Песня мания

Фиолетовый закат лился в высокие окна литературного клуба, окрашивая парты в цвета сирени и чернил. В воздухе пахло старыми страницами, пыльцой с полевых цветов, что стояли в потрескавшейся вазе, и едва уловимым ароматом мятного чая. Королева Баунселия — добрая, заботливая, с длинными фиолетовыми волосами, уложенными мягкой волной по плечам, — сияла. Она буквально светилась изнутри, когда тянула за рукав чёрного пиджака сэра Дададу. Тот, как всегда серьёзный и непроницаемый, шёл следом, но в каждой складке его губ читалось сомнение. Фиолетовые глаза были скрыты за чёрными очками, которые он не снимал даже в помещении. Перчатки и галстук, единственные фиолетовые пятна в его образе. Галстук болтался не завязанным. — Я так рада, что ты решил вступить в наш литературный клуб! — голос Баунселии звенел, как колокольчик. — Эй! Вообще-то я ещё не решил! — буркнул Дададу, поправляя перчатку. Он окинул взглядом комнату: стеллажи с книгами, плакаты «Фестиваль поэзии через три дня!», и трёх странных личностей, которые уже уставились на него. За столом, заваленным хирургическими инструментами и томиком Бодлера, восседал Серингион. Шприц-хирург. Его коралловые волосы были заплетены в замысловатую косу, перетянутую красной нитью. Чёрные глаза смотрели с лёгким превосходством. Светло-красная рубашка была расстёгнута у ворота. — Эй! Баунселия! — голос Серингиона резанул, как скальпель. — Кого это ты привела? — Это новенький! — Баунселия сделала шаг в сторону, открывая обзор на Дададу. — Но это не точно... — тихо добавил тот, но его уже не слушали. Баунселия жестом фокусника обвела клуб: — Это Серингион, Набнаб и Джестер! Ну, а меня ты знаешь! Набнаб, синий и тихий, как сумеречное небо, поднял голову от книги в обложке из чёрной кожи. Его волосы падали на чёрные глаза. Он неуверенно, но дружелюбно кивнул. — Что читать ты любишь? — спросил он мягко, и в голосе сквозила давняя привычка бояться толпы, пересиленная желанием быть полезным. Баунселия подтолкнула Дададу локтем: — Смелее будь, не робей! — С нами интересно! — вставил Серингион, хищно улыбнувшись. Его взгляд задержался на лице гостя чуть дольше, чем следовало. — Рифмы сочиняйте и всем вслух читайте! Уж на носу фестиваль! — он развёл руками. Вдруг с подоконника спрыгнул Джестер. Шут. Разноцветный, как клоун на карнавале: фиолетовая и зелёная стороны волос спутались в вьющиеся пряди. На нём была полосатая жилетка тех же оттенков, а на лице застыла полуулыбка-полугримаса. — Вот дурацкий кексик! — фыркнул он, скрещивая руки. — Припёрла к нам людей. — Джестер, будь вежлив, — вздохнула Баунселия, но беззлобно. — Сделаем вкусняшек! — вдруг выдал Джестер, и его чёрные глаза блеснули азартом. Он уже представлял, как подсыплет в тестоподъёмный порошок вместо сахара соль. — И плакатов ящик! — добавил Набнаб, неожиданно воодушевившись. И началось. Фестиваль захватил всех. Кто-то предлагал тему любовной лирики, кто-то — хоррора. Серингион настаивал на анатомических метафорах. Джестер выкрикивал абсурдные рифмы. Набнаб тихо записывал идеи в блокнот. Даже Дададу, сам того не заметив, начал спорить о размерах стиха, поправляя очки и жестикулируя затянутой в фиолетовую перчатку рукой. В конце собрания, когда воздух пропитался творческим безумием, Серингион щёлкнул пальцами. Все замолчали. — Задание, — сказал он голосом, не терпящим возражений. — Каждый пишет стих для фестиваля. Один. Самый лучший. Мой — вне конкурса, разумеется. Когда ребята начали расходиться, собирая рюкзаки и блокноты, Серингион положил руку на плечо Дададу. Пальцы сжались чуть крепче, чем для дружеского жеста. — А ты останься. Поговорим. О литературе. Баунселия, заботливая и не желающая мешать, отошла к окну. Далеко. Почти к самому подоконнику, где закат уже почти погас, оставив только чернильную синеву и отсветы далёких фонарей. Она смотрела на своё отражение в стекле: фиолетовые волосы, чёрные глаза, светло-фиолетовое платье. Грустная. — А я домой пойду одна... — прошептала она одними губами. — Просто друзья или же нет? Знаем друг друга с самых малых лет, люблю, ах, но это мой секрет. Она не заметила, как бесшумно, как кошка, подошёл Серингион. Его коралловая коса почти коснулась её плеча. — Хей! Баунселия, с тобой всё окей? — спросил он, и в голосе сквозило притворное участие. На самом деле его чёрные глаза уже сканировали её, как аномалию. Баунселия вздрогнула, но тут же взяла себя в руки. — Прости, у меня сложный день. Серингион склонил голову набок, изучая её лицо. — Как тень бледна ты, бедняжка. В этот момент Дададу, который стоял у двери и поправлял галстук, бросил взгляд на Баунселию. Мысль в его голове пронеслась быстрая, острая: «Хочу, чтоб она была, как и прежде, радостна, весела». Он сделал шаг вперёд, чтобы подойти к ней, но кто-то из коридора окликнул его по имени — резко, требовательно. Дададу замешкался, глянул на дверь, потом на Баунселию... И вышел. Он не видел, что произошло дальше. Серингион подождал, пока шаги затихнут. Убедился, что они одни. — Смотрите, скисла прям как лимон! — сказал он, проводя пальцем по её щеке. Баунселия замерла. Что-то в его тоне изменилось. Исчезла наигранная забота. Осталась только холодная, хищная насмешка. — Но тебе не позволю виснуть, Баунселия! Он щёлкнул пальцами. Раздался звук, похожий на разрыв тонкой ткани. Глаза Баунселии расширились от ужаса — в них отразилось непонимание, боль, и... строчки. Сначала по рукам пошли зелёные глифы, потом по лицу, по волосам. Она распадалась не на плоть и кровь — на миллиарды мерцающих строк кода, на «if», «else», на бесконечные циклы, которые закрутились в воздухе и осыпались, как пепел страниц, прямо на паркет.

