Случайности

Аха не любил людей так, как их любил Акивили. Аху они часто раздражали своей недальновидностью и невозможностью отбросить рамки, в которые сами себя загоняли, и почувствовать ту свободу своих действий, какая им дана. Они называют это безумием, Аха называет это жизнью. Когда они говорят о жизни, Аха находит их жизнь существованием, лишенную элемента случайности. В чем радость, если вы ограждаете себя от случайностей? Они называют их иррациональностями, Аха называет их судьбой. Клишированные умники каждой планеты выводили Аху из себя еще сильнее: они считали себя умнее всех только из-за того, что умели складывать в уме большие числа, даже не задумываясь о том, что и он, и тот, кто остановился на «два-плюс-два» абсолютно одинаковы. А потом появились Первопроходцы. Отринувшие все и пустившиеся в неизведанное, они вызвали в Ахе восторг. Так бесстрашно шагать в неизведанную бездну, не зная, что будет ждать впереди, — действительно недоступная другим роскошь. Именно поэтому ряды Безымянных не так многочисленны, как ряды всех тех, кто посчитал два плюс два в шестнадцатой степени и счел это исключительным. А потом Аха полюбил людей. Не этих, которые грызут гранит науки, а тех, кто следовал сквозь вселенные на грохочущем сверкающем экспрессе и прокладывал пути между галактиками. Больше всех он полюбил одновременно самого человечного из них и самого от их человечности далекого. Благодаря ли, или из-за него, Аха сам привыкал быть человеком. По крайней мере на его поезде. Изначально эта затея даже близко не показалась ему веселой: мало радости в постоянном ограничении себя рамками человеческого тела, нормами морали и соответствии каким-то выдуманным незнамо кем стандартам. Подумать только, самый взбалмошный и непредсказуемый эон в десятый раз пересчитывает пальцы на своих человеческих руках, чтобы их ненароком не стало на пару-тройку больше. Добавишь лишний палец, так сразу все будут смотреть на тебя так, будто ты центр вселенной в худшем его понимании. И не то чтобы Ахе не нравилось такое сравнение — его вполне устраивало привлечение к себе внимания какими-то странными, порой из ряда вон выходящими способами. Ему нравилось, но до тех пор, пока над ухом не начинало парить очередное замечание «самого-человечного» о том, что он пугает своим видом Первопроходцев, и его самого, на самом деле, тоже. Совсем немного. Тогда Аха со страдальческим стоном приводил свой человеческий сосуд в порядок, делая это с таким видом, будто его только что лишили возможности наблюдать за тем, как… потом Аха находил неважным, чего его лишили. Главное, что вместо этого его наделили возможностью наблюдать самую нежную улыбку во всей мультивселенной. Акивили любил людей. Любил настолько, что был готов жертвовать всем, что у него есть, и отдавать это необъятное «всё» в их распоряжение. Любил настолько, что учил всему тому, что знал сам, и служил путеводной звездой. Любил настолько, что был готов жертвенно пасть во имя вечного продолжения их освоения. И Аха это знал. Когда Акивили смотрит на звезды, он думает о продолжении пути, о бесконечном будущем. Когда Акивили смотрит на звезды, радостные звезды смотрят на него в ответ миллиардами влюбленных огней. Когда Акивили смотрит на звезды, на него смотрят два отчего-то печальных, полных тоски антрацитовых глаза. Когда Акивили смотрит на звезды, Аха смотрит на него. Когда Акивили любил людей, Аха любил самого человечного из них. Когда Акивили исчез, Аха устроил самые безумные фантасмагории в галактике. Когда планета радости утонула в гостях и посетителях, Аха ждал. Когда все смеялись, Аха молчал.