет это шутка вставай вставай я прошу прощения я дурак я дурак…» Пахло пылью с верхушки шкафа и чем-то чуть сладковатым, незнакомым и ужасным. Потом я отпрянул. Упал на пол. Сидел и смотрел. Смотрел, как его пятка слегка касается боковины шкафа от едва уловимого колебания, которое я вызвал. Это крошечное движение было самым чудовищным. Я не звал родителей. Не звонил в скорую. Я просто сидел на полу в луже собственных слез и смотрел. На брата. На того, с кем делил комнату в детстве, с кем дрался за пульт, кому завидовал, кем гордился, на кого злился. На того, чью спину я видел всегда впереди. А теперь эта спина висела передо мной, безжизненная, последнее, что я в ней увидел – когда он повернулся и ушел, захлопнув дверь. И за этой дверью он остался навсегда. Не со злостью. Не с обидой. С тишиной. С той ледяной усталостью в глазах, которая, оказывается, была не усталостью, а отчаянием. А я этого не увидел. Я увидел только повод для новой ссоры. Свет лампы был беспощадным. Он освещал не просто тело. Он освещал конец. Конец его боли. И начало моей. Начало, которое длится уже который год. Начало, в котором я навсегда застрял в той душной комнате, с ремнем на шкафу и невысказанным «прости» на губах, которое он уже никогда не услышит.