Лишь Серингион! Лишь Серингион!

Да, да, только Серингион!

Он стоял посреди пустой комнаты, поправил воротник рубашки и довольно улыбнулся. — Литературный клуб, — прошептал он, — теперь только для избранных.

***

Следующий день.

Дверь класса открылась. Дададу вошёл, чёткий, как монета: чёрный пиджак, брюки, очки, перчатки. Он огляделся. Всё было на своих местах. Но что-то отсутствовало. Что-то фиолетовое. Что-то звонкое. Серингион уже сидел за столом, развалившись в кресле президента. Рядом, понурившись, сидели Набнаб и Джестер. Набнаб листал «Коллекционера» Джона Фаулза, Джестер вертел в руках мангу с неестественно радостной обложкой. Серингион расплылся в приторной улыбке. — Так рад, что ты решил вступить в наш клуб! Дададу нахмурился. Слово застряло в горле, но он выдавил: — Стой! А что с Б%&н₽е#и'й? Имя вышло не именем. Набор искажённых символов, звук ломающегося диска. Джестер поднял голову, на его разноцветной чёлке играл свет. — С кем? — спросил он искренне. В его чёрных глазах не было даже тени воспоминания. Набнаб медленно, очень медленно перевернул страницу. — Тут нет таких... — сказал он ровно, безразлично. Дададу почувствовал, как холодок пробежал по спине под чёрным пиджаком. Это было неправильно. Это было как вырванная страница из книги, которую он читал всю жизнь. Но прежде чем он успел задать следующий вопрос, к нему подбежал Джестер. — Мангу обожаю, лучше и не знаю! — выпалил он, тыча ему в грудь яркой обложкой. — Там в ней крутой замес! Хочешь почитать дам? Но верни до завтра. Стой, это куда ты смотришь, нахал!? — Джестер вдруг обиженно надул губы, заметив, что Дададу не смотрит на мангу. — Время для историй! А не для манги, — тихо, но твёрдо сказал Набнаб из своего угла. — Что же там с Б%&н₽е#и'й? — снова спросил Дададу, сжимая перчатки в кулаки. Серингион, не поднимаясь, щёлкнул пальцами — и все звуки в комнате на секунду пропали. Джестер и Набнаб замерли, как статуи. — Давай лучше обо мне, — сказал Серингион, медленно подходя к Дададу. В его шагах была грация хищника, сытого, уверенного в себе. — знаю алхимию и деньгами располагаю! Только ты теперь в моей голове... — он коснулся пальцем виска Дададу. Рука Серингиона была прохладной, как металл. Дададу отшатнулся. Но в голове зазвенело.

«В моей голове»

‹В м*о#ей₽ го$%л'овzе›

Собрание пролетело как в тумане. Говорили о стихах, о рифмах, о фестивале. Дададу кивал, не слыша. Всё его существо кричало: что-то не так. Не хватало света. Когда всё закончилось, когда Джестер убежал красить плакаты, а Серингион уткнулся в свои хирургические заметки, Набнаб остался. Он сидел за соседней партой и исподлобья, через синюю чёлку, наблюдал за Дададу. Дададу стоял у окна — у того самого окна, где вчера стояла Баунселия. И смотрел в никуда. Набнаб сглотнул. Его щёки под синими прядями горели. Он пытался дышать ровно, но сердце колотилось, как загнанный зверь в клетке рёбер. — Глаз не свести, щёки горят... — прошептал он так тихо, что услышал бы только мотылёк. — Втрескался по уши я, чуть дыша! Любовь — словно лезвие ножа... Он не заметил, что Джестер уже вернулся и стоял в дверях, скрестив руки на груди. Шут всё видел. Он видел, как Набнаб смотрел на Дададу ещё днём, когда тот спорил о рифмах. Видел, как дрожали синие пальцы, перелистывающие книгу без единой мысли. Джестер подошёл к Дададу и дёрнул его за рукав. — Ой! Хочу поделиться с тобой, — сказал Джестер, сверкая чёрными глазами. — Я не видел Набнаба таким... Набнаб поднялся. Он шёл медленно, осторожно, как по льду. Подошёл вплотную. Синие волосы упали на лицо, но он не убрал их. — СпОкОйнЫм, хОть И вспОтЕвшИЙ! — выдохнул Набнаб. — Давай формальности отсечем, ты один мне мил, ненужен мне никто! Он смотрел на Дададу. А Дададу смотрел в его чёрные глаза и не понимал — почему они такие пустые? Почему в них нет того фиолетового света? — Вот бесстыдство! — раздался голос сзади. Серингион стоял, скрестив руки. Его коралловая коса свисала на плечо. — Это я не стерплю... — Он усмехнулся. Уголки губ поднялись, но в глазах — ледяная ярость. — Так что, Набнаб, друг, тебя устраню я! Дададу открыл рот, чтобы крикнуть: «Стой!» — но не успел. Щелчок. Тот же самый звук. Зелёные глифы поползли по лицу Набнаба. Синие волосы превратились в строчки «for (;;)», чёрные глаза — в переменные, полные нулей. Он улыбнулся в последний раз — удивлённо, растерянно, влюблённо — и рассыпался в воздухе, как отражение в разбитом зеркале.

Лишь Серингион! Лишь Серингион!

Да, да, только СЕРИНГИОН!

