Акт добровольного повиновения

❝ Одиночество вдвоём — добровольный ад. ❞

Дворцовые коридоры сохраняли тишину. Давным-давно уже горят фонари, а стража патрулирует узкие улочки. Глубокий вечер за окнами. Тишину разбивает на осколки спешный шаг и стук каблуков. Давно уж с подкорки разума исчез страх быть пойманным в одном из коридоров, да избитым до крови и ссадин. Раньше побои расцветали узорами на теле, показатель «воспитания» и «дисциплины». Служанки только и успевали, что застирывать белые блузы от крови и обрабатывать раны одаренного ребенка, что остался сиротой при тогда ещё живой матери.       Минувшие годы перекроили эту бесконечную партию: роли сместились, и власть незаметно перетекла в чужие руки. Теперь жизни мешают только завистники и те, кто был когда-то обижен судьбой, кто страх собственный в злость превращает. Они никогда не говорят вслух, но их молчание, правда, громче, чем могли бы они говорить вслух. По глазам видно, по тому как колеблется их поганая душа на фотоснимках.       Марсель скрывается за очередным поворотом коридора. Быть юным дарованием, которое омрачено репутацией родного родителя, — тяжело. Тяжелее лишь нести ношу «омеги», которая приравнивается к товару. Пусть это и гасло за стеной его магического потенциала (когда тёмная магия смогла остановить наследника дома Пэксли на совместной тренировке), это было весьма весело и… Тогда это привлекло столько похвалы, отчего зубрежка и практика стали еще чаще.       Об этом забыли; избегать собственного «Я» стало привычкой. Ведь так безопаснее, но рано или поздно такие вещи всплывают снова. Благо инцидент был замят, и нужный человек рядом был. Кто бы мог подумать, что тогда все не выйдет из-под контроля? Его спрячут под плащ и покажут секрет невероятной скрытности, уведут прочь и тут же исчезнут, так и не подняв эту тему позже.       Марсель отпирает изящно украшенные двери и тут же их запирает, вовсе не обращая внимания на то, что и заперто не было. Двери — не более чем мнимая безопасность. Магия, сияющая ярким синим цветом, окутывает створки, и только после этого с лица спадает маска аристократической выдержки. Усталость падает на плечи. Тишина непривычно обволакивает все естество. Конечно, ведь Клемар выгнал его из мастерской… Выгнал ли? Может, совсем немного повздорили, но с кем не бывает? Будто вы сами с собой не ссорились никогда.       Тяжелый вздох — и жар накатывает с такой силой, что едва ли даёт устоять на ногах. Боль сковывает плечи и спину. Каждый раз одно и то же, каждый раз природа заставляет «опускаться», по мнению других. Марсель смирился, это тоже часть него, принял участь и научился с ней жить. У него было много привилегий и возможностей, поэтому он все ещё не сослан кому-то в «невесты» на севера.       Изящной рукой поднять стакан с водой с тумбы и выдохнуть; спина неестественно выпрямляется через боль и хруст. Секунда, вторая, резкое движение — и стакан летит в сторону. Чужое дыхание сбилось и выдало себя; узнать, кто это, не составило труда. Вот что-что, а сдерживать сладость запаха всегда было сильной стороной младшего, да и выпустить агрессивные феромоны было легче и безопаснее. Отпугнуть, выпроводить… но тут это не сработает. Эймон абсолютно игнорировал природные флаги, и это не удавалось объяснению в складом уме фотографа.       Не выйдет держаться долго: месяц был отвратительно тяжелым и изматывающим. Ни сна, ни покоя, ни какого-то равновесия. Он устал держать лицо и быть сильным, да и работать устал, просто «устал». — Уходи, — Марсель держит спину, морщит нос недовольно. Задыхается в моменте, когда пытается сделать вдох. Его собственная магия, запечатавшая дверь, теперь превратила комнату в герметичную ловушку, где концентрация естества зашкаливает.       Тишина в комнате становится излишне вязкой. Эймон не шевелится, идеально вписанный в полумрак чужих покоев. Капли воды с мокрого плаща беззвучно разбиваются о дорогой паркет, отсчитывая секунды, за которые рушится многолетняя дистанция. — Уходи, Эймон, — повторяет Марсель, и его голос, обычно стальной и холодный, как лезвие палача, теперь дает трещину. Когда начинает першить в горле, голос держать крайне сложно.       Движения Эймона выверены, спокойны, в них нет суеты. Он сам попался в капкан и не смог уйти незамеченным; плащ спадает с плеч магической пылью. Мужчина делает шаг вперед, заполняя пространство собственной силой и спокойствием, подавляя бушующую магию Марселя. Наследник прекрасно знает, что седые пряди в копне ярко-синих волос — это признак нестабильности. Один неверный шаг, и сам он окажется в путах чужой тёмной магии; были инциденты, когда она заставляла и его замирать замертво. Хотя Клемар был той еще головной болью, но таким искренним и по-детски наивно обиженным. — Ты запер дверь, Марсель, — голос его звучит низко, с едва уловимой хрипотцой, которую он больше не считает нужным скрывать. — Ты так старался скрыться, что сам лишил меня возможности уйти.       Старший сокращает расстояние. Запах омеги — обычно скрытый за слоями благовоний и подавителей — теперь бьет в лицо. Как и тогда, но хлеще: в прошлый раз все перебивал страх и зашкаливающий адреналин… Это не просто сладость. Это аромат изнеможения, терпкости и отчаяния; в нем читалось слишком много лишних нот. — Я слишком долго делал вид, что не замечаю, как самый преданный человек медленно сгорает изнутри.       Марсель чувствует, как его колени предательски подкашиваются. Воспитание велит стоять до конца, но тело… Сущность уже сдалась. Когда тяжелая и горячая ладонь ложится на затылок, запутываясь в синих спутанных прядях, Марсель издает тихий, надломленный звук — скорее испуг, чем протест. — Прости, — в этом слове нет раскаяния. Только признание неизбежности. Герцог рывком притягивает его к себе, заставляя уткнуться лицом в изгиб шеи. Аристократическая выправка летит к черту, когда он вдыхает чужой запах полной грудью, окончательно принимая ответственность за то, что произойдет дальше.       Рука на затылке сжимается сильнее, лишая последней надежды на сопротивление. Марсель дернулся, рефлекторно пытаясь оттолкнуть Эймона, но его пальцы лишь бессильно смяли дорогую ткань камзола. Магия, обычно послушная и острая, сейчас превратилась в тяжелый кисель, который только сильнее придавливал к полу.       Марсель терялся в чужом запахе, в нем был и страх и надежда, и ноты того, что давно скрывают. Дворовая сырость сливалась с нотами цветов полевых, не давая понять до конца всю суть. Но тело так тянулось, внутри так спокойно стало. Фотограф будто ощутил себя в невесомости неясной.       Герцог не двигался, давая Марселю возможность осознать его присутствие, привыкнуть к тяжелому запаху, который теперь беспрепятственно заполнял комнату. Он видел, как дрожат плечи мага, как тот отчаянно пытается удержать лицо, даже когда тело предательски подводит. — Я не уйду, Марсель, — тихо произнес Эймон. Его голос был ровным, обволакивающим, как дорогой бархат. — Слишком долго нес этот груз один. Отдай его мне. Хотя бы на эту ночь.       Марсель всхлипнул — этот звук был похож треск утреннего льда под ногами. Его искусанные и заветренные в кровь губы, накрыли поцелуем просто касанием. Нежным и терпким одновременно, будто бутоны только распустившихся роз преподносят к лицу. Ладонь на затылке расслабляется, но продолжает держать чужую голову.       Тёплый, влажный язык скользнул по губам, осторожно, словно с неким сомнением, но всё же с силой, от которой веет желанием. Это было обжигающе на грани неприятности, но столь желанно в моменте. Но в этом было какое-то заземление, резкое напоминание о том, что он существует, его тело горячо нуждается в человеке пред ним. Марсель приоткрыл губы — ненамного, почти незаметно, как будто лишь небольшая уступка. Наследник не торопился, давал возможность прекратить, если фотограф его ударит или душу саму заставит замереть запретным кадром.       Только дыхание становилось всё более рванным, а пальцы сильнее сжимали ткань рукава, будто это единственное, что удерживало Марселя от падения куда-то ниже, глубже, туда, где уже не останется ни мыслей, ни оправданий, а может и здравого смысла, или того уж хуже.       Поцелуй становился плотнее, ощутимее — он был нежным, но при этом таким настойчивым, что от него нет возможности отвернуться. Марсель в какой-то момент уже и сам не понял, где заканчивалась его осторожность и когда началось настоящее желание — та тонкая грань между ними растаяла так же легко, как и все его прежнее сопротивление.       Когда Эймон начал осторожно расстёгивать пуговицы жилета, холодные руки скользнули по небольшим кускам оголенной кожи. Ворох одежд, у которой слоёв до невозможности и неприличия много. Заклепки щелкали, будто они тоже часть ритуала некого. Глаза его красиво светились в полутьме комнаты.       Все вокруг — сплошное грехопадение, чужая медлительность, некая аккуратность превращает всё в сплошное святое действо будто. Марсель не может отделаться от ощущения, что всё здесь лишь сплошное буйство его опухшего разума и помешанности на Герцоге.       Каждое касание было вопросом, заданным без слов, и отвечали на них прерывистыми вздохами, едва уловимыми движениями. Тело предавало быстрее, чем разум успевал обработать окружающую обстановку; это для мага его уровня — позор и явный флажок усталости. Всё это — не более чем биология, убеждал он себя, цепляясь за эту мысль, как за последнюю опору. Инстинкты. Реакции. Ничего больше. Либо фантазия.       Рубашка аккуратно укладывается к пиджаку, на теле лишь остатки бинтов от недавних ранений. Аристократская кожа только по слухам чиста была. У Марселя тело холст, на котором было множество историй и столько же боли. Множество лет воспитания и дисциплины, множество стычек и драк, тренировок изматывающих тело до предела, позорные побеги и много чего еще. Пальцы скользят по открывшимся видам, проводят нежно по шрамам, не трогая вовсе свежих ран. У каждого из них был свой путь, которому было суждено сойтись, как «наследника» и верной «правой руки».       Эймон мягко усадил его на край постели. Движение было уверенным, но всё ещё осторожным — как будто он имел дело с чем-то хрупким, что могло рассыпаться от лишнего нажима. А затем опустился перед ним на колено. Этот жест был почти болезненным, неприятным, неправильным вовсе… Слишком личным. Марсель невольно втянул воздух, ощущая, как внутри что-то сжимается ещё сильнее, как напряжение достигает той грани, когда терпеть невозможно. — Смотри на меня, — попросил Эймон.       Марсель открыл глаза. В них была такая бездонная усталость и самоненависть, что у герцога на мгновение проснулось нечто иное внутри. Он протянул руку и аккуратно убрал седую прядь с лица. Наклонился ближе. Губы скользили над кожей, опаляя дыханием шею и ключицы. Уловить изменения запаха, или ухудшить всё и вдохнуть еще больше феромонов, потерять голову. Поцелуй задержался у основания шеи, не позволяя себе лишнего, скользнул на ключицы, где уже кожу бледную подцепил клыками.       Спускаясь ниже, губы больше скользили изредка останавливаясь, чтоб оставить едва заметные следы. У него нет цели пометить (пока), сделать своим, уж что, а «присваивать себе», тут вовсе не требовалось. Подмечал каждую реакцию, как фотограф сжимает его волосы. Иногда эти поцелуи были просто давлением губ, касание от которого по телу расходятся мурашки. Простыни под ними тихо шуршали при каждом движении — этот звук вплетался в тишину, делая её ещё более «шумной», почти осязаемой. Марсель ощущал их под пальцами, под ладонью — смятые, тёплые, как якорь и проводник в реальность.       Запахи смешивались — ткань, кожа, что-то тёплое, живое, слишком близкое. Марсель не хотел вдыхать глубже, но всё равно делал это, короткими, неровными вдохами, словно пытаясь удержать себя в узде. Искал маяки и пытался не отводить взгляда от того, кто так по хозяйски с ним обращался. Он уверен, что он практически сравним с алыми знамёнами, которые висели в коридорах.       Когда губы Эймона после небольшой «передышки» снова коснулись его кожи нежной, между бёдер. Следом влажный язык скользит выше. Марсель вздрогнул сильнее, почти резко, и на мгновение напрягся. Следом идёт укус, который выбивает стон с чужих уст. Бедро под ладонью напрягается, но пальцы лишь сильнее сжимают кожу и он прислоняется щекой, улыбаясь слегка. Язык скользит по свежему укусу и делает еще один укус на другом бедре. Марсель прикусывает горящие губы.       Уже давно утрачена грань, тихий смешок слетает с губ, когда Эймон видит чужие глаза, что будто уже не могут терпеть. Заигрался ли наследник? Не особо. Стянуть последний барьер в виде нижнего белья и следом, он чувствует как смущенный Марсель сжимает и пытается оттянуть от себя того. Только это не останавливает от того, чтоб провести суховатой ладонью по полу вставшему члену, тут же обхватывая и ритмично рукой зациклить движение. Наблюдая, как бёдра вздрагивают и следом по всему телу проходит нехилая волна эйфории. — Марсель, глаза, — напоминает невзначай Эймон. — Хоро… шо, — на выдохе произносит Марсель, что едва ли говорить может, правда, он не ожидал, что чужое лицо будет, настолько близко.

***

Герцог действовал с пугающей аккуратностью. Прекрасно знал куда нужно нажать, чтоб с губ сорвался вздох или стон. Где укусить, чтоб никто не увидел и сколько синяков от чужих зубов Марсель ещё вытерпит, без ловли за волосы и попытки оттянуть, как собаку от себя. Смешок слетает с губ, опаляя горячим воздухом бок фотографа после очередного укуса до крови. Эймон притягивает к себе за ноги уже практически теряя нить происходящего. Марсель инстинктивно сжал бедра, сильные ладони мягко развели их в стороны, фиксируя коленями. Проникновение было медленным, почти мучительным в своей медлительности и нерешительности будто. Только это тонко выверенная игра на чужом теле, которое и так было в его власти. Чувство собственности и заботы о Марселе, не как о ценном ресурсе, а как человеке, что так и не предал, что пусть и идёт совсем иным путём, а всегда рядом и молчит. Ладонь аккуратно ложится на щеку чужую, оглаживает большим пальцем. — Дыши, Марсель, — мягкий и напоминавший тон, что сейчас уж реально всё.       Эймон давал Марселю время принять каждый сантиметр себя. Выждать время пока бедра сами не толкнуться немного, грудная клетка подымится немного совсем… Марсель вскрикнул, когда вошли до самого основания. Это было чувство абсолютного заполнения. Мышцы напряглись на мгновенье, но практически сразу расслабились неспособные зацепиться полноценно из-за обилия смазки.       Толчки начались медленно. Эймон двигался вдумчиво, каждым движением выбивая из фотографа остатки его выдержки. Пытаясь поймать столь суетливый изумрудный взгляд, он слегка склонил голову ближе к груди чужой и смог поймать. Улыбка касается губ, он поднимает голову и уводит снова палача в поцелуй. С каждым ударом внутри разгорался пожар, который он больше не хотел тушить. Он перестал бороться. Он начал подаваться навстречу, ловя ритм, ища того самого пика, который обещал забвение, конец…       Темп ускорялся слишком медленно — это не просто секс под кучей феромонов, а акт полного доверия и нарушения правил, которые вбивали в голову годами. В каждой светлой семье есть грязный и тайный секрет. Сейчас никто из них не подумает о том, что будет дальше. Все мысли далеко не о том, что будет завтра, а в моменте. Глубокий поцелуй кончился тем, что Марсель без зазрения совести укусил за губу и снова притянул Наследника, закинув руки на плечи и зарывшись пальцами в белокурые волосы.       Есть вещи, которые не стоит фотографировать. Марсель сейчас мог бы поймать чудесный кадр открытия души чужой и своей. Это стоит оставить в собственных воспоминаниях, а не в куче магических фотоплёнок. Поймать губы, провести языком и тут же увлечь Эймона в новый вихрь эмоций. Ногтями царапать затылок и плечи, когда происходит слишком сильный толчок. Только воздух в лёгких кончается рано или поздно, но даже после поцелуя не лучше.       Темп стал набирать обороты быстрее, пропала медлительность излишняя. Каждый толчок выбивал воздух из лёгких. Вокруг слишком жарко, Эймона слишком много, его руки везде, губы выцеловывают шею, ровно по швам высокого воротника, не позволяя внутреннему желанию прокусить кожу и оставить за собой право собственности.       Эймон чувствовал, как Марсель близок — его тело вибрировало от напряжения, а запах стал настолько густым, что кружилась голова. Когда он почувствовал, что у основания начинает раздуваться узел, он не стал отстраняться. Напротив, вошел так глубоко, как только мог, и замер. И впервые разорвал зрительный контакт именно он.       Марсель широко распахнул глаза. Ощущение расширения внутри было шокирующим. Это было больно и приятно одновременно, отвратительно грязно и правильно для тела. Жар внутри разливался быстро. В момент с губ сорвался скулёж. Слишком много всего, он и сам успел прийти к разрядке, только это ушло на второй план, заполняя излишнюю чувствительность. Узел намертво запер их друг в друге.       Они замерли в тишине. Марсель содрогался в мелкой лихорадке. Эймон накрыл его своим телом, тяжело дыша в изгиб шеи. Чувствовал, как бешено бьется сердце Марселя под его ладонью.

***

      Уже стихло дыхание и жар возбуждения спал, теперь вернулась ясность в разум, и некоторое осознание, сквозь пелену усталости. Тревога медленно подкрадывается к постели, слишком много всего и за раз… Что будет дальше? А есть ли смысл об этом думать вообще? А вдруг все кончится её совсем отлично? Марсель уткнулся лицом куда-то промеж подушек. — Прости, — где-то сквозь смятые простыни, на выдохе слетело с губ у двоих. Каждый виноват в равной степени в этой ситуации и что хуже, каждый не будет раскаиваться.       Эймон не ответил словами. Он просто крепче притянул к себе, укрывая их тяжелым пледом, и остался рядом, давая понять: сегодня ночью больше не стоит думать о чем-то. Нужно немного побыть только любимым человеком, которому позволили наконец-то отдохнуть.