plum blossom

В воздухе скопилась пыль равнин, что осеклись холмами в отдалении. Двинувшись вперед, генерал Ким медленно перешагивает через вереницы обезображенных трупов — его товарищей или тех, кто воевал по другую сторону, провозгласив себя врагом. Снятый с головы шлем покоится в руках, дав волю разметавшимся по плечам вороным волосам, что спускаются ниже, вплетаясь в броню, напоминающую чешую. Запекшаяся кровь обжигает мозолистые пальцы и испачканное, но все еще безупречное и вместе с тем оттененное тяжестью ответственности, а потому строгое лицо. Тэхен не знает точно, кому принадлежат эти алые разводы на его коже: тем, кого он сразил насмерть, безжалостно вонзив сталь в чужое сердце, или же ему самому, давно потерявшему былой вкус к жизни. — Генерал! — окрик бегущего воина нагоняет в спину. — Генерал, мы победили, слышите? Еще совсем юноша с улыбкой останавливается подле альфы, тяжело выдыхая. Даже кровоточащая рана, протянувшаяся по оголившемуся из-за разрезанной ткани предплечью, не останавливает его от безудержной радости. — Конечно, слышу, — Тэхен спокойно взирает на знойное, ослепительно бьющее в глаза солнце. — Разве можно пропустить мимо ушей твои крики, если они раздаются прямо на месте, где молчат все мертвые? Округлив рот, юноша замолкает и, оглянувшись по сторонам, впервые по-настоящему отчетливо замечает изорванные битвой куски их имперского флага, абсолютную тишину, установившуюся в округе, и фигуры лицом лежащих на земле мужчин, в очертаниях которых он узнает своих знакомых. — Я… — он запинается, принявшись беспорядочно заикаться. — Это… В голосе слышен проступающий плач. Тихо вздохнув, Тэхен оборачивается к нему и по-отечески ласково треплет мальчишку по волосам. — Мы победили, — мягко говорит он. — Вот она, цена триумфа. Запомни ее на тот случай, когда очередной сопляк будет зарываться, считая, что титул делает его выше тебя, наяву увидевшего боль и смерть. — Но мы же… — юноша поднимает на него боязливый взгляд. — Мы же боролись за правое дело… — И оно требует страшной и непомерной честности, которая не всегда бывает нравственно верной. Вместе они молчаливо взирают на столпы дыма, валящего со всех четырех сторон света. Неподалеку доносятся редкие окрики воинов, только приходящих в себя после битвы, стоны раненых и ржание измученных лошадей. Впереди предстоит долгий путь обратно на родные земли, и неизвестно, кто сдастся первым: зверь или человек. — Я обещаю, что запомню этот урок, — тихо, но твердо говорит юноша. Тэхен тихо усмехается, снисходительно на него взирая: — Кто сказал тебе, что я чему-то тебя учил? Меняйся, только когда поймешь свои ошибки, а не когда на них укажут тебе другие. Нет на свете человека, способного предугадать верный для тебя путь в жизни. Мальчишка кивает, становясь серьезным, но все еще напоминает генералу неоперившегося птенца. — Вы мыслите совсем иначе, чем другие. Я бы хотел стать похожим на вас. Тэхен слабо улыбается и вдруг говорит: — Знаешь, а ты ведь сильно напоминаешь мне одного человека. Не характером, нет. Скорее, невинной добротой и стремлением стать лучше, чем вы уже есть. Юноша с любопытством подается вперед. — Этот человек вам близок? — Он дорог моему сердцу. Воин мечтательно вздыхает: — А он вас тоже младше? Наверняка, вы печетесь о нем так же, как сейчас обо мне — неугомонном и бестолковом… — Вовсе ты не такой. А тот человек… — Тэхен уводит взгляд, внезапно ставший горьким, — он старше даже меня, что уж говорить о тебе. — Но вы тоже молоды. Вам всего двадцать три. — Поверь, переживи ты то же, что и я, то принимал бы себя за старика. Видя настроение мужчины, юный альфа замолкает, предпочтя стать тише, чем сам отсутствующий на равнине ветер, испугавшийся смерти, лишь бы иметь возможность остаться рядом, больше узнав о человеке, ставшем самым молодым генералом за всю историю империи, чей путь часто сравнивают с ярчайшей звездой, а нрав — с холодом точно пронзающего оружия. Только никто не знает, что мысли Ким Тэхена, пугавшего большую часть императорского двора, даже в эту секунду, на поле боя, всегда неизменно возвращались лишь к одному человеку, чей взгляд больших черных глаз помогал оставаться в сознании, когда его наспех сшивали, и убивал, когда встречался молодому генералу вживую, а не во снах.