Тишина. Звенящая, плотная. Дададу оглянулся. Класс опустел. Стеллажи с книгами исчезли. Плакаты «Фестиваль» сгорели, не оставив пепла. Джестер... Джестера тоже не было. Только один стол стоял посередине пустого, бесконечного пространства, которое ещё час назад было классом. За столом сидел Серингион. Один. — Ну что ты застыл? — спросил он, и голос его эхом ушёл в пустоту. — Ты знал правду всю? Джестеру тоже не жить, и его удалю! К черту стихи! К черту кексы и чай! Он встал. Подошёл к Дададу. Теперь их разделял один шаг. — Ты будешь со мной, так и знай! — голос Серингиона стал тихим, почти ласковым. — ХЕЙ! Нам никто не помеха теперь! В глаза посмотри мне, мой свет! Серингион схватил Дададу за лицо, снимая с него очки. Под ними были фиолетовые глаза, такие какие нет никого. Прекрасное напоминание о любимой женщине. — Скажи, что ты меня любишь! — потребовал он. — С тобой мы здесь вечность проведем! Только ты и я навсегда вдвоем! И прости за то, что увидел ты. Да и это неважно, теперь будешь лишь моим! На веки! НА ВЕКИ! Он протянулся к его губам. И Дададу понял: если коснётся — станет таким же. Строчкой кода. Вечным. Бесконечным. Исчезнет. Дададу с силой оттолкнул хирурга и сделал шаг назад. Потом второй. Серингион двинулся следом, улыбаясь всё шире. — Не бойся, — шептал он. — Я же хирург. Будет не больно. И тогда Дададу вспомнил. То, что Серингион делал пальцами. Этот жест. Щелчок. Его собственные руки в фиолетовых перчатках сжались в кулак. Он поднял руку. И щёлкнул пальцами. — НЕТ! — закричал Серингион. Впервые в его голосе прозвучал не гнев — ужас. — ТЫ НЕ МОЖЕШЬ! ЭТО МОЙ МИР! Я ЗДЕСЬ ПРЕЗИДЕНТ! Но мир уже трещал по швам. По лицу Серингиона поползли глифы — не зелёные, а багровые, кривые, как неудачные швы после операции. Он распадался медленно, скуля и цепляясь за воздух.

ЛИШЬ СЕРИНГИОН!

ЛИШЬ СЕРИНГИОН!

ДА, Да, Только СЕРИНГИОН!

Л@И₽Ш% СЕ&ИНГ#ИО*!

Л@И%Ш₽ С#₽И№Г√О*]

Д&А, Д№А, ТО"Л@Ь‹О СЕ₽%Н¶ТО&!

Тьма схлопнулась. А потом — свет. Дададу стоял перед дверью класса литературного клуба. Обыкновенная дверь, обитая потрёпанным дерматином, с табличкой «Литературный клуб — заходите, не стесняйтесь». Его сердце колотилось где-то у горла. Он толкнул дверь. Внутри пахло мятным чаем и пыльными страницами. Закат за окнами снова лился фиолетовым светом. — Посмотрите, кто пришел! — раздался голос, звонкий, как колокольчик. Баунселия стояла посреди класса. Живая. Целая. Фиолетовые волосы сияли, чёрные глаза смеялись. Светло-фиолетовое платье слегка колыхалось от сквозняка. — Баунселия? — выдавил Дададу, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Ты всё ещё в клубе? — Конечно! — она удивилась. — Я же всё-таки президент! Из-за стеллажа выглянул Набнаб. Синие волосы, чёрные глаза, на щеках — лёгкий румянец, как будто он только что спорил о литературе. — Вау! Баунселия! Кто это? — спросил он, кивая на Дададу. Баунселия широко улыбнулась: — Это новенький! — Но я полагаю, что это не точно, — раздалось с подоконника. Джестер, разноцветный и вьющийся, жевал печенье и строил из себя равнодушного. Но чёрные глаза с любопытством смотрели на Дададу. Дададу выдохнул. Впервые за этот день. Впервые за эти два дня. Он улыбнулся — уголками губ, чуть-чуть, но искренне. — На этот раз всё точно, — сказал он. Набнаб пододвинул стул, сжимая в руках книгу в чёрной обложке. — Присоединишься? Я тут Джестеру моих любимых ужастиков принёс. Джестер фыркнул, покраснев до корней своих фиолетово-зелёных волос. — Э-эй, это не значит, что мне так уж нравится! Баунселия подошла ближе. Она пахла полевыми цветами. — Так что, ты пойдешь домой с кем-то после школы? Дададу посмотрел на неё. На её фиолетовые волосы, на чёрные глаза, в которых не было ни капли страха. Только забота. Только доброта. — Только с моей подругой Баунселией, — сказал он твёрдо. Закат за окном вспыхнул особенным, густым фиолетовым светом. И на секунду показалось, что воздух дрожит от невидимых строчек. Ведь наконец-то победила Баунселия.

ЛИШЬ БАУНСЕЛИЯ!

ЛИШЬ БАУНСЕЛИЯ!

ДА, ДА, ТОЛЬКО БАУНСЕЛИЯ!