Токийский дрифт

Ветер с Токийского залива липкий, как презерватив, забытый в кармане джинс. Он несет запах водорослей, соли и бензина, смешивая всё это в пряный коктейль. Здесь, в районе Одайбы, ночью правит адреналин, тестостерон и желание смотреть в глаза смерти и своему сопернику. Асфальт, еще теплый после дневного пекла, блестит в свете неоновых вывесок и фар припаркованных монстров. Toyota Chaser, Nissan Skyline, Mazda RX-7. Музыка долбит из колонок так, что вибрация отдается в позвоночнике. Бас бьет по перепонкам, заставляя сердце биться в возбужденном ритме. Девчонки в юбках, которые скорее можно назвать широкими поясами, курят тонкие сигареты «Mevius», пуская дым в лицо парням и трутся своими бедрами о капоты, оставляя на полировке жирные разводы от крема. Воздух настолько плотный и влажный, что, кажется, его можно резать ножом. На импровизированный подиум, перевернутый ящик, запрыгивает Джисон. — СЛУШАЙТЕ СЮДА, ПИДОРЫ! — орёт он, захлёбываясь собственным визгливым смехом, который тонет в одобрительном гвалте толпы. — Сегодня ночью вы увидите всё! Забудьте про своих тёлок, забудьте про работу! Наш белобрысый и зеленый петух наконец-то выяснят, чья задница на этом асфальте будет гореть от стыда! Толпа взрывается. Свист, улюлюканье, мат, всё сливается в один гул. Минхо, стоящий у капота своего ниссана с руками, скрещенными на голой груди, лишь закатывает глаза. Он цедит сквозь зубы, лениво сплевывая на асфальт: — Заткнись, Джи. Ты как базарная баба. Дай людям просто посмотреть на тачки, а не слушать твой визг. — Ой, иди ты, Хо! — Джисон спрыгивает и со всей дури тыкает его кулаком в бицепс. — Ты просто ссышь, что не ты сегодня будешь пыль глотать. Или наоборот… завидуюшь, что не тебя будут иметь на глазах у всего района? — Я умнее, чем гоняться с психом, у которого стояк на своего же врага, — Минхо дергает плечом, сбрасывая руку Джисона, но взгляд его устремлен в темноту. Туда, где у самого парапета, прислонившись к белому кузову «Nissan Silvia» S15, стоит Хёнджин. Он стоит, вальяжно развалившись на водиторской двери. Короткие волосы, выкрашенные в зеленый цвет бутылочного стекла, отливают металлом под луной. Черная футболка в обтяжку сидит на нем так, что, кажется, вот-вот лопнет на плечах, открывая взору рельефные мышцы. Вокруг него роятся девчонки. Одна, совсем юная, с длинными черными волосами до попы, подходит слишком близко. Ее пальцы касаются его предплечья, покрытого тонкими венами. — Хёнджин-оппа... — мурлычет она, заглядывая в его глаза с таким наивным обожанием, от которого у нормальных парней должно плавиться сердце. — Ты сегодня порвешь этого австралийского выскочку? Может, отпразднуем потом? Вдвоем? Я знаю одно классное место... Хёнджин даже не поворачивает головы. Его взгляд устремлен вдаль, на изгиб трассы, уходящей в темноту. Его губы, идеальной формы, чуть приоткрываются в ленивой, холодной усмешке.  — Слышь, мелкая, — его голос низкий, с бархатистой хрипотцой. — Твой язычок, конечно, симпатичный, но, судя по звукам, годится только для того, чтобы облизывать эскимо. Отвали. Он лениво, даже не прилагая усилий, отстраняется от неё, просто сдвинув плечо. Девушка отступает, краснея до корней волос, чувствуя себя использованной и униженной. Хёнджин достает из кармана джинсов пачку тонких японских сигарет «Seven Stars», зажимает одну губами. Не прикуривает. Он просто жует фильтр, размачивая его слюной, чувствуя горьковатый вкус табака. Мысли заняты совсем другим. Он не видит трассу. Он видит перед глазами светлые волосы. Те самые, которые, как он знает, сейчас стянуты в хвост на затылке его главного врага. Хёнджин сжимает зубами сигарету так сильно, что та хрустит и ломается пополам, табак просыпается на язык, обжигая горечью. Он представляет, как наматывает эти шелковистые пряди на кулак. Как тянет голову Феликса вниз, чувствуя сначала сопротивление, а потом внезапную, сводящую с ума податливость. Как его собственные бедра двигаются навстречу этому горячему, влажному рту. В джинсах становится тесно. Хёнджин шумно выдыхает через нос, злясь на самого себя до скрежета зубов. Он уже проигрывает эту битву в собственных фантазиях и это бесит его сильнее. Он резко выпрямляется, отбрасывая сломанную сигарету, и плюет на асфальт вязкой слюной с табачной крошкой. — Долго он еще будет выебываться? — спрашивает он у пространства, но так громко, чтобы слышали все. И будто в ответ на его злой вопрос, толпа в дальнем конце парковки взрывается новым, более мощным, почти истеричным воплем. Белая «Mazda RX-7» с её характерным, хищным силуэтом появляется из-за поворота эстакады бесшумно, как приведение. Стеклянные фары блестят. Дверь открывается и из темноты салона, появляется Феликс. Простая белая майка-алкоголичка на нем настолько тонкая, что при свете неона можно угадать очертания каждого мускула, каждого ребра. Сквозь ткань проступают темные кружки сосков и это зрелище заставляет парочку парней сглотнуть. Светлые, пепельные волосы, собранные в хвост. Несколько выбившихся прядей обрамляют лицо с россыпью веснушек. В этом освещении они кажутся не милыми, а дьявольскими. Он медленно обводит толпу ленивым взглядом. На его губах играет наглая улыбка. Он знает себе цену. Джисон подлетает к нему мгновенно. —Бро! Ты видел, сколько народу? Ты видел этого зеленого петуха? — тараторит он, дергая Феликса за рукав. — Он уже час тут стоит, пыжится! Представляешь, сигарету сломал от злости, пока тебя ждал. Чуть не кончил, наверное, от нетерпения! Феликс усмехается.  — Волнуется, Сони, — голос у Феликса низкий, с хрипотцой, которая пробирает до мурашек. — Перед большой ночью все волнуются. Даже такие самоуверенные пидоры, как наш Хёнджин. У него просто яйца чешутся. И не только яйца. — Ты его фару сегодня поцарапаешь? Или, может, зеркало снесешь? — глаза Джисона горят детским восторгом. — Слышишь, — Феликс кладет руку на плечо друга, чуть сжимая пальцы до легкой боли. — Я ему не фару поцарапаю. Фары — это хуйня. Я ему душу выну. Через задницу. Аккуратно так выну, смазав слюной, и покажу: «Смотри, Хёнджин, вот она, твоя душонка». И он её у меня же и выпросит обратно. Джисон заливается счастливым смехом, а Феликс уже идет сквозь толпу. Девушки расступаются перед ним, парни кивают с натянутым уважением, но в глазах многих читается голодный блеск. Хёнджин стоит там же. Никуда не делся. Теперь он тоже смотрит на Феликса в упор. Между ними метров двадцать. Хёнджин медленно, неспешно, смакуя каждую секунду, проходится по фигуре Феликса: от грубых берцев, вверх по джинсам, которые сидят на узких бедрах так низко, что хочется застонать и упасть на колени, по майке, обтягивающей грудь, по открытой шее, где бьется пульс, и останавливается на лице.  Феликс ловит этот взгляд. Видит, как судорожно дернулся кадык на горле Хёнджина. Видит его потемневшие, почти черные зрачки. И чувствует, как внутри разливается волна удовлетворения. Колени становятся ватными, но он не показывает этого. Он подходит почти вплотную. Между ними меньше метра. Феликс вскидывает подбородок, глядя снизу вверх (Хёнджин  намного выше его). — Слышал, ты скучал, зайка. Даже сигареты ломать начал от нетерпения. Пальцы, небось, дрожат? Совсем одичал без меня? Хёнджин усмехается уголком рта. Глаза остаются серьезными, даже злыми. — Скучал? — переспрашивает он, и его голос звучит на октаву ниже обычного, с вибрацией, от которой у Феликса внутри всё сжимается в тугой узел. — Я думал, кого бы первого трахнуть сегодня, если ты не приедешь. Думал, может, вон ту симпатичную тачку Минхо. У неё выхлопная труба поглубже, чем у твоей Мазды. И резина посвежее. — Грубиян, — Феликс качает головой. — Мечтаешь о трубах? Ну-ну. А я думал, ты только о моем хвосте грезишь. И не только о хвосте. Вон у тебя в штанах уже, кажется, «Нитро» закипело. Повисает тишина.  — Твой хвост, — медленно, смакуя каждое слово, словно пробуя его на вкус, говорит Хёнджин. Его глаза смотрят в самую душу, прожигают насквозь. — Твой хвост и всё, что к нему прилагается спереди и сзади — это единственное, что я хочу сжимать сегодня ночью. Слышишь? Единственное. И если ты проиграешь, Лис, я сожму это так, что у тебя в глазах потемнеет, а из горла вырвется такой звук, что собаки в Иокогаме взвоют. Я вытрахаю из тебя всю твою наглость. — Если? — Феликс медленно, дразняще проводит кончиком языка по верхней губе, увлажняя её, делая её пухлой и блестящей. — Ты такой самоуверенный, Хёнджин. — Не зазнавайся, — бросает Хёнджин сквозь зубы и резко отворачивается, почти сбегая к своей машине.  Ему нужно отрезать себя от этого разговора, иначе он просто набросится на Феликса прямо здесь, на глазах у толпы, задерет ему эту майку и... Плевать на гонку. Плевать на всё. Он с силой дергает ручку, запрыгивает в машину и сжимает руль так, что костяшки пальцев белеют. Заводит мотор. Рёв двигателя разрывает ночную тишину, заглушая его собственный тяжелый, сбитый вдох. Феликс, провожая его взглядом, медленно облизывает губы, на которых остался привкус близости Хёнджина. Он разворачивается и хищной походкой идет к своей «RX-7». Забирается в салон, который мгновенно наполняется запахом нагретой кожи и его личного возбуждения. Джисон подбегает к стартовой черте, размахивая клетчатым флагом. — ДАМЫ И ГОСПОДА, ПИДОРЫ И ПИДОРАСЫ! — орет он в истерике. — ГОТОВЫ?! Моторы взвывают, набирая обороты. Звук стоит такой, что закладывает уши. Вибрирует асфальт. Вибрирует воздух. Вибрирует в паху у каждого, кто это слышит. Феликс смотрит в зеркало заднего вида, где отражаются злые задние огни «Сильвии». Он сжимает руль до боли в пальцах, представляя, как эти же самые руки будут сжимать кожу на взмокшей спине Хёнджина. Или как Хёнджин будет сжимать его ягодицы, раздвигая их в стороны. Поражение невозможно. Оно не входит в его планы.  — Поехали, мой сладкий, — шепчет он в темноту салона. Флаг падает вниз. Две машины срываются с места, оставляя на асфальте две жирные, черные полосы жженой резины. Ночной Токио довольно облизывается, обнажая неоновые клыки, и с готовностью принимает своих жертв в свои влажные объятия. Гонка началась. Игра в кошки-мышки, где победитель получит всё. А проигравший получит победителя. Две машины выстреливают вперед и реальность для зрителей перестает существовать. Девчонки визжат, парни матерятся и вся эта толпа ломанулась к ограждениям, повинуясь животному инстинкту — видеть, кто кого. Трасса петляет среди опор моста, ныряет под эстакады, выскакивает к набережной. Асфальт местами старый, с трещинами, которые ловят колеса и заставляют сердце биться где-то в горле. С одной стороны бетонная стена, с другой — перила, а за ними черная вода залива. Внутри «Сильвии» Хёнджина ад. Буквально. Салон пропитан запахом бензина, пота и его собственной злости, которая кипит в крови, разгоняя её быстрее, чем турбина разгоняет воздух. — Сука, — рычит Хёнджин, вкручивая руль на первом повороте. «RX-7» Феликса идет справа, чуть впереди. Белый корпус мелькает в свете фонарей, как призрак. Хёнджин видит, как Феликс синхронно двигает руками, переключая передачи. Хёнджин сжимает свою рукоять с такой силой, что, кажется, сейчас сломает её. Он представляет на её месте другое. В его «RX-7» воздух разрежен адреналином. Он улыбается. Белые пряди хвоста мотаются из стороны в сторону, когда машину закидывает в повороте. Его тело живет в унисон с машиной. — Давай, давай, зеленая мразь, покажи, на что ты способен, — шепчет он, кося глазом в зеркало. Он чувствует Хёнджина. Эту ярость, это желание, этот голод. Это пьянит сильнее, чем нитро. Феликс специально чуть сбрасывает газ перед шиканой, провоцируя. Он хочет, чтобы Хёнджин подобрался ближе. И Хёнджин подбирается. «Сильвия» на хвосте, в полуметре от бампера. Фары слепят Феликса через зеркала, заливают салон белым светом. — Иди сюда, сука, иди... — выдыхает Феликс и входит в поворот в управляемом заносе. Хёнджин. Он видит, как корма «RX-7» уходит в сторону, как Феликс ловит машину рулем и газом. Это