Некромант в мастерской

      Мастерская слесарей была залита скупым светом люминесцентных ламп. Пахло металлической стружкой, машинным маслом и потом. Пятеро студентов, парни лет восемнадцати-двадцати, стояли вокруг верстака, на котором были разложены детали какого-то агрегата. Среди них выделялись Илья Прусикин — коренастый, с хитрой улыбкой, — и тощий Оливер Никелл в очках.              Посреди этого царства железа возвышался Семён Слепаков, мастер производственного обучения — мужик лет сорока пяти, с руками в масляных разводах и мелких шрамах. Лицо у него было усталое, но глаза живые, колючие.       — Значит, так, слесаря рукожопы, — начал он, беря в руки две железки. — Запоминайте раз и навсегда. Вот эту хуйню, — он показал на одну деталь, — приделываем к этой хуйне, — он показал на другую. — Не наоборот. Иначе вся эта система пойдёт по пизде, а вы вместе с ней. Понятно?       Студенты захохотали. Слепаков позволил себе кривую ухмылку, но внезапно его улыбка погасла. Он замер и прислушался. Студенты, видя это, тоже замолкли.       — Тихо, — резко поднимая палец, скомандовал мастер.       В мастерской, кроме гула вентиляции, воцарилась звенящая тишина. И тогда откуда-то из-за стеллажей с инструментом донёсся приглушённый, но чёткий скребущий звук — будто кто-то волочил что-то тяжёлое по бетонному полу. Слепаков медленно отложил деталь. Его движения стали кошачьими, осторожными. Он взял с верстака увесистый разводной ключ и прошептал:       — Кто-то здесь бродит. Не по-хорошему.       Он крался вдоль стеллажей, заглядывая в просветы. Студенты сбились в кучу; глаза их горели от страха и азарта. Звук повторился — ближе. Слепаков резко обогнул угол последнего стеллажа и замер. В дальнем углу мастерской, в тени, стояла фигура в длинном тёмном плаще с капюшоном, наглухо закрывавшим лицо. Фигура была неподвижна и безлика — словно сошла со страниц дешёвого хоррора.       — Блядь... — с сорвавшимся, хриплым шёпотом выдохнул Слепаков. — У нас некроманты!       Илья и Оливер, приглядевшись, переглянулись. На лице Ильи появилось понимание.       — О... Здрасти, — негромко сказал он.       Фигура медленно подняла руки и сбросила капюшон. Под ним оказалось усталое, интеллигентное лицо Андрея Хаята, учителя английского языка. На губах его играла лёгкая, холодная улыбка. Слепаков выдохнул и опустил ключ:       — Ёб твою мать, Андрей! Я чуть таких кирпичей не наложил! Сердце в жопу провалилось!       Хаят ответил спокойно, с той же ледяной усмешкой:       — А вы возле лаборантской кирпичи ложите.       Мастерскую взорвал громовой хохот. Слепаков яростно зашикал на студентов, и смех стих, перейдя в сдавленное хихиканье. Мастер наступил на Андрея:       — Откуда такая информация, а? У уёбища своего, Кости, выспросил? Он у тебя по всему техучилищу сплетни таскает?       Лицо Андрея на миг потеряло надменность, в глазах вспыхнуло что-то острое, личное. Но он тут же взял себя в руки.       — Все знают, — сказал он. — Это уже фольклор.       — Что ты тут забыл, книжный червь? Воздухом нашим мастерским подышать захотел?       — Я просто хотел пройтись, — спокойно ответил Хаят. — Осмотреть... производственные мощности.       — Съёбись отсюда, — резким жестом указав на дверь, прошипел Слепаков. — Нахуй. Пока я тебе по твоей гуманитарной роже этим ключом не проехался.       Андрей молча кивнул, снова натянул капюшон, повернулся и вышел — неспешно, будто прогуливался по парку. Дверь закрылась. Слепаков обернулся к студентам. Его лицо стало маской ярости и унижения. Голос его звучал низко и опасно:       — Так. Глазки на меня. Уши развесили. Ни хуя не видели, ни хуя не слышали. А теперь — не отвлекаемся. Или я вам такую производственную практику устрою, что вы эту хуйню с этой хуйней будете приделывать до самой пенсии. Взяли инструмент.       Он швырнул ключ на верстак. Звук железа по железу прозвенел, как похоронный колокол.       В обед в столовой ПТУ было шумно. Пахло дешёвым супом и жареной котлетой. За одним из столов сидели Илья, Оливер, крупный туповатый Антон и нервный Акилас с бегающим взглядом. Илья, захлёбываясь, пересказывал недавнее происшествие.       — Ну короче, когда Семён Дебилович обосрался конкретно и Андрей из тени вылез, Слепак на него как заорёт: «Ёб твою мать, Андрей, я чуть таких кирпичей не наложил!» А этот — холодный как сухожилие — ему: «А вы возле лаборантской кирпичи ложите». Блядь! Представляете? Ну и конечно: обосраться, Костю вспомнить и насрать таких кирпичей — это, блядь, мощь!       Антон тупо стучал кулаком по столу, отчего тарелки подпрыгивали. Акилас тихо аплодировал, озираясь, а потом, наклонившись к центру стола, таинственно понизил голос:       — Кстати, о Косте... Я сегодня перед первой парой в левом крыле был. Там у окна в конце коридора.       Он сделал драматическую паузу. Все наклонились ближе.       — Вижу: стоят Андрей и Костя. Очень близко. Не просто стоят. Он... он его обнимает. Костя — Андрея. И не как друзья, — Акилас показал. — Рука вот тут, на пояснице. А Костя голову отвернул и зарыл глаза. И шепчут что-то. И Андрей ему в волосы... целует.       Оливер поперхнулся компотом:       — Да ты что, блядь! Серьёзно?       — Клянусь, — глаза у Акиласа разгорались. — Я их застукал, но они в себя так погружены были, что проебали меня. Я тихо смылся. Так что пусть теперь Костя попробует отмазаться, что он к Андрею... — он смачно щёлкнул языком, — ...равнодушен.       Илья тихо, восхищённо свистнул:       — Ну, сука... Вот это поворот.       В глазах Акиласа было не просто злорадство, а тёмное, липкое удовольствие от обладания такой тайной. Он откусил кусок хлеба и медленно жевал, глядя в пространство, — уже представляя, как эту информацию можно будет использовать.