....love after it rains

      Ги Хуна провожают в личный кабинет ведущего. Он был в смятении. И не понимал его истинных намерений. Он его не убьет, пока нет, не убивал и, похоже, даже мешал этому произойти. Из его идеалистических речей.... Было понятно что он глубоко погряз в своей вере в капиталистическое общество.... Лично Сон так считает. И не мог он не ощущать фрустрации от этих чувств, он ненавидит ведущего своим еством, так хочет мести за смерть своего друга, всех своих друзей, всех невинных людей в этом месте. Но и в то же время ведущий просто выглядел немного жалко в своей палкой убежденности.... Ги Хун почти уверен что он живет несчастной жизнью, его образ такой недосягаемый, пустой, лишенный какой либо идентичности за своей маской и полностью защищающей форме.       Когда двери открываются, он входит в комнату. Все так тускло дорого, а ведущий выделяется. Он есть часть дорогого антуража, и однако выделяется он своим зловещим образом. Симметричная и геометрическая маска создает монументальный эффект. Ги Хуну интересно посмотреть ему в лицо, все эти три года, ибо знает он только как звучит его голос. Некомфортно интимно, для него. Искаженный голос говорит.       — Садитесь, господин Сон.       И он садится, на менее удобный стул, чем у ведущего. У него даже не стул, у него кресло.... Он думает, что это очень показательно. Очень ярко показывает, кто занимает какие позиции, даже без  особого выбора. Сон сжимает ткань подола своей верхней одежды, конечно, нервничая, это один из редких моментов за все три последних мученических года когда он разговаривает напрямую с ведущим. И все эти редкие моменты он чувствует разгорающуюся злость внутри и гадость, ему больно вспоминать о реках крови, на которые он даже уже и внимания не обращал, потому что бежал к финишу чтобы выжить, и о страданиях друзей, о их усталых лицах. Все уже мертвы давно, а он забыть не может. Его это очень гложет.       — Что вы от меня хотите? — он выпаливает злобно сквозь зубы, но тихо, по другому не может, ему так больно.       Сквозь искажающую голос маску слышен деформированный, а от того шероховатый в своем роде вздох, и Сону так интересно что он сейчас думает. Не совсем то, о чем он должен интересоваться на грани смерти, он думает.       — У меня к вам предложение, — голос такой монотонный, это почти освежает. Наверное. Ведущий кладет кинжал на середину стола, ближе к Сону.       И Ги Хун пялит на него, закипая. Он сразу воспринял это как очень мерзкую иронию над его верой в человечество, и собственную человечность. Наверное, ведущий хочет чтобы он взял этот кинжал, и зарубил клином всех спящих игроков от отчаяния, чтобы потом смеяться ему в лицо и говорить о его потерянной человечности. Или он хочет чтобы Сон взял кинжал и воткнул лезвие ему между глаз, чтобы маска наконец-то спала. Он сжимает кулаки, поджимая губы, почти уверенный что ведущий слышит как он тяжело дышит от злости.       — Что вы хотите чтобы я с этим делал, — говорит он ещё тише, но явно более злобно.       — Убейте этих свиней.       Ему было противно это слышать, он не может проглотить эти слова. И, кажется, отвращение стало сильнее в несколько раз, потому что если до этого ведущий оскорблял Сона, то теперь он оскорбляет этих людей. Ги Хуну кажутся эти слова заразными и грязными, и он не хочет больше слышать что-то подобное. Сдержанно стискивая зубы, поднимая брови в легком недоверии, потому что он опешил от грубости слов, цедит сквозь зубы.       — Нет.       — Почему нет, господин Сон. Они убили ваших друзей, они убьют вашего маленького ребенка, и вас в том числе. Они ужасно жадны, вы не видите? Сон? — В голосе ведущего было чуть больше эмоций, чем прежде. Маска почти скрывала это.       — Закрой рот, — не выдерживает Ги Хун, выплевывая накапливающийся яд, которого накопилось за три года очень немало, даже чуть привстав от страсти ситуации, — ты хуже в двадцать раз, и не имеешь права говорить что либо о ком либо в этих играх. Ты не имеешь права говорить вообще.       Ему не легчает даже когда он извергает эти слова ведущему в лицо, боли так много, а он так мал, ведущий лишь сыпет соль на рану размером. Во всего него полностью. Его мозг исполосан. А ведущий выдерживает паузу, чтобы произнести слова так же монотонно, как и пару минут до.       — Успокойтесь, игрок четыреста пятьдесят шесть. Я хочу вам помочь. Вам может не нравится как я это делаю, но я считаю это правильным.       Ги Хун разочарованно опускает голову.       — Вы до сих пор верите в людей?       Сон скрипит зубами, впиваясь ногтями в плоть ладоней, его медленно охватывает в своем роде томная усталость, но в этом контексте это не приятно. Он очень устал от этого всего и от ведущего самого. Так устал что ему не хочется что-то уже и доказывать.       — Я хочу увидеть твое лицо перед своей возможной смертью.       И ведущий мешкается, не спеша ни снимать маску, ни отвечать, только смотрит на Ги Хуна. И паузу он делает долгую, впервые за встречу двигаясь, сжимая край бортика кресла рукой в перчатке. Наверное, он должен исполнить предсмертное желание, с большей вероятностью Сон умрет. А если Сон выживет, ведущий его не отпустит. Нет смысла его отпускать.       Медленно снимая капюшон, и затем щелкая застежкой за затылке, он обнажает свое лицо. Ги Хун не может не пялиться. Он выглядит так же устало, как и его друзья в своем предсмертии. Так же устало как если бы он, Ги Хун, в нынешнем состоянии, пожил бы ещё пару лет, привыкнув и расслабив вечно напряженные мышцы лица. Это место убивает людей во всех смыслах, думает Сон, глядя на лицо фронтмена пристально и задумчиво, но не совсем остыв.       — Ты жалок, — за что корит себя Ги Хун, подозревая, что, возможно, этот человек прожил то же самое, что и он сам. Слова выдались мягче, чем задумывалось изначально.       — Не говорите так, Сон.       Голос безымянного ведущего оказался гораздо мягче, чем Ги Хун себе помнит, может быть, это особенность моментов. Тогда он говорил что-то про лошадей на скачках. Он прокручивал это много раз перед сном, снами, но помнил только частями. Сон боялся забыть. А теперь они говорят о чем. Ги Хун думает, о заботе. Он принес ему нож, животное, заботясь о нем. Странно, чаще всего ведущий просто корил его за все что он сделал, за все что он думал. И считал. И корит сейчас, только заботливо. Ги Хун все ещё считает его животным, больным.        И выглядит он грустно, как-то сентиментально даже. Он бы вспомнил несколько незнакомых отчаянных лиц среди игроков, похожих на его. Ему бы хотелось знать все о ведущем, он не думает, однако, что это уместный момент.       — Ты слишком мягко выглядишь для кого-то, кто ежегодно убивает сотни людей, — он возмущенно, немного в недоверии хмыкая, говорит и медленно отводит взгляд.       Ведущий мнет маску только, глядя вниз.       — Возьмите нож, господин Сон.       Ги Хун медлит, думая. А затем берет его, сжимая в руке. Наверное, логичнее было бы зарезать ведущего прямо сейчас, но сейчас он   совсем об этом забыл. Он молча смотрит на него, хмуря брови. Ведущий задается вопросом, каким образом он постоянно держит лицо нахмуренным и напряженным. Говорит тише.       — Ваша импульсивность вас убьет, а я хочу вам наилучшего.       Сон немного волнуется от этого предложения. Но прыскает коротко смехом от второй части. Невозможно желать человеку лучшего, заставляя убивать, Сон думает. А как он сказал о его импульсивности, это его и волнует. Он не может быть не импульсивным после стольких лет страданий. Но не может не чувствовать что именно эта черта ему и мешает.       — Как мне не быть импульсивным после всего того, что я пережил?       Немного пустодумно отвечает Сон, уже не злясь, а чувствуя усталое раздражение и легкую грусть. Злость прошла, а ему все ещё тяжело. Значит, теперь грустно. Ведущий вздыхает неудобно. Слова, кажется, застряли в горле, но произнести он их смог.       — ...Тоже правы.       Сон морщится, когда разговор стал таким мягким. Они же не друзья. Завтра этот человек будет убивать людей, и если понадобится, убьет и его. Не своими руками, но ставя их в ситуацию, из которой нельзя просто выбраться. Они же не куколки и не игрушки. А ведущий их видит таковыми. Ги Хун парирует, глядя на него более агрессивно.       — Что значит ты хочешь мне наилучшего? Если бы хотел, закончил бы игры.       — Я не могу, господин Сон. ВИП персоны мне этого. Не простят.       Ги Хун поднимает брови, быстро моргая. Как он мог забыть. Он тут же растерянно и нервно говорит.       — Разве ты не можешь, там, сообщить им о ложной угрозе? Или.... — Ведущий его мягко перебивает.       — Господин Сон, мне от этого никакой выгоды нет. Мне не куда идти, моя семья, наверное, от меня уже отреклась, — он не продолжил, не усугубляя свое уже некуда дискомфортное состояние. Он хотел добавить ", моя жена и ребенок мертвы, а руки по локти в крови." Наверное, чем меньше знает Ги Хун, тем безопаснее. Со стороны ведущий выглядит явно напряженно и неудобно.       Ги Хун разочарованно вздыхает, опуская голову, да, конечно, у него тоже есть причины оставаться в этом месте. Как и у Ги Хуна в том, чтобы быть импульсивным. Это делает ситуацию яснее, но так в разы сложнее для раздумий. Может быть, если бы было больше времени, он бы смог что-то придумать? Времени нет, завтра финальная игра, а он может умереть в любой момент. Однако он не сдается, предлагая больше.       — Почему не куда идти? Почему бы не найти психотерапевта? Уехать в Норвегию и сдаться? Или найти кого-нибудь кто тебе поможет и не сдаст тебя полиции, среди своих? Или их нет? Нет, правда? Потому что эта система не рассчитана на любовь и заботу. И на настоящее улучшение в долгосрочной перспективе не рассчитана тоже. Понимаешь? Уходи как сможешь.       Он выплевывал слова к концу монолога, не совсем из злости, скорее от отчаяния. Ему хочется донести ведущему что то, что он считает, не правильно и не работает. Он не может смотреть ему в лицо и видеть то, что видел три года назад. И сейчас, в общем. Ничего не меняется. Ин Хо только может сказать.       — ......Я подумаю.       И видно очень ясно что он растерян и хочет остаться наедине с мыслями. Руки сжимают подлокотники, колено беззвучно подрагивает. Он, кажется, и не думает о том чтобы скрыть нервозность. Наверное, ему нравится насколько интимны эти разговоры и жесты тела, он думает. И едва заметно качает головой. Не то о чем он должен думать.......Сейчас.       Сон глубоко вздыхает, сжимая в руке кинжал, медленно вставая. Ни разу за разговор не подумав о том чтобы его убить.       — Скажи мне свое имя.       Ин Хо не может не задуматься над тем, стоит ли рассказывать ему больше, чем он знает уже. Но говорит мягко.       — Хван Ин Хо.       Он слышал "Хван ___ Хо" ранее. И хмурит брови. Джун Хо умалчивал о том, что его брат есть фронтмен. В другой момент он бы волновался об этом больше, чем сейчас.       — Бог с тобой, Ин Хо.       Его тоном это звучало более как одушевляющая фраза. Потому что тут можно только одушевлять и поддерживать, на самом-то деле.       Сон Ги Хун разворачивается, уходя. И уходит насовсем, а Ин Хо не говорит ни слова. Он думает сейчас, ему нужно что-то покрепче. А может не надо. У него всего одна почка.       .....он же не хочет умереть.