красиво. Твою мать, как же это красиво. Этот белый кусок металла и пластика танцует перед ним, виляет задом, дразнится. Хёнджин чувствует, как от этого зрелища у него буквально сводит низ живота. Он представляет, как будет так же ловить Феликса, когда тот будет пытаться вырваться из-под него. — Танцуй... — хрипит он, вкручивая «Сильвию» в тот же поворот по более жесткой траектории. — Сейчас я тебя догоню. Машины уже не едут, они летят над асфальтом. Подвески скрипят, резина воет от боли, моторы захлебываются собственным мощным дыханием. Зрители на парковке, приникшие к экранам дронов и камерам, следящим за гонкой, орут так, что срывают голоса. — Хёнджин давит! — орёт Джисон, прыгая на спине у Минхо. — Смотри, смотри, он его поджал! — Слезь с меня, придурок! — ворчит Минхо, но сам не отрывает взгляда от монитора. — Рано радуешься. Феликс просто кошку играет. Феликс чувствует давление. Хёнджин реально хорош. Твою мать, он чертовски хорош. Его «Сильвия» буквально дышит в затылок, и от этого жара, идущего от фар, у Феликса между ног становится влажно. Он трется джинсами о кожаное сиденье, чувствуя трение. Мысли путаются. Он представляет, что будет после финиша. Как Хёнджин выйдет из машины, злой, мокрый от пота... Как подойдет... — Сосредоточься, идиот! — рявкает он сам на себя, входя в очередной поворот. Скорость запредельная. Стрелка тахометра танцует на красной линии. Хёнджин видит шанс. Двойной правый поворот под мостом, где асфальт хуже всего. Феликс выбирает классическую траекторию. Хёнджин выбирает грязную. Он тыкается в левую сторону, делая вид, что пойдет по внутреннему радиусу, заставляя Феликса дернуться, закрыть траекторию. Феликс клюет. Он чуть смещает руль влево, закрываясь. — Попался, — выдыхает Хёнджин. Он не идет внутрь. Он резко бросает машину направо, используя инерцию обманного движения. «Сильвия» взвизгивает, ее зад идет в занос, но Хёнджин ловит её газом и контррулем, проходя поворот не по гоночной дуге, а почти перпендикулярно дороге. Чистый дрифт.  Нос «Сильвии» поравнялся с дверью «RX-7». Феликс косится влево и видит в окне Хёнджина. Их взгляды встречаются на долю секунды. В глазах Хёнджина торжество. Феликс видит, как губы Хёнджина шевелятся, произнося одно слово, которое он читает по губам: "Мой". И в этот момент заднее колесо «RX-7» попадает в трещину, наступает на размеченную краской полосу — и машину чуть дергает. Чуть-чуть. Доля секунды. Но этого хватает, чтобы Феликс потерял ритм. Он слишком резко сбрасывает газ, чтобы поймать машину, и турбо-яма съедает его скорость. — НЕТ! — орет Феликс, вдавливая педаль в пол, но поздно. Хёнджин уже вышел вперед. Нос его машины на полкорпуса опережает «Мазду». И на прямой, ведущей к финишу, он этого преимущества не отдаст. Финиш. «Сильвия» Хёнджина пересекает невидимую линию первой. С диким, торжествующим ревом. Через полсекунды финиширует «RX-7» Феликса. Тишина в машинах. Только тяжелое дыхание и гул в ушах. А потом парковка взрывается. Толпа орет, свистит, топает ногами. Джисон носится кругами с флагом, налетая на зрителей. Кто-то хлопает, кто-то разочарованно матерится. После гонки Хёнджин глушит мотор и просто сидит в машине пару секунд, закрыв глаза. Грудь ходит ходуном. Пот стекает по вискам. В джинсах тесно и больно. Он проиграл битву с самим собой еще до старта, но гонку выиграл. И сейчас он получит своё. Он выходит из машины под одобрительный гул. Футболка прилипла к телу, подчеркивая каждый мускул. Короткие зеленые волосы мокрые, блестят в неоне. Он выглядит так, будто только что не гонку выиграл, а пережил бурный секс в сауне. Феликс. В его «RX-7» настоящий ад. Он лупит кулаком по рулю. — ДА БЛЯТЬ! БЛЯТЬ! — орёт он, не стесняясь. Голос срывается на визг. Какого хера? Как он мог так тупануть? На ровном месте! Из-за того, что засмотрелся на этого ублюдка? Из-за того, что представил его руки на себе? Злость душит его, смешиваясь с чем-то еще. С унижением. С возбуждением. С предвкушением того, что будет дальше, и от этого предвкушения злость становится только сильнее. Он вылетает из машины, с силой захлопывая дверь. Хвост растрепался, белые пряди разметались по плечам, несколько прилипли к вспотевшему лбу. Майка пропиталась потом, стала почти прозрачной. Глаза горят бешенством. Веснушки на лице, кажется, сейчас засветятся красным. Толпа инстинктивно расступается, давая дорогу разъяренному демону. — Феликс! Феликс, тормози! — Джисон подлетает к нему, пытаясь ухватить за руку, но Феликс отмахивается, как от надоедливой мухи. — Отвали, Сон! — Ну проиграл и проиграл, бывает! — Джисон не отстает, вертясь рядом. — Зато красиво! Ты видел, как он тебя обманул? Это же пиздец как круто! Я аж кончил немного! — Заткнись, Джисон, или я тебе сам сейчас кончить помогу, сильно и больно! — шипит Феликс, сверля взглядом Хёнджина, который стоит у своей «Сильвии» и спокойно, даже лениво, смотрит на него. Минхо, стоящий рядом со своим «Ниссаном», лениво потягивается и комментирует, ни к кому конкретно не обращаясь: — А я говорил. Кто на дроне в гонке смотрит, тот проигрывает. Либо на трассу надо смотреть, либо на задницу соперника. А Феликс, кажется, пытался совместить, и в итоге проиграл и там, и там. — Иди нахуй, Минхо! — рявкает Феликс, но Минхо только усмехается в ответ, показывая, что его совершенно не трогает этот гнев. Джисон, видя, что прямые угрозы не работают, меняет тактику. Он встает прямо перед Феликсом, преграждая путь к Хёнджину, и начинает размахивать руками. — Так-так-так, стоп-стоп-стоп! Феликс, дыши! Воздух! Видишь, какой воздух влажный? Токио, блин, дышит! И ты дыши! А не пыхти! — тараторит он. — Ты проиграл, это факт. Но посмотри на это с другой стороны! Ты теперь должен ему... ну... поцелуй там, или что вы там ставили? А это же не наказание, это приз! Ты посмотри на него, он же сейчас слюной истекает, глядя на тебя. И ты, кстати, тоже. У тебя слюна уже на подбородке. Феликс машинально проводит рукой по подбородку, понимает, что Джисон его развел, и злится еще больше. — Я тебя прибью когда-нибудь. — Когда-нибудь — не сегодня! — Джисон ловко уворачивается от затрещины и прячется за спину Минхо, который даже не шелохнулся. — Минхо, защити! — Сам разбирайся, — Минхо лениво отодвигает Джисона в сторону локтем. — Феликс, ты чего бесишься? Ты же знал, на что шел. Он тебя сделал чисто.  — Знал, — цедит Феликс сквозь зубы. — Но одно дело знать, другое дело... — он замолкает, не в силах подобрать слова, чтобы описать ту смесь ярости, унижения и дикого, животного возбуждения, которое раздирает его изнутри. Потому что Хёнджин уже идет к нему. Люди расступаются, чувствуя хищника. Феликс застывает на месте, ноги будто приросли к асфальту. Он должен бежать, должен орать, должен послать его. Но вместо этого он смотрит, как приближается его победа, его наказание, его приз. Хёнджин останавливается в шаге. От него разит адреналином, бензином и чем-то первобытным. — Ну что,— голос низкий, с хрипотцой, от которой у Феликса подкашиваются колени. — Проиграл. По правилам, ты теперь мой.  Он констатирует факт. Феликс сжимает кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Он смотрит в эти наглые глаза и хочет одновременно вцепиться ему в лицо и поцеловать. Прямо здесь. Перед всей толпой. — Пошел ты, — выдыхает он, но в этом "пошел ты" нет ни грамма убедительности. Хёнджин усмехается. Он прекрасно все слышит. И видит. — Сейчас, — говорит он спокойно. — Только от народа избавлюсь. Жди здесь. Он разворачивается и идет в центр парковки, к самой шумной группе. — Эй, пацаны! — орет Хёнджин, перекрывая шум. — Гонка закончена! ВАЛИТЕ ОТСЮДА! — Ого, — комментирует Минхо, наблюдая за этой картиной. — Гонит народ. Интересно, зачем бы это? Может, машину хочет помыть? — Может, не машину, а кое-что другое, — хихикает Джисон, выглядывая из-за плеча Минхо. — Слушай, Минхо, а как думаешь, Феликс долго продержится? — Сон, у тебя мозг только одним местом работает? — вздыхает Минхо, закатывая глаза. — А ты думаешь, у них сейчас другим местом? — парирует Джисон. — Вон посмотри на Феликса. У него сейчас лицо такое, будто он хочет и убить Хёнджина и родить ему тройню. Минхо смотрит на Феликса. Тот стоит, прислонившись спиной к своей «RX-7», скрестив руки на груди. Поза независимая, даже враждебная. Но взгляд... Взгляд приклеен к Хёнджину, который разгоняет народ. Во взгляде читается такая гремучая смесь ненависти, страха и желания, что Минхо даже немного не по себе становится. — Ладно, — говорит он, хлопая Джисона по затылку. — Пошли отсюда. Здесь сейчас начнется такое, что нам, цивилизованным людям, лучше не видеть. — А может, посмотрим? — Джисон упирается. — Я тихо! Я за машиной спрячусь! — Пошли, извращенец, — Минхо тащит упирающегося друга к своей машине. — Хочешь, чтобы он и тебя поимел? За компанию? — Ой, ну ты преувеличиваешь, — бурчит Джисон, но в машину садится. Толпа постепенно рассасывается. Ревут моторы, машины одна за другой покидают парковку под мостом. Фары выхватывают из темноты фигуру Феликса, который так и стоит у своей «Мазды», и Хёнджина, который теперь медленно, неспешно, как кот, идущий к миске со сметаной, направляется к нему. Воздух под мостом становится тяжелым, влажным, звенящим от тишины. Токио замирает в предвкушении. Огни неона отражаются в полированных боках двух машин — белой «RX-7» и белой «Сильвии». И в темных зрачках двух парней, которые сейчас остались один на один. Феликс смотрит на приближающегося Хёнджина. Сердце колотится где-то в горле. Злость еще кипит, но это уже не та злость. Это кипение возбуждения. Низ живота сводит сладкой судорогой. Он знает, что будет дальше. Он знал это с того момента, как согласился на эту гонку. И, твою мать, он хочет этого. Хочет до дрожи, до скрежета зубов. Хёнджин подходит вплотную. Между ними сантиметры. — Все ушли, — говорит он тихо, почти ласково. — Остались только мы. Ты и я. Как и должно быть. Он поднимает руку и медленно, глядя Феликсу в глаза, тянется к его лицу. Феликс замирает. Язык не слушается. Он может только смотреть в эти зеленые, торжествующие глаза, чувствуя, как внутри всё рушится и заново собирается в тугой, горячий узел желания. Тишина под мостом Рэйнбоу-бридж стала другой. Где-то далеко, за толщей бетона и воды, еще гудит город, но здесь, на этой опустевшей парковке, осталось только два источника жизни: белая «RX-7» Феликса, белая «Сильвия» Хёнджина и два тела, стоящие друг напротив друга в шаге. Воздух липкий, как патока, оседает на коже испариной. Пахнет бензином, жженой резиной, разогретым асфальтом и чем-то первобытным, адреналином и желанием. Где-то вдалеке слышен приглушенный гул последних отъезжающих машин, и с каждым удаляющимся звуком мира вокруг становится меньше. Остаются только они. Феликс стоит, прислонившись спиной к своей «Мазде». Руки скрещены на груди. Поза максимально независимая, даже враждебная. Хвост растрепался после гонки, белые пряди разметались по плечам, влажные от пота. Несколько тонких прядок прилипли к вискам и шее, очерчивая линию челюсти. Майка прилипла к телу, подчеркивая каждый мускул, каждую впадинку. Сквозь тонкую белую ткань проступают темные кружки сосков, твердых от холодного ночного воздуха и от того, как Хёнджин смотрит на него. Грудь тяжело вздымается после гонки, дыхание еще не восстановилось, и каждый вдох приподнимает ребра, делая его уязвимым и прекрасным. Глаза горят вызовом, но где-то в их глубине плещется что-то другое. То, что он пытается спрятать за злостью и не может. Зрачки расширены настолько, что карие радужки кажутся почти черными. Хёнджин делает последний шаг. Между ними теперь нет расстояния. Совсем. Его грудь почти касается груди Феликса. Жар, идущий от его разгоряченного гонкой тела, обжигает даже через ткань. Хёнджин чувствует, как вибрация от дрожи Феликса передается ему, и это сводит с ума. — Все ушли, — голос Хёнджина низкий, с бархатистой хрипотцой, от которой у Феликса внутри все сжимается в тугой узел. — Остались только мы. Он не спрашивает. Он констатирует. Его глаза, зеленые в свете неона, скользят по лицу Феликса — по россыпи веснушек на переносице, по припухшим от укушенной губы губам, по блестящим от пота вискам, по тонкой голубоватой венке на шее, где бьется пульс. В них нет больше насмешки, которая была весь вечер. Только голод.  Феликс дергает подбородком, пытаясь сохранить остатки гордости. — И что дальше? Будешь хвастаться победой? — голос хрипит, срывается, потому что горло пересохло от адреналина и от того, как Хёнджин смотрит на него.  Потому что под этим взглядом между ног становится горячо и влажно, и Феликс чувствует, как предательская дрожь проходит по внутренней стороне бедер. — Хвастаться? — Хёнджин усмехается уголком рта, и эта усмешка — предвестник бури. — Нет. Я не хвастаюсь словами. Я предпочитаю... наглядные пособия. Его рука поднимается медленно. Очень медленно. Хёнджин дает Феликсу время отшатнуться, ударить, послать его, сесть в машину и уехать. Он ждет. Проверяет. И когда Феликс стоит как вкопанный, только сглатывает судорожно, Хёнджин позволяет себе прикоснуться. Его пальцы ложатся на затылок Феликса, поверх растрепанного, влажного хвоста. Ладонь горячая, чуть шершавая от мозолей, которые он набил рулем. Феликс выдыхает так, будто его ударили под дых. Пальцы Хёнджина сжимаются медленно, перебирая пряди, наматывая белые шелковистые волосы на кулак. До приятного натяжения у корней, до ощущения, что кожу на голове стягивает. Хёнджин тянет, заставляя Феликса запрокинуть голову назад, открывая шею. Длинную, красивую шею с выступающим кадыком, который дергается в судорожном глотке и ямочкой у основания, куда так хочется прижаться губами. — Ты даже не представляешь, Феликс.. — шепчет Хёнджин, наклоняясь к самому уху. Его губы почти касаются мочки, дыхание обжигает, влажное и горячее. — Как долго я этого ждал. Каждую гонку. Каждую твою наглую улыбку, от которой у меня кулаки чесались. Каждый раз, когда ты проходил мимо, виляя бедрами в этих обтягивающих джинсах. Я хотел тебя трахнуть прямо на трассе. В машине. На капоте. Мне было плевать где. Лишь бы быть внутри тебя. Феликс судорожно сглатывает. Кадык дергается под тонкой кожей и Хёнджин видит это, чувствует вкус его пульса. Его руки все еще скрещены на груди, но пальцы впиваются в собственные бицепсы до белых костяшек, потому что если он их разожмет, то вцепится в Хёнджина и уже не отпустит. — А если я не хочу? — выдыхает Феликс.  Хёнджин тихо смеется. — Хочешь, — просто отвечает он. — Я чувствую, как ты дрожишь. У тебя дыхание как после быстрого круга, хотя ты просто стоишь. И знаешь, что еще? Он отпускает хвост и его ладонь скользит вниз. Пальцы очерчивают линию шеи, останавливаются на пульсе, считают удары. Спускаются по ключице, обводят ямочку у основания горла. По мокрой от пота майке, которая теперь почти прозрачная. Останавливаются на груди, прямо над соском. Феликс чувствует жар его ладони через тонкую ткань. И когда Хёнджин чуть надавливает, проводит подушечкой пальца по твердому бугорку, Феликс вздрагивает всем телом, потому что сосок моментально реагирует, наливается кровью, становится болезненно чувствительным даже через ткань. — Я чувствую, как у тебя стоит, — заканчивает Хёнджин. Феликс вздрагивает. В джинсах тесно, больно, почти невыносимо. Член упирается в ширинку, пульсирует в такт сердцу, и каждая секунда близости Хёнджина делает эрекцию только сильнее. А Хёнджин прижат к нему вплотную. Его бедро упирается прямо в пах Феликса, и даже через два слоя джинсов Феликс чувствует, как сильно хочет Хёнджин. Чувствует его член, твердый, упирающийся ему в живот. — Заткнись, — выдыхает Феликс. — Заставь, — шепчет Хёнджин в ответ. И наклоняется к его губам. Его губы накрывают губы Феликса требовательно, сразу проникая языком внутрь, раздвигая их, захватывая в плен. Феликс издает стон и его руки падают. Они больше не скрещены на груди. Они взлетают и вцепляются в плечи Хёнджина, сминая ткань футболки, впиваясь пальцами в мышцы под ней. Феликс тянет Хёнджина на себя, ближе, хотя ближе уже некуда. Он отвечает на поцелуй с той же жадностью, с той же дикостью, выпуская на свободу все, что сдерживал месяцами. Вкус Хёнджина сводит с ума. Горечь табака от сигарет, которые он жевал перед гонкой. Соль пота, выступившего на верхней губе. Металлический привкус адреналина. Феликс пьет его, втягивает языком, не может насытиться. Их языки сплетаются, борются, ласкают. Хёнджин углубляет поцелуй, проникая все дальше, исследуя каждый уголок рта Феликса, проводя по небу, по внутренней стороне щек, по острому краю зубов. Слюна смешивается, становится слишком много, она течет по подбородку Феликса, но никому нет до этого дела. Хёнджин слизывает ее и снова впивается в губы. Одновременно его руки ложатся на талию Феликса. Пальцы обхватывают тонкую кость, чувствуя, как напрягаются мышцы под кожей. И Хёнджин резко дергает его на себя, впечатывая в свое тело так сильно, что между ними не остается даже воздуха. Феликс чувствует всё. Каждую выпуклость мышц на груди Хёнджина, каждый бугорок пресса. Каждое движение его дыхания. И главное — он чувствует его член. Твердый, большой, пульсирующий, упирающийся ему в живот через джинсы. От этого осознания у Феликса подкашиваются колени. Он мычит в поцелуй, и его руки сами тянут Хёнджина еще ближе, впиваются в спину, царапают ткань. Хёнджин чувствует, как Феликс обмякает в его руках, как ноги перестают держать и только хватка Хёнджина на талии не дает ему сползти по капоту вниз. Он отрывается от его губ на секунду. Только на секунду, чтобы вдохнуть. Но даже этой секунды хватает, чтобы увидеть лицо Феликса. Глаза затуманенные, с расширенными до предела зрачками. Радужки почти не видна — только узкий ободок вокруг черноты. Губы припухшие, мокрые, блестящие. Грудь ходит ходуном, и сквозь мокрую майку видно, как колотится сердце. — Хён... — выдыхает Феликс.  — Раздвинь ноги, — голос Хёнджина низкий, грудной, вибрирующий.  Феликс смотрит на него затуманенным взглядом. Мозг еще пытается подавать какие-то сигналы, напоминать о гордости, о том, что они враги, что завтра будет новый день. Но тело уже не слушается. Оно хочет только одного — подчиниться. Ноги сами, медленно, чуть разъезжаются. Шире, чем просто для устойчивости. Настолько широко, что Хёнджин может встать между ними. — Умница, — выдыхает Хёнджин. Он делает то, о чем говорил. Он ставит свою ногу между бедер Феликса. Коленом упирается в заднюю стенку его джинсов, прямо в промежность, прямо в сжавшиеся яйца. — Ох... — выдыхает Феликс, запрокидывая голову. — Твою мать, Хён... Он вцепляется в плечи Хёнджина. Ногти впиваются в кожу даже через футболку, оставляя красные полумесяцы. Феликс не контролирует себя. Он просто цепляется за единственную опору в этом мире, который схлопнулся до двух тел. — Да, — выдыхает Хёнджин, прижимаясь бедрами и начиная медленно, мучительно медленно тереться о Феликса. — Давай, малыш. Чувствуй меня. Они все еще в джинсах. Через два слоя плотной ткани. Но ощущение настолько острое, настолько интимное, что у обоих темнеет в глазах. Каждое движение Хёнджина отдается во всем теле Феликса. Трение создает тепло, которое разгорается все сильнее, плавит мозги, стекает вниз живота горячей волной. — Ты чувствуешь? — шепчет Хёнджин ему в губы, не переставая двигаться. — Чувствуешь, как я хочу тебя? Как долго я этого ждал? Феликс не может ответить. Он только мычит, кусает свои губы, пытаясь сдержать стоны, которые рвутся наружу. Но с каждым движением Хёнджина, с каждым толчком бедер сдерживаться становится все труднее. — Не молчи, — Хёнджин замедляется почти до полной остановки. — Я хочу слышать тебя. Хочу знать, что тебе хорошо. — Хён... пожалуйста... — выдыхает Феликс. — Не останавливайся... — Тогда скажи это, — Хёнджин снова двигается, но медленно, дразняще. — Скажи, что ты хочешь. — Я хочу... — Феликс глотает воздух, потому что каждое слово дается с трудом. — Хочу тебя. Хочу, чтобы ты... — Что? — Хёнджин наклоняется и кусает его за мочку уха. — Чтобы я что, Лис? — Чтобы ты трахнул меня, — выдыхает Феликс, и эти слова ломают последний барьер. — Пожалуйста, Хён. Трахни меня. Хёнджин довольно рычит. Он снова прижимается к Феликсу, возобновляя движения. Трение через джинсы становится невыносимо приятным. Феликс чувствует, как намокает внутри, как предательская влага пропитывает боксеры, делая трение еще более интимным. — Сними это, — приказывает Хёнджин, дергая за мокрую майку Феликса. — Хочу видеть тебя. Феликс послушно, даже не думая возражать, хватается за подол. На секунду он остается перед Хёнджином голый по пояс. В одних джинсах, расстегнутых, спущенных на бедрах. Весь мокрый от пота, взъерошенный, с растрепанным хвостом, из которого выбились белые пряди. Грудь блестит в неоновом свете, соски твердые, темные, призывно торчат. Глаза горят безумным блеском. Хёнджин замирает. Абсолютно. Он просто смотрит на него, и в этом взгляде — благоговение. Чистое, первобытное благоговение перед красотой. — Твою мат... — выдыхает он. — Ты... Ты даже не представляешь, какой ты... Он не заканчивает фразу. Вместо этого его пальцы медленно, почти невесомо касаются груди Феликса. Очерчивают каждый мускул, каждую впадинку между ребрами. Обводят каждую веснушку, словно запоминая их расположение. Спускаются по центру груди, по дорожке волос, уходящей вниз. Останавливаются на соске. Пальцы сжимаются, чуть крутят, и Феликс выгибается дугой, вскрикивая. — Хён... бля... да... — Красивый, — выдыхает Хёнджин. — Такой красивый. Мой. Он наклоняется и берет сосок в рот. Горячий, влажный, с языком, который выписывает немыслимые узоры, круги, спирали, резкие движения кончиком по самому чувствительному месту. Феликс вскрикивает громче и вцепляется одной рукой в зеленые волосы Хёнджина, прижимая его к себе, а второй царапает его спину через футболку, пытаясь добраться до кожи. — Хён... да... боже... — стонет он, извиваясь в его руках. Хёнджин втягивает сосок, посасывает, чуть прикусывает зубами. Феликс дергается, и его член, зажатый в джинсах, пульсирует в ответ. — Не останавливайся... пожалуйста... — выдыхает он. Хёнджин переключается на второй сосок, уделяя ему не меньше внимания. Язык, губы, зубы — всё идет в ход. А его руки тем временем уже расстегивают джинсы Феликса до конца. Пуговица, молния и вот его пальцы уже скользят внутрь, под мокрые боксеры, встречаясь с горячей, влажной кожей. — Мокрый, — констатирует Хёнджин, отрываясь от груди. Голос низкий, довольный. — Весь мокрый. Для меня? — Заткнись, — выдыхает Феликс. Пальцы Хёнджина обхватывают его член. Твердый, пульсирующий, влажный от смазки, которая течет так обильно, что пропитала уже не только боксеры, но и джинсы. Хёнджин проводит по всей длине, от основания до головки.Сжимает у основания, чуть тянет вниз, дразнит, проводя большим пальцем по головке, собирая выступившую смазку. — Какой ты у меня... — шепчет Хёнджин, двигая рукой в ритме, который сводит с ума. — Какой горячий... Какой твердый... Весь мой. Слышишь? Феликс уже не может стоять. Ноги дрожат, подкашиваются, он висит на Хёнджине, вцепившись в него мертвой хваткой. Его бедра сами двигаются навстречу руке, ловя ритм, требуя больше. Из горла вырываются короткие, сдавленные стоны, которые он уже не пытается сдерживать. — Хён... Хёнджин... я сейчас... — выдыхает он, чувствуя, как оргазм подбирается, сжимает низ живота. — Нет, — Хёнджин резко убирает руку. — Не сейчас. Я хочу быть внутри тебя, когда ты кончишь. Феликс стонет от потери, от пустоты, но понимает, что Хёнджин прав. Он хочет того же. Хёнджин не выдерживает больше ни секунды. Ему нужно больше. Он резко разворачивает Феликса, прижимая его грудью к капоту «RX-7». Феликс упирается руками в гладкую поверхность, разводит ноги шире, чувствуя, как Хёнджин прижимается сзади, как его член, твердый и большой, упирается в ягодицы через ткань. — Хорошо, — выдыхает Хёнджин ему в затылок. — Так хорошо. Сейчас будет еще лучше. Он стаскивает с Феликса джинсы вместе с боксерами одним движением. Резко, нетерпеливо, почти срывая. Ткань застревает на кроссовках, но Хёнджину плевать. Он просто пинает их в сторону, оставляя Феликса полностью голым, прижатым к капоту его собственной машины. Только хвост на голове и кроссовки на ногах — и больше ничего. Феликс дрожит. От тепла металла под грудью, от холода воздуха на разгоряченной коже, от жара тела Хёнджина сзади, от предвкушения. Он поворачивает голову и видит краем глаза, как Хёнджин быстро, почти судорожно расстегивает свои джинсы . Пуговица поддается с трудом, молния летит вниз и джинсы падают на асфальт, открывая длинные, сильные ноги, покрытые легкой дорожкой темных волос. И член. Твердый, большой, с влажной головкой, которая блестит в неоновом свете. Феликс смотрит на него и у него перехватывает дыхание. Он хочет это. Хочет до боли, до дрожи, до помутнения рассудка. — Твою мать, — выдыхает он. — Хён... какой ты... — Тсс, — Хёнджин прижимается к нему сзади. Кожа к коже. Грудь к спине. Член упирается между ягодиц Феликса, скользит по влажной коже, дразнит. — Сейчас всё будет. Он обхватывает Феликса руками, прижимая к себе, и целует его в плечо. В шею сзади, в место под затылком, где пульсирует жилка. Медленно, нежно, контрастируя с животной страстью, которая разрывает его изнутри. — Ты чувствуешь? — шепчет он. — Чувствуешь, как я хочу тебя? Всю гонку я только об этом и думал. О том, как войду в тебя. — Хён... — выдыхает Феликс. — Пожалуйста... не мучай... — Не буду, — обещает Хёнджин. Он проводит рукой по спине Феликса, ощущая каждый позвонок, каждую мышцу под гладкой кожей. Спускается ниже, к ягодицам, сжимает их, раздвигает. Пальцы находят дырочку. Горячую, сжатую, пульсирующую в такт сердцу. — Расслабься, — командует Хёнджин. — Расслабься для меня. Он плюет себе на пальцы. Слюны мало, но другого выхода нет, да и некогда искать смазку. Слюна, смешанная с потом и адреналином, сбегает по пальцам, и Хёнджин приставляет их к входу. Первый палец входит медленно. Очень медленно. Феликс шипит от ощущения чужеродного, странного, но такого желанного. Хёнджин двигает пальцем внутри, осторожно, аккуратно, давая привыкнуть. — Ох... бля... — выдыхает Феликс, вцепляясь в капот. — Терпи, — шепчет Хёнджин, наклоняясь и целуя его между лопаток. — Сейчас будет легче. Второй палец входит уже легче, но все равно туго. Феликс чувствует растяжение, чувствует, как его раскрывают, готовят. Это больно. Это сладко. Это невыносимо приятно. Он стонет, уткнувшись лбом в капот, чувствуя, как пальцы Хёнджина двигаются внутри него, раздвигают, массируют, находят то самое место... — Ах! — вскрикивает Феликс, когда палец задевает простату. — Твою мать, Хён... там... — Нашел, — довольно выдыхает Хёнджин и давит на это место снова. Феликс выгибается, вскрикивает, чувствуя, как волна удовольствия прокатывается по всему телу. Член дергается в воздухе, из головки выступает капля смазки и падает на капот. — Хён... давай уже... я готов... — выстанывает он, сжимаясь вокруг пальцев. — Пожалуйста... — Нет, — Хёнджин упрям. Он хочет, чтобы Феликс запомнил это. Каждую секунду. — Я хочу, чтобы ты чувствовал меня. Я не хочу сделать тебе больно. Третий палец входит с трудом. Феликс вскрикивает громче, царапает капот ногтями, оставляя длинные полосы на идеальной полировке. Плевать. На машину плевать. На всё плевать. Есть только пальцы Хёнджина внутри него, его горячее дыхание на спине и этот сводящий с ума ритм. — Хорошо, — выдыхает Хёнджин, чувствуя, как мышцы расслабляются. — Умница. Он вынимает пальцы и Феликс чувствует пустоту. Острую, болезненную пустоту, которую хочется заполнить немедленно. Но тут же вместо пальцев приставляется головка. Горячая, твердая, влажная. Она давит на вход, растягивая и Феликс задерживает дыхание. — Смотри, — шепчет Хёнджин ему на ухо. — Смотри на нас. В капоте, отполированном до зеркального блеска, отражается всё. Феликс видит себя. Голого, раскрасневшегося, с растрепанным хвостом и безумными глазами, прижатого к машине. И Хёнджина сзади. Почти полностью одетого, только джинсы спущены, с напряженными мышцами и безумным блеском в глазах. Видит, как головка его члена упирается в него, раздвигает... — Видишь? — Хёнджин медленно, мучительно медленно начинает входить. — Видишь, как я вхожу в тебя? Головка проскальзывает внутрь. Феликс вскрикивает, чувствуя, как его растягивают до предела. Хёнджин замирает, давая привыкнуть. — Дыши, — командует он. — Дыши, малыш. Феликс делает судорожный вдох, выдох, чувствуя, как мышцы расслабляются, принимая Хёнджина глубже. И Хёнджин входит дальше. Медленно, дюйм за дюймом, смакуя каждое движение, каждое ощущение. Глаза у него закрыты, рот приоткрыт, дыхание сбито. Когда он входит до половины, то издает такой глубокий, гортанный стон, что у Феликса мурашки по коже. — Ах... твою мать, Лис... — выдыхает Хёнджин. — Какая же ты... узкий... горячий... как хорошо... Он открывает глаза и смотрит на их отражение в капоте. Встречается с глазами Феликса. — Мой, — выдыхает Хёнджин и подается вперед до конца. Он входит полностью. До упора. До самого основания. Феликс вскрикивает, запрокидывая голову. Ощущение наполненности, распирания — невероятное. Хёнджин внутри него. Глубоко. Полностью. Каждая клетка тела кричит от этого ощущения. Феликс чувствует, как пульсирует член Хёнджина внутри него, чувствует каждую венку, каждый миллиметр. — Хён... — выдыхает он. — Хён... — Что? — Хёнджин замирает внутри него, давая привыкнуть. — Что, Феликс? — Двигайся, — выдыхает Феликс. — Пожалуйста. Двигайся.. Хёнджин не заставляет себя ждать. Он выходит медленно, почти полностью, оставляя только головку внутри, и снова входит. — Ах... — выдыхает Феликс в такт. Ритм нарастает постепенно. Медленно, как разгон на трассе. Сначала плавно, потом быстрее, потом еще быстрее. Хёнджин находит темп, который идеально подходит им. Глубокие, размеренные толчки, от которых Феликс забывает, как дышать. — Да... Хён... да... — выстанывает он, вцепляясь в капот. Хёнджин наклоняется, прижимаясь грудью к его спине, и целует его в плечо. В шею сзади. В место под ухом, где пульсирует жилка. В мокрый висок. Он целует его везде, до чего может дотянуться, не переставая двигаться внутри. Одновременно его рука обхватывает член Феликса. Хёнджин начинает двигать рукой в такт толчкам. Входить глубоко и одновременно проводить по всей длине члена. — Ах! — Феликс выгибается. — Хён... так... так хорошо... — Ты чувствуешь? — шепчет Хёнджин ему в ухо, ритмично двигаясь внутри. — Чувствуешь, как я в тебе? Как глубоко? Феликс не может ответить. Он только стонет, мычит, вскрикивает в такт каждому толчку. Слова кончились. Остались только звуки. Хёнджин ускоряется. Толчки становятся жестче, глубже, отчаяннее. Капот начинает вибрировать под ними, фары машины вздрагивают в такт движениям. — Хён... — выдыхает Феликс. — Поверни меня. Хочу видеть тебя. Хочу целовать тебя. Хёнджин выходит из него на секунду. Самую мучительную секунду пустоты и разворачивает Феликса. Теперь они лицом к лицу. Феликс сидит на капоте, спиной к лобовому стеклу, ноги широко разведены, обхватывают талию Хёнджина. Хёнджин стоит между ними, нависая сверху. Они смотрят друг на друга. На секунду время замирает. Пот градом течет по лицам обоих. Глаза блестят. Дыхание сбито. — Красивый, — выдыхает Хёнджин. — Самый красивый. Он снова входит. Одним движением. Глубоко, сразу до упора. — Ах! — вскрикивает Феликс, обхватывая его ногами, руками, всем телом. Теперь Хёнджин видит его лицо. Каждую эмоцию, каждый стон, каждую гримасу удовольствия. Видит, как закатываются глаза, как прикусывается губа, как раздуваются ноздри. И это заводит его еще сильнее. Он двигается быстрее, жестче, вколачиваясь в Феликса с такой силой, что тот подпрыгивает на капоте, но руки Хёнджина держат его за бедра, прижимают, не дают упасть. — Хён... Хён... — стонет Феликс, запрокидывая голову. — Смотри на меня, — приказывает Хёнджин. Феликс опускает голову и встречается с ним взглядом. Его глаза горят безумным огнем. И Феликс тонет в этом взгляде. Он тянется к Хёнджину и целует его. Они целуются в ритме движений, языки встречаются в такт толчкам, дыхание смешивается, слюна течет по подбородкам, но им всё равно. Феликс вцепляется в спину Хёнджина. Ногти впиваются в кожу, оставляя длинные красные полосы. Он царапает его от лопаток до поясницы, оставляя следы, метки, чтобы завтра Хёнджин смотрел на них в зеркало и вспоминал эту ночь. Он кусает его плечо. Сначала нежно, потом сильнее, оставляя следы зубов. Впивается в ключицу, в место над сердцем, в шею.. везде, до чего может дотянуться, пока Хёнджин вколачивается в него. Хёнджин только рычит в ответ, двигаясь еще быстрее, еще жестче. Боль смешивается с удовольствием, и от этого сносит крышу. — Да... Феликс.. да... — выдыхает он, закатывая глаза, когда слышит особенно громкий, особенно сладкий стон Феликса. — Еще... хочу слышать тебя... хочу знать, что тебе хорошо... — Хён... Хёнджин... — стонет Феликс, впиваясь зубами в его нижнюю губу, тут же зализывая укус языком. Они снова целуются. Хёнджин чувствует вкус крови. Своей, чужой, неважно. Вкус Феликса. Самый лучший вкус в мире. И внутри Феликса всё сжимается вокруг него, пульсирует, дрожит. Хёнджин чувствует каждое движение его мышц, каждое сокращение, и это подводит его к краю. — Лис... — выдыхает он в губы. — Я скоро... — Да... — выдыхает Феликс. — Со мной... пожалуйста... Рука Хёнджина снова сжимается на его члене, двигаясь в идеальном ритме с толчками. — Смотри на меня, — шепчет Хёнджин. Феликс смотрит. Чувствует, как волна нарастает, поднимается откуда-то из самой глубины, захватывает всё тело. — Хён... я... — выдыхает он. И взрывается. Оргазм накрывает его с головой. Феликс вскрикивает в поцелуй, выгибаясь дугой, прижимаясь к Хёнджину всем телом. Спина прогибается, ноги сводят судорогой, он царапает спину Хёнджина до крови, кусает его плечо, чтобы не закричать слишком громко. Хёнджин чувствует, как внутри Феликса всё сжимается вокруг его члена, пульсирует. Чувствует, как горячая сперма брызгает ему на живот, на грудь, на руку. И это становится последней каплей. Он выходит из поцелуя, запрокидывает голову и издает гортанный стон, закатывая глаза от чистого, животного наслаждения. — Феликс... — выдыхает он, кончая глубоко внутрь. Толчками, волнами, бесконечно долго. Он чувствует, как его наполняет Феликса, как тепло разливается внутри, и от этого ощущения хочется умереть и воскреснуть. Несколько минут они просто висят друг на друге. Тяжело дышат. Покрытые потом, слюной, кровью от царапин, спермой. Феликс чувствует, как внутри него пульсирует тепло Хёнджина, растекается по телу приятной истомой. Хёнджин утыкается лицом ему в шею, вдыхая запах пота, секса и чего-то родного. — Твою мать, — выдыхает наконец Феликс. Голос хриплый, сорванный, еле слышный. — Это было... охренеть. Хёнджин поднимает голову и смотрит на него. Глаза уже не бешеные, а удовлетворенные, сытые, почти нежные. Он улыбается лениво и в этой улыбке нет ни грамма насмешки. — Я же говорил, — хрипит он. — Ты мой. Он проводит пальцем по щеке Феликса, убирая прилипшую прядь волос. Касается веснушек на переносице. Смотрит так, будто видит впервые. Феликс хочет огрызнуться, сказать что-то язвительное, восстановить дистанцию. Но сил нет. Он только закатывает глаза и слабо улыбается в ответ. — Иди ты... — Я только что оттуда, — усмехается Хёнджин и Феликс смеется. Хёнджин медленно выходит из него, и они оба морщатся от потери контакта, от пустоты. Но Хёнджин тут же подхватывает Феликса под задницу, не давая упасть с капота и прижимает к себе. — Стоишь? — спрашивает он. — Нет, — честно признается Феликс. — Ноги вообще не держат. Кажется, я сейчас упаду. — Не упадешь, — уверенно говорит Хёнджин. — Я держу. Феликс утыкается лицом ему в грудь, чувствуя, как бешено колотится сердце Хёнджина. Или свое. Уже не разобрать. А где-то далеко, за мостом, снова гудит Токио.