***

Смененные в лагере одежды к моменту въезда в столицу успели запылиться, однако Тэхен, осознавая совершаемое им пересечение негласной черты, позволяет себе явиться к императорскому двору, как есть, — уставшим с дороги, окрыленным возвращением на знакомые земли и пронизанным ненавистью к войне. Лестница к залу, в котором император проводил ежедневные совещания, абсолютна пуста. Поднимаясь по ступеням, Тэхен ощущает усталое напряжение в мышцах, что оседает под гнетом еще моложавого тела. Массивные двери, устремляющиеся в само Небо, всегда наблюдающее за ними, распахиваются вслед его легкому шагу. Ступив в наполовину темный зал, резко контрастирующий с залитым в лучах солнца двором, Тэхен приближается к трону и встает на колени, дважды касаясь лбом пола. — Встань, генерал. Медленно выпрямившись, Тэхен с улыбкой принимает недозволительное прикосновение молодого императора, сошедшего с трона, чтобы помочь ему подняться. Оправленный чужими руками воротник ханбока шелестит под ухом. — Процветания и долгих лет жизни, Ваше Величество. Мужчина прищуривается хитро: — Что, даже не назовешь меня по имени? Тэхен невозмутимо вскидывает брови: — Разве может недостойный генерал проявить такое неуважение к императору? Громкий смех разливается по залу, отдаваясь в громоздкие расписные колонны. — Да ладно тебе. Мы в свое время одну воду, пищу и место для ночлега на войне делили. И это я уже не говорю про то, как порой мы и нужду вместе справляли. Покачав головой на чужую откровенность, Тэхен не сдерживает ответного теплого выражения на лице и отвечает на объятия императора, стиснувшего генерала так крепко, словно он силится либо выжечь ребра, либо окончательно убедиться в том, что его дорогой друг вернулся живым и невредимым. — Любишь ты вынуждать меня каждый раз ходить по краю, Хосок. Панибратство ни разу не доводило до добра. — После того, как ты раз за разом защищаешь наши земли от посягающих на них варваров, тебе можно хоть клинок приставить к моей шее — никто не посмеет лишить страну столь преданного человека. Тэхен слабо усмехается. — Надеюсь, в присутствии чиновников ты говоришь менее глупые вещи. Хосок беззаботно отмахивается, отчего ярко-желтые рукава его одеяний взметаются вверх, пока на красивом лице мелькают морщинки, собравшиеся у самых глаз из-за широкой улыбки. — Скажи это снобам, зовущим себя моими разумом и голосом. Юнги каждый день приходится удерживать меня от того, чтобы совсем перестать посещать двор. Услышав имя возлюбленного императора, Тэхен стихает. — Как он там? Хосок продолжает улыбаться, но уголки его губ криво подрагивают. — Юнги — замечательно. А придворные как-нибудь справятся. — Ты не собираешься отказываться от своего решения, — не спрашивает, но утверждает Тэхен. И Хосок, как бывает всегда, когда речь заходит о любимом омеге, становится несговорчивым, отрезая строго: — Я женюсь на нем, даже если против меня восстанет весь мир. Мне не нужно ничье дозволение, и я не интересуюсь пересудами чиновников, видящих в собственных детях выгодную партию для продвижения по власти. Я люблю Юнги и желаю связать нас узами брака перед Небом и Землей, потому что не знаю человека, без которого дышать не смог бы так же, как без одного его присутствия, — взгляд его становится острым. — Ты ведь понимаешь, о чем я. Тэхен стискивает челюсть, взгляд уводя. — Мой случай совсем иной. У тебя есть власть и возможности для того, чтобы удержать любимого человека рядом, пойдя наперекор судьбе, — он добавляет глухо. — Чонгук же с самого начала был не моим. Хосок сжимает его плечо. — Ты давно не тот шестнадцатилетний мальчишка, которому не повезло влюбиться в чужого мужа. Теперь за тобой идет вся моя армия, тебя уважают и боятся при дворе. Ты способен разорвать узы, что препятствуют твоему счастью. Мне больно видеть, как ты страдаешь. Тэхен вопрошает бесцветно: — Но разве мой поступок не сделает больно уже ему? Хосок громко хмыкает, насмешливо на него взглянув. — Неужели тебя так ударили на войне, что ты решил, будто Чонгук вдруг обрел счастье рядом с мужчиной, с которым не мог найти спокойствие все годы брака? Тэхен, друг мой, не заставляй своего императора сомневаться в твоем рассудке. Усмехнувшись, генерал отводит голову, чтобы ускользнуть от попытки друга всерьез проверить его самочувствие. — Хватит тебе, я понял. — Ты всегда так говоришь, прежде чем вновь замолчать свои чувства. — Думаешь, я не пытался признаться? Все всегда заканчивалось одним и тем же. Чонгук никогда не делал шаг навстречу.

***

На ярко-голубом небе мелькают облака. Резвая кобыла несет всадника вперед по проложенной дороге, ведущей к большому поместью, располагающемуся в центре столицы. Спешившись у массивных ворот с внушительными красными колонами, держащими массив изогнутой крыши, Тэхен спрыгивает с лошади, напоследок ласково похлопав ее по морде, и спешит войти в гостеприимно распахнутые двери заждавшегося своего хозяина дома. По правде говоря, генералу почти незнакомо это место. Куда роднее ему костер, подле которого его усталые воины нередко засыпали прямо под открытым небом, побитая утварь и огромные просторы, нескованные человеческими стенами, возводимыми, чтобы друг от друга отдалиться. Однако, несмотря на это, Тэхен не может сказать, что не жаждал сюда вернуться — слишком много изменений произошло в поместье с момента его постройки. Слишком долго скучал по нему один очень важный человек, истосковавшийся в ожидании альфы. — Мой малыш, — спешно покинув пределы дома, внутрь двора с небольшим прудом в центре ступает невысокая женщина. Несмотря на болезненность и острую худобу, неспособную быть скрытой за дорогим ханбоком, стан ее остается ровным, а лицо — не растерявшим свою красоту, в которую когда-то влюбился отец Тэхена. — Мама, — низко поклонившись, молодой альфа тепло улыбается трепетно коснувшейся его щеки женщине, из возможных сотен слов выбирая лишь несколько самых важных. — Твой сын так скучал. Глаза женщины наливаются слезами, которые она успешно скрывает за строгим, но дрожащим голосом, заломленными бровями и тем мягким выражением лица, что разглаживает морщины, усилившуюся выраженность которых Тэхен с сожалением подмечает про себя. — Ты не представляешь, как скучала твоя мать. Слуги, радостно окружившие их прежде, понятливо отводят взгляды, предоставляя матери и сыну подобие уединения. Женщина улыбается широко, начиная суетиться: — Хватит, что же мы стоим на пороге. Пройдем к столу. Там все уже готово. Со смешком покачав головой из-за предсказуемости матери, всегда волновавшейся в первую очередь о том, сыт ли он, Тэхен проходит в просторный зал. Оглянувшись на висящие на стене свитки и свежие картины, запечатлевшие уникальную природу, Тэхен усаживается на теплый пол, подбирая под себя ноги, и склоняется над низким столиком, усеянным яствами, чтобы первым же делом передать особенно лакомые кусочки подмявшей юбки ханбока матери. Палочки слегка трясутся — он с недовольством отмечает так и не ушедшую со временем дрожь в пальцах, которую прежде списывал на физическую усталость. — Ты так похудел, — беспокойно замечает мать. — Щеки чрезмерно впалые стали. Волосы лоск совсем потеряли. — Я был на войне, а не дома. Кому-то пришлось хуже. Покачав головой, женщина осторожно подносит ко рту отломленный кусочек рыбы, источающей притягательный аромат. — Иногда я думаю, что решать за тебя в вопросе государственной службы было неправильно, — она уводит взгляд туда, где косые лучи солнца проникают через круглое окно, заливая теплым светом пол. — Если бы не я, сейчас ты мог бы готовиться к экзамену на должность гражданского чиновника, а не рисковать своей жизнью, испытывая лишения. Тэхен отпивает из пиалы. — Разве не они делают нас сильнее? К тому же, это было и моим выбором. Я всегда тяготел больше к оружию и бою. В чиновничьем аппарате места мне бы точно не нашлось. Женщина прячет улыбку за палочками. — Ты и вправду сын своего отца. Кто бы мог подумать, что страсть к битвам передастся тебе по наследству. Тэхен пожимает плечами: — Впрочем, как и любовь больше к провинции, нежели к столице. Лицо женщины тускнеет, отчего следы болезни на ее лице становятся заметнее. — Ты ведь знаешь, что не смог бы там остаться, — тихо говорит она. — Наш род загнивал, Тэхен. Если бы ты отказался вернуться туда, откуда твой отец бежал, то никогда не стал бы главой. Я не смогла бы тебе помочь иначе, — голос ее становится натянутым, как дрожащая гладь озера. — Недуг слишком не вовремя одолел меня точно в момент, когда ты остался совсем беззащитным, еще не унаследовавшим свои права на управление делами нашего рода, но уже лишенным его прежнего изобилия. — Я не виню тебя за сделанный выбор. Тебе тоже было тяжело. Женщина кривит губы в жалкой улыбке: — В то время я совсем не знала, что делать. Я знаю, что ты не одобряешь мои прошлые действия, как бы ни говорил обратное, но если бы я не обратилась к твоему дяде, оказавшему нам помощь в самую трудную минуту, мы бы просто погибли в том поселении, никогда не вернувшись в столицу. У тебя не было бы твоей сегодняшней должности. Мы многим обязаны Ким Доюну, — она кладет ладонь поверх его. — Я прошу тебя: не кидайся под горячую руку и не порть ваши с ним отношения. Нельзя так беспечно относиться к своим старшим родственникам — тем более к тем, кто однажды тебя выручил. Тэхен стискивает челюсть, позволяя желвакам проступить на мужественном лице, и мимолетно прикрывает глаза. Глухое разочарование оттого, что весь их теплый разговор, восходящий к прошлому, вновь вернулся к самому раздражающему человеку в его жизни, бередит зарубцевавшиеся шрамы. Тем не менее, с матерью он не спорит. Доля правды в ее словах есть. Тэхен благодарен дяде, просто не за все, что он сделал, а за одного человека. — Честно говоря, я хотел навестить его сегодня. Можешь не переживать: я тебя не подведу и обо всем позабочусь. Женщина кивает: — Отлично, тогда… Ржание лошадей слышится даже так отчетливо, словно они не находятся далеко от закрытых наглухо ворот. Вскинув взгляд, Тэхен вскакивает с места — сердце догадывается раньше своего обладателя. Спешным шагом устремившись во двор, Тэхен останавливается прямо напротив и выжидающе взирает на медленно распахивающиеся ворота. Там, повернувшись к нему спиной, стоит обворожительный омега, одетый в облегающий хрупкий стан ханбок, что по оттенку напоминает Небо, которому тысячи людей привыкли ежедневно возносить молитвы. Голосом, поселившим нестерпимое томление в душе одним своим звоном, он мягко просит слуг быть осторожнее с сундуками, доставаемыми из повозки. Ощутив сильное волнение, Тэхен делает непроизвольный шаг навстречу. Услышав его, молодой мужчина, что едва старше самого генерала на вид, неторопливо оборачивается со скромной улыбкой, что стягивает темные глаза в полумесяцы. Острое желание отпечатать поцелуй на этих веках оглушает Тэхена не больше, чем восхитительный феромон насыщенных орхидей, который молодой генерал узнает из тысячи. Тихий собственнический рык застревает в глотке, израненным зверем воя на чужую нежность, что воспевается хрупкостью в каждой линии округлого лица, шелковистых волосах, собранных в традиционный для всех замужних омег пучок, и тонких пальцах, которые неловко заламываются, стыдливо выглядывая из-за рукавов пышных одеяний. — Здравствуй, Тэхен. — Чонгук, — выдыхает генерал, не скрывая завороженности во взгляде. — Я услышал, что ты приехал, и не смог дождаться твоей встречи с Доюном, решив отправиться к тебе самому… — слова тонут в застенчивом смехе. — Надеюсь, вы с тетушкой не против, что я столь нелюбезно к вам напросился. — Чонгук… — С собой я привез все интересное, что присмотрел на рынке за месяцы твоего отсутствия, — он машет рукой в сторону заносимых в поместье сундуков. — Здесь немного, по всякой мелочи, но есть еще некоторое оружие. Я не силен в этом, ты знаешь, но постарался посоветоваться с опытными людьми, чтобы тебе понравилось… — Чонгук. Сглотнув, Тэхен делает шаг вперед, отчаянно давя в себе тысячи слов, что рвутся наружу. Я так сильно желаю тебя обнять. От тоски я чуть не взвыл, представляешь? Как за несколько месяцев ты мог стать лишь прекраснее? Почему я не могу хотя бы на секунду коснуться твоих губ? Поверь, мне понравится все, что ты мне дашь. Из твоих рук я бы принял даже яд. Я схожу по тебе с ума. — Мы так давно не виделись, — выдавливает он из себя. Чонгук улыбается теплее и мягче, становясь самим продолжением солнца, его любимым ласковым ребенком. — Я тоже по тебе скучал. Дыхание застревает в горле, словно стрела, воткнутая перед ногами в знак его поражения. Тэхен не может пошевелиться — боится, что тогда не испитые реки его томительной тоски найдут отражение в дрожащих пальцах, осмелившихся коснуться, не получив на то дозволение. — Хочешь… — альфа оглядывается назад, — войти? Чонгук издает тихий смешок. — Я бы немного разозлился, если бы пришел с подарками и добрыми намерениями, а ты оставил меня за дверью. Тэхен смеется вместе с ним, осознавая собственную глупость. Выстроенные для всех остальных преграды стираются под натиском чувств. Пропуская Чонгука вперед, альфа позволяет себе залюбоваться плывущей фигурой, чей вид становится самым желанным и вместе с тем самым болезненным зрелищем в его жизни. Молодой генерал не замечает знающего взгляда матери, забывшись в тоске по человеку, который старше его на три года, и с самой первой их встречи был супругом другому.

***

С любопытством оглядевшись по сторонам, Чонгук скромно усаживается подле низкого столика, возле которого торопливо снуют слуги, не ожидавшие прибытия супруга дяди господина в дом. Проследив за ним, Тэхен давит улыбку, норовящую расплыться на лице, и занимает место напротив, переводя взор на круглое окно прямо подле них, откуда открывается живописный вид на сад, чьи кусты трепещут в ласковых порывах игривого ветра. — Сегодня отличная погода. Повернувшись следом, Чонгук прослеживает за лепестком, летящим в их сторону, и легко подхватывает его, вытянув руку. Мимолетный порыв стихии сметает несколько свисавших спереди прядей волос, отчего нос омеги забавно морщится, вызывая у альфы неконтролируемый прилив нежности, тщательно сдержанный в выдержанном стальном взгляде и сжатой пальцами пиале. — И правда, — задумчиво говорит Чонгук, рассматривая извилистые линии на лепестке, что не похожи ни на одни другие. Пытливый взгляд поднимается на Тэхена. — Как твое самочувствие? Может, тревожишься о чем душевно? Генерал улыбается, ощущая тепло от того, что омега сразу же озаботился моральным самочувствием Тэхена, чем обычно не интересовался никто другой. Эта его черта, кажется, не изменится никогда. — Я в порядке. Лишь устал немного после боя и дороги, но к этому привыкаешь со временем. Я ведь не в первый раз так уезжаю. — И каждый раз я боюсь, что ты можешь не вернуться, — глаза Чонгука блестят из-за скрытой в них горечи. — Не подумай, я не желаю ничего такого и в тебе не сомневаюсь, но этот страх… — Он нормален, — мягко успокаивает его Тэхен. — Все мы беспокоимся за близких нам людей. По крайней мере, ему хочется верить в то, что таковым он является для Чонгука. — Слышал, сразу после приезда в столицу ты отправился к Его Величеству, — розоватые уста омеги трогает улыбка, прежде чем он тут же интересуется. — Как прошла ваша встреча? Как тебя встретили? Долго поговорили? Тэхен, хотевший сам было спросить омегу, со смешком качает головой: — Хен, ты задаешь так много вопросов… Чонгук поджимает губы, и радость исчезает с его лица, сменяясь рассеянностью. — Я просто не знаю, как выразить свою тоску, обратившуюся в облегчение по твоему возвращению, — он заламывает пальцы по старой привычке. — Ты сказал, что скучал. Этого мне достаточно, — Тэхен передвигает чаши с рисом и мясом ближе к омеге. — Лучше расскажи мне, какими были твои будни. Чонгук усмехается, но с горечью. — Разве могут они вдруг сложиться как-то иначе, чем раньше? Все последние восемь лет мне кажется, что каждый день моей жизни напоминает прежний, — лицо его вдруг смягчается, а голос обретает ласковое выражение. — Кроме, конечно, того, в котором я впервые встретил тебя. Помнишь его? Разве может Тэхен забыть те сутки, что перевернули всю его жизнь? Чонгук не скрывает улыбки. — Помню, ты спрыгнул с той повозки с такой беззаботностью, что я подумал, будто мне соврали про то, что тебе уже шестнадцать и ты еще совсем ребенок. А затем ты помог матери спуститься и спокойно принялся таскать вместе со слугами вещи, и я понял, что благородства альфы в тебе больше чем едва ли не во всех мужчинах вдвое старше тебя, которых я встречал. — Мои действия не должны быть чем-то особенным. — В мире, где многие предпочитают оставаться злыми, доброта — важный выбор, за который таких людей как ты стоит ценить. Тэхен не спорит — вместо этого и сам предается воспоминаниям: — Твоя доброта тоже была очевидна. Я даже подумал, что ты вот-вот упадешь в обморок, беспокоясь за то, сколь много я несу, — он едва слышно усмехается. — Помню, я посмотрел на тебя, стоящего чуть позади дядюшки, и подумал… Что ты самый красивый омега из всех, что я видел. — … что ему стоит ценить такое сокровище. Чонгук заливается румянцем столь сильно, что розоватый оттенок перетекает с мягких щек на мочки ушей. Тэхен вспоминает, как сам безбожно краснел перед ним тогда — еще совсем юный, никогда не видевший омег иных, кроме тех, что были знакомы ему с детства, проведенного в небольшой провинции. И уж тем более таких, как Чонгук: статных и высоких, чистых лицом и спокойных, словно плывущие по небу облака. Тот его смех в день их знакомства навсегда застыл в памяти генерала — до того искренен, но мягок он был, когда юный альфа удивленно раскрыл рот, завороженно наблюдая за ним вместо того, чтобы вслушиваться в приветственную речь дяди. Тогда разница в три года казалась Тэхену пропастью, ведь Чонгуку было уже девятнадцать, он окончательно вытянулся и расцвел, а еще уже как год был замужем за человеком вдвое старше его, что мгновенно сделало омегу столь же недосягаемым, как звезды, к которым альфа безуспешно тянулся каждую ночь. Исход этой истории был предрешен с начала. Тэхен мог только беспомощно вытягивать крохи совместного времяпровождения, всегда ограниченного присутствием посторонних, и влюбляться все отчаяннее, неустаннее и сильнее, просто потому что с Чонгуком не могло быть по-иному. Этим омегой очаруется любой, кого он встретит на своем пути. Тэхену просто не повезло быть альфой, который влюбляется лишь раз и на всю жизнь и отдает всю свою любовь и верность человеку, который никогда не сможет дать ему то, чего он так отчаянно желает. — Снова из твоих уст вылетают лишь непристойности. — Разве не могу я быть честным в отношении супруга моего родственника? Знающий взгляд Чонгука наполняется пронзительностью. — Ты ведь прекрасно понимаешь, что сейчас нагло лжешь нам обоим, обуславливая свои слова этим моим статусом. Вздох Тэхена разносится по комнате прерывистым и задушенным свистом. Между ними повисает вязкое молчание, скованное никогда не обозначенной вслух, но всегда очевидной для каждого из них тайной. Конечно, как супруг именитого чиновника, слово которого при дворе имело значительный вес, мог не знать о чувствах молодого генерала, формально считающегося его племянником? Альфа прерывает молчание смененной темой: — Я собираюсь прийти к вам сегодня на ужин. — Я буду ждать тебя, Тэхен. Имя его — ласковый яд в чужих устах, который он готов испить вместе с сожалением, отчетливо проступившем на любимом до боли лице.

***

В словах омеги слышалось, что в присутствии Тэхена в их с супругