Возвращаясь к тебе

— Что мне нравится в поп-музыке, — говорит Мария, его свидание с мягкими, полными губами, накручивая спагетти на вилку, — так это её способность постоянно переизобретать себя. Как мода: новый тренд всегда вырастает из старых, наслаиваясь, переосмысливая. — Сейчас даже на это всем лень, — отзывается Чимин. — TikTok-маркетинг лишил меня профессии. Какая песня вообще по-настоящему хорошая? Я, кажется, раз сто слушал Blinding Lights, прежде чем понял, что это, возможно, единственная будущая классика нового поп-звучания. Мария прищуривается, разглядывая его, и он уже улыбается — машинально, почти автоматически, когда телефон в кармане внезапно вибрирует. Улыбка исчезает. Сердце начинает колотиться слишком быстро, слишком громко. Он почти уверен, что это ты. Если за последние три дня ты звонила ему так, словно он задолжал тебе деньги, подозревать именно тебя было бы логично. Имя на экране подтверждает это. Он сжимает челюсти. — По работе? — спрашивает Мария. — Ничего срочного, — отвечает он, и сам вздрагивает от холода в собственном голосе. Как будто он не пригласил её на второе свидание именно потому, что первое ему действительно понравилось. — Значит, всё-таки срочно. Ты уверен, что не хочешь ответить? — Нет. Так на чём мы остановились? Он улыбается, отклоняет вызов и переводит телефон в беззвучный режим, демонстративно возвращая всё внимание Марии. Но мысли уже не здесь. Они мечутся, раздражённые и злые: на тебя — за наглость снова вторгаться в его жизнь; на себя — за то, что так и не смог перекрыть тебе доступ, даже когда все говорили, что это необходимо. Прошло три года с тех пор, как ты ушла от него в третий раз. Трижды ты отворачивалась, а Чимин каждый раз убеждал себя, что это — последний. В последнем сообщении он написал, что больше не хочет видеть тебя никогда. Что ты перестала существовать для него как что-то иное, кроме позорного шрама, который он хочет стереть из памяти. Он не шутил. В тройках вообще есть какая-то злая логика: случай превращается в закономерность, слабость — в привычку, любовь всей жизни — в призрака, которого он вызывал в воображении в самые одинокие дни. В первый раз ты оставила записку в тесной двухкомнатной квартире, где училась в колледже. Тебе было душно. Ты не была готова к жизни «с девяти до пяти» и не хотела тащить его за собой. Ты прощалась, потому что считала: он заслуживает кого-то с ясным, уверенным взглядом в будущее, тогда как твой всегда тонул в слезах. Когда ты появилась снова — два года спустя, на вечеринке у Хосока, Чимин был рад. Искренне. Даже когда сестра и Хосок смотрели на него как на сумасшедшего. Он был рад, потому что наконец мог сказать: ему всё равно, что твои глаза всегда полны сомнений. Он будет рядом, чтобы вытирать их и помогать тебе делать выбор. Потому что так поступают, когда любят. Глядя назад, он понимает: это, возможно, была его самая большая ошибка — принять тебя снова, без вопросов, без защиты. Он понял твою первую записку. Вы оба были молоды. А что такое молодость, если не непрерывное, болезненное смущение? Второй раз оказался настоящим ударом. Прошло три года после колледжа. Он стал руководителем команды в крупном PR-агентстве, ты работала администратором в четырёхзвёздочном отеле неподалёку. Иногда он возвращается мыслями в то время, пытаясь найти трещину — хоть один знак твоего несчастья. Но не находит ничего, что могло бы оправдать твоё исчезновение. Вы ссорились. Конечно. Но он никогда не злился долго. Даже в самые тяжёлые дни он возвращался, чтобы всё исправить. Для него это и была любовь. На этот раз ты не оставила записку. Только одну белую розу на кровати. Он звонил Хосоку, обезумев от паники. Искал тебя, пока не понял: ты не хочешь, чтобы тебя нашли. Ты бежала именно от него. Это сломало его. Сделало менее светлым, добавило тени к яркости, которой он всегда жил. — Значит, мы это повторим? — спрашивает Мария, когда он провожает её к машине. Он снова смотрит на её губы — именно они и стали причиной первого свидания. Она красивая. Умная. Добрая. Она не заслуживает человека, который на свидании думает о женщине, что раз за разом его бросала. — Ты невероятная, — говорит Чимин честно. — И потрясающий собеседник. — Ага. Вот оно, — улыбается она. — «Но». Я понимаю. Ты не готов. Или тот, кто тебя сломал, всё ещё где-то рядом. Я не хочу быть частью этого. Просто… давай оставим это между нами, ладно? Он смеётся, берёт её руку и целует костяшки пальцев. Она удивлённо приподнимает брови, а потом улыбается. — Напиши, когда будешь дома. Он смотрит, как она уезжает, засунув руки в карманы. Глаза щиплет — будто от слишком долгого взгляда на что-то яркое. Где-то внутри рождается ощущение, что он совершил ошибку, отпустив её так легко. Чимин идёт к машине медленно. Устал. Желудок ноет. Хочется домой — и одновременно куда угодно, только не туда. В радио играет инди-песня, которую он смутно помнит по старому плейлисту. Он думает, осталась ли у него та песня. Та, что была вашей. Он записал слова припева, чтобы пригласить тебя на первое свидание. Ничего особенного — просто маленькая пиццерия, найденная во время бесцельных прогулок по городу. Чимин помнит, как ждал тебя тогда: волосы падали на глаза, губы были искусаны от нервов. Он думал, достаточно ли ясно дал понять, что хочет большего. Поймёшь ли ты, что эта пиццерия стала для него особенной — потому что именно сюда он приводил тебя каждый раз, когда ты приходила со слезами? Когда ты вошла, с той же отчаянной тревогой в глазах, он не выдержал — подбежал и обнял тебя. Эти объятия он чувствует до сих пор, в дни, когда скучает сильнее всего. Каждый раз его поражало, как сильно ты менялась. Лицо почти не изменилось — лишь скулы стали резче, движения увереннее, — но ему всегда казалось, что он упустил слишком многое. Единственная причина, по которой ты сейчас звонишь, ты не знаешь, где он живёт. Если бы знала, ты бы уже стояла у его двери и говорила что-нибудь милое, бессмысленное. После третьего раза он переехал. Иногда он сходил с ума, глядя на пустоту квартиры, где всё ещё угадывались твои следы: серый халат, кружка из керамической лавки, автозагар и тампоны в ванной. Однажды он вернулся с работы и обнаружил дверь незапертой. Он вбежал внутрь, звал тебя — и услышал только собственное дыхание. Тогда он собрал вещи и ушёл. Сейчас Чимин сидит в машине и смотрит на телефон, не решаясь достать его из кармана. Сколько раз ты ещё звонила? Не пора ли наконец отпустить тебя? Телефон вибрирует трижды. Два пропущенных. И одно сообщение. «Пожалуйста, Чимин». Он усмехается — горько, с презрением. О чём ты вообще умоляешь? Он удаляет твой контакт. Делает паузу — слишком долгую — прежде чем нажать на красную кнопку блокировки. Всё. Между вами больше ничего нет. Не должно быть. — Добрый вечер, мэм, — он слегка кланяется пожилой соседке. Яркая красная помада на её губах почему-то напоминает ему Марию. — Ради бога, дорогой, зови меня Мередит, — смеётся она. — Я и так чувствую себя достаточно старой. — Простите. Вы с свидания? — он кивает на её наряд. — Вы выглядите очень мило. Она фыркает, и серебристые пряди в её светлых волосах поблёскивают в лифтовом свете. — Мужчины — слишком большой стресс для моего бедного сердца. Теперь я наряжаюсь только для своих девочек. — Да бросьте, Мередит, вы всё ещё потрясающая. Любому мужчине повезло бы с вами. Она отмахивается, когда лифт останавливается и двери открываются. — О, я это знаю. Просто у меня нет сил развлекать ещё одного разочарованного старика. Сейчас мне нужны только молодые любовники — высасывать из них остатки юности. Чимин смеётся, качая головой. Иногда ему кажется, что Мередит говорит всё это совершенно всерьёз — и именно поэтому это так смешно. — Я могу стать вашим любовником, — поддразнивает он. Она уже собирается шутливо хлопнуть его по руке, но Чимин перестаёт смеяться. Ты выпрямляешься — ровно в тот момент, когда он тебя замечает. Этого не может быть. Он смотрит на тебя и не верит собственным глазам. Небрежный пучок, открытая шея, татуировка на правом бедре, выглядывающая из-под юбки. Ты здесь. Перед ним. Невозможно. — Ты в порядке, дорогой? — осторожно спрашивает Мередит, касаясь его руки. — Ты её знаешь? Он не отвечает. — Какого чёрта ты здесь делаешь? — его голос почти не слышен, но ты слышишь. Ты выпрямляешься ещё сильнее. — Чимин? Мне вызвать охрану? — Мередит напрягается. — Нет. Спасибо, я справлюсь сам. Спасибо, Мередит. Он не отрывает взгляда от двери её квартиры даже после того, как она закрывается. — Чимин, — ты произносишь его имя тем самым мягким голосом, который когда-то был для него убежищем. Теперь он режет вдвое больнее. Какого хрена ты здесь делаешь? Как ты узнала, где я живу? Чего ты от меня хочешь? Мысли не дают ему стоять на месте. Он достаёт ключи из заднего кармана и проходит мимо тебя. — Чимин, — ты тянешься к нему. Он резко отдёргивает руку, так что лацкан кожаной куртки задевает его подбородок. — Не трогай меня, чёрт возьми! — голос хриплый, злой. Напряжение сжимает шею, давит в висках. — Почему ты просто не оставишь меня в покое? Он ненавидит дрожь в собственном голосе. Ненавидит, как близко он к тому, чтобы ударить кулаком о стену — лишь бы боль вернула ясность. — Я просто хочу поговорить. Пожалуйста. — Мне нечего тебе сказать. Возвращайся в ту дыру, из которой выползла. — Чимин, пожалуйста, я… — Я сказал, что не хочу с тобой разговаривать! Крик эхом отзывается в коридоре. Он сам вздрагивает от него. Стыд вспыхивает мгновенно — ты довела его до этого. Чимин хватает тебя за запястье и почти заталкивает в квартиру, захлопывает дверь, прижимается к ней спиной и глубоко выдыхает. Он слышит твой всхлип. Оборачивается. — Ты плачешь? — голос ядовит. — Ты? О чём ты плачешь, Дина? Скажи мне. Что именно тебя заставляет плакать, ты чёртова эгоистка? — Перестань! — ты зажимаешь уши ладонями. Он с трудом удерживается, чтобы не подойти ближе, не встряхнуть тебя. Комната кажется пустой, голой, будто скелет дома гулко отражает каждый звук. — Какого хрена ты делаешь в моём доме? Как ты вообще узнала, где я живу? Глаза щиплет. Слёзы подступают, и он ненавидит себя за это. — Прости, мне так жаль, любовь моя. — Любовь? — он хрипло смеётся. — Ха. Чимин идёт на кухню, достаёт бутылку виски. Трезвым он бы это не выдержал. — Я не могу без тебя, — ты рыдаешь. — Ты прав, я эгоистка, но я люблю тебя, Чимин. Я люблю тебя так сильно, что не могу… не могу без тебя… — Ты вообще слышишь себя? — он делает глоток, и огонь разливается по груди. — Ты понимаешь, какую чушь несёшь? Если бы кто-то сейчас проходил мимо, он бы решил, что у тебя проблемы — настолько отчаянно ты умоляешь быть с мужчиной, которого бросаешь каждые два чёртовых года. Он делает ещё глоток. — Я облажалась, — выдыхает он. — Облажалась? — он смеётся, но это смех на грани истерики. — Нет. Ты не облажалась. Ты трижды меня сломала, — Чимин подходит ближе — мир расплывается. — Трижды, чёрт возьми, ты выбросила меня, как грязную тряпку. Как что-то одноразовое. — Ты не такой… — Заткнись! — он срывается. — Заткнись, я ещё не закончил! Ты вздрагиваешь. Его голос полон желчи — от мысли, что он когда-то щадил твои чувства, что столько лет был к тебе нежным, что ты даже не попыталась стать сильнее ради него. — Ты хоть понимаешь, каково это — остаться? — слова льются, неудержимо. — Когда ты уходила, ты хоть раз подумала, что будет со мной? Я платил за квартиру, потому что ты обещала мне стабильность. Помнишь? Ты клялась, что не исчезнешь. И что ты сделала? Снова ушла. А я остался собирать обломки доверия, — Чимин оседает на диван. Ноги не держат. — Я терпел взгляды. Насмешки. Жалость. Я перестал общаться с половиной друзей, потому что не мог больше слышать, что я живу ради тебя. Что жду тебя. Ты даже не представляешь, на что я был готов ради тебя. Чего бы только я не сделал… Слёзы катятся по его щекам. Чимин снова плачет из-за тебя. После всех клятв, что это был последний раз. — Я люблю тебя… — Ты бы не узнала, что такое любовь, даже если бы она подошла и дала тебе пощёчину, — устало, почти без сил. — Я так чертовски устал от тебя. Ты выжала меня досуха. Меня тошнит от самого себя… хотя должно бы тошнить от тебя. Ты плачешь. Тихо. Надломленно. И в этом звуке — всё, что между вами осталось. — Почему ты ушла? — он не поднимает головы. Он слышит, как ты садишься за стол. Тихий скрип — и он понимает: ты по другую сторону, скорее всего спиной к нему. — Ты стал другим. — Значит, это моя вина? — Нет. — пауза. — Вина моя. Я знала, что я виновата. Я знала, что изменила тебя так, что ты даже не сразу это заметил, и мне было так стыдно. У нас появились мелкие ссоры — такие, каких раньше никогда не было. Ты всё время тревожился, когда мы были не дома. Ты обнимал меня крепче, чем обычно. И это убивало меня, потому что мы перестали быть теми, кем были. А я не знала, что с этим делать. Он усмехается — коротко, безрадостно. — И лучшее решение, которое ты нашла, снова уйти? Ты вообще слышишь, насколько это иронично? Мы могли разобраться с этим. Со всем этим дерьмом. То, что ты говоришь мне сейчас, ты могла сказать тогда. Мы могли пойти к психологу. Взять грёбаный отпуск. Переехать. Да хоть что — я, блядь, не знаю. Но я предпочёл бы разбираться с каждым нашим косяком по очереди, чем позволить тебе в очередной раз выбить почву у меня из-под ног, — Чимин поднимает взгляд. — Ты хоть раз подумала обо мне? Хоть раз? Или я всегда значил для тебя так мало? Потому что даже сейчас ты приходишь и хочешь, чтобы я вернулся, но на твоих условиях. Ты не думаешь о том, что происходит со мной, когда ты появляешься из ниоткуда и снова всё рушишь. Ты поворачиваешься к нему. Колеблешься лишь секунду — и бросаешься вперёд, падая перед ним на колени. Твои глаза опухшие, красные. — Я всё время думаю о тебе, — выдыхаешь ты. — Поэтому я такая неуверенная. Поэтому я в итоге начинаю думать, что тебе будет лучше без меня. Он закрывает глаза. — Я не твой отец. Я говорил тебе это снова и снова. И, видит Бог, я правда пытался донести это до тебя, потому что любил тебя. Я хотел, чтобы ты была со мной, потому что я любил тебя. Если бы ты действительно любила меня так сильно, ты бы больше верила в меня. — Да… — Нет, — он качает головой. — Ты не можешь причинить боль тому, кого любишь, так, как причинила её мне. Чимин отводит взгляд от твоих глаз — тех самых, которые когда-то обожал, и с трудом узнаёт человека, смотрящего на него снизу вверх. — Я не знаю, что ты ожидала услышать сегодня. Но здесь для тебя больше ничего нет, — Чимин поднимается. Ноги подкашиваются — алкоголь отдаётся резкой болью в теле — но он всё равно идёт к двери. — Уходи. Ты снова плачешь, но он уже почти ничего не чувствует — только тяжёлую усталость и мутное опьянение, давящее на сознание. — Убирайся. Я больше не хочу тебя видеть. — Мне жаль… — повторяешь ты. И это срывает последний предохранитель. Он разворачивается, хватает тебя за руку и толкает к двери. Ты морщишься от боли, и на мгновение его колет вина, когда он видит, как расширяются твои глаза. — Ты всегда сожалеешь, — голос хриплый, надломленный. — Когда ты перестанешь сожалеть? А? Ты такая красивая. Даже сейчас. Глаза опухшие от слёз — и это вдруг болезненно напоминает ему те ночи, когда он целовал твои губы, пока они не становились припухшими и мягкими. Почему ты всё ещё имеешь над ним такую власть? Чимин прижимается губами к твоим губам, и он не уверен, кто стонет первым, но он в отчаянии, словно ты снова стала призраком, и в любую минуту он проснется и встретит тишину и пустоту, но твоя грудь в его ладонях кажется настоящей, когда он сжимает её. Его губы охлаждают твою разгоряченную кожу. — Почему ты делаешь мне так больно? — спрашивает он между пьяными, небрежными поцелуями в шею, с такой силой стягивая с тебя платье, что оно рвется. — Прости, прости, — говоришь ты, придвигаясь к нему и запуская руку в его волосы. — Заткнись, — рычит он, прежде чем взять в рот твой заостренный сосок. — О, Чимин, — стонешь ты, прижимаясь грудью к его губам. Впервые за много лет Чимин чувствует себя живым. В девятнадцать он пришел к выводу, что ты — единственная, кто ему нужен, потому что никто другой не мог заставить его чувствовать себя так, как ты — словно тлеющие угли, никто не мог разжечь в нем такой огонь. — Боже, я так чертовски по тебе скучал, — рычит он, впиваясь зубами в твой сосок, а потом прижимает твою грудь друг к другу и облизывает её, лаская языком соски. — Я тоже скучала по тебе, мне казалось, что я умираю, — выдыхаешь ты между стонами, и его это раздражает, ведь ты лжешь. Что ты знаешь о смерти? Он умирал трижды, и ты его убийца. Он встает и выпрямляется. — Если тебе так жаль, отсоси у меня, — Чимин наслаждается страхом, который появляется в твоих глазах, когда он хватает тебя за волосы и тянет вниз, на колени. — Открой рот, — ты тут же подчиняешься, и он вспоминает те дни, когда вы оба учились исследовать тела друг друга, когда у вас обоих был первый опыт. Ему нравилось, что он первым обнаружил, что твои соски такие чувствительные, что могут довести тебя до оргазма, а ты первой обнаружила, что ему нравится, когда его соски сильно сжимают перед оргазмом. Он знал, какой ты становишься на вкус за несколько дней до месячных, знал, что тебе нравится чувствовать себя, когда он засовывает член тебе в рот и просто растворяется в этой черной дыре. — Боже, Дина, — стонет он, чувствуя, как его твердый член погружается в твой теплый влажный рот. Последняя женщина, которая делала ему минет, изо всех сил старалась произвести впечатление, даже пыталась засунуть язык ему в уретру, но это было совсем не то. Твой рот — это теплое одеяло, сшитое специально для него. — Да, вот так, — Чимин вспоминает о том, что пьян, только по невнятной речи. Он смотрит на тебя сверху вниз. Его прекрасная девочка, ты так повзрослела. Милая девочка, в которую он влюбился в подростковом возрасте, превратилась в женщину, обладающую красотой, присущей только женственности. Твои волосы уже не вьющиеся каштановые, какими он их помнил, а волнистые, упругие, черные. Он смотрит на тебя, и ты так прекрасна с его членом во рту. — Знаешь, почему ты все время возвращаешься ко мне? — спрашивает он, проталкивая член еще глубже. Он не слишком большой, но этот недостаток он компенсирует выносливостью. Он всегда доводил тебя до исступления, не останавливался, пока ты не начинала визжать и задыхаться. — Потому что в глубине души ты знаешь, что твое место здесь, дорогая, на коленях передо мной, с моим членом, который вот так проталкивается тебе в горло. Это все, на что ты способна, — ты давишься, и он стонет. Чимин видит, что тебе трудно, что тебе нужен воздух, но не отстраняется, а только толкается еще глубже и громко стонет, пока ты глотаешь и давишься. — Возьми его, черт возьми, — говорит он, и от вида твоего раскрасневшегося лица по его спине пробегает дрожь возбуждения. Боже, как же он любит твой рот. Он должен это сказать, потому что ты проталкиваешь его еще глубже, пока не принимаешь его целиком. — Ты все еще можешь это сделать, детка. Почему? Ты тренировалась на членах побольше? Хм? — ты пытаешься покачать головой, и он отстраняется, ты сплевываешь густую слюну на его член, и он стонет, поглаживая его. Он поднимает тебя и снова целует, твой рот влажный и липкий от его смазки и твоей слюны. Чимин запускает руку тебе под платье и стонет, почувствовав влагу на твоих трусиках. Ты всегда так возбуждалась, когда отсасывала ему, и хорошо, что хоть это не изменилось. — Я собирался растянуть тебя, но ты же не против, чтобы было немного больно? Я знаю, что ты выдержишь, да? — ты киваешь, опьяненная сексом. Чимин любит тебя в таком состоянии, он поднимает тебя на руки и несет на диван. Раньше ему нравилось часами дразнить тебя, прежде чем войти, ласкать языком, пальцами, просто играть с твоим телом, но ты этого больше не заслуживаешь. Он не испытывает угрызений совести, когда раздвигает твои ноги и прижимается к ним. Ты не утратила своей гибкость. — Сдвинь трусики в сторону, — его член трётся о твой влажный вход. Чимин смотрит на твое тело, которое принимало его столько раз в самых разных позах, и все же эта сцена кажется ему чужой. — Нет, — говоришь ты, словно чувствуя его нерешительность, и, подавшись бедрами вперед, резко выдыхаешь, когда он входит в тебя. Он усмехается и одним резким толчком заполняет тебя полностью. Ты подавляешь громкий стон, и он задается вопросом, не причинил ли тебе боли. Какая-то темная часть его души надеется, что причинил, а та часть, которая так преданно любила тебя все эти десять лет, сожалеет об этом. — Боже, — он закрывает глаза и мысленно представляет, как улыбается тебе и входит в тебя в совершенно другом месте. В его первой квартире, на твоих глазах остатки туши с прошлой ночи, и с каждым новым толчком из тебя вытекает его сперма. Ваша любовь так чиста и нежна, что окутывает вас обоих, словно розовые лепестки, оседающие на ваших телах. Чимин открывает глаза, и реальность — его темная гостиная в этой огромной квартире, первобытные звуки, с которыми он врывается в тебя, заполняют его и вырывают из сладких воспоминаний. Ты забрала у него эту любовь, подарила ему смесь любви и ненависти, которая заставляет его наращивать темп и склониться над тобой, чтобы вцепиться зубами в твой сосок. — Черт! Чимин! — вскрикиваешь ты, но не отстраняешься, да и не можешь отстраниться, даже если бы захотела, он держит твои ноги в своих руках. — Посмотри, во что ты меня превратила, — рычит он, впиваясь зубами в твою кожу, его движения становятся все более резкими, он шлепает тебя по груди и впивается зубами в ложбинку между них, и ты издаешь сдавленный стон, снова плачешь, но твои глаза закатываются, и ты дрожишь. — Моя маленькая шлюшка, — тихо говорит он, плюет на твою вагину и оттягивает капюшон клитора, чтобы надавить на него, и ты так резко дергаешься, что он замирает и не может пошевелиться. Ты такая тугая, что он кричит: — Черт, детка! — и кончает. Он не ожидал, что кончит так быстро, но он все еще возбужден и не хочет останавливаться. Если он остановится, если отпустит тебя, ты исчезнешь. Если для того, чтобы удержать тебя рядом, ему нужно довести тебя до исступления, Чимин сделает это без раздумий. — Детка, черт, — он снова так близко, возбуждение нарастает, и он ускоряет свои мощные толчки. Твои громкие стоны и вид твоей колышущейся груди доводят его до предела, и когда он снова кончает, то видит тебя, а не звезды, не белый свет, он видит твоё лицо и прижимает тебя к себе, удерживая силой своего оргазма. — Дина… — выдыхает он. Ты обнимаешь его, и он ощущает, как твои тёплые, влажные губы касаются его шеи. Это прикосновение слишком реальное, слишком осознанное, чтобы списать его на что-то внешнее. Чимин больше не пьян. И то, что сейчас происходит с ним, не имеет ничего общего с алкоголем. Завтра он всё равно назовёт это опьянением. Завтра он скажет себе, что именно в этом была причина, отвезёт тебя домой, закроет за тобой дверь и будет отчаянно надеяться, что сумеет поверить в эту ложь — настолько, чтобы больше никогда не искать тебя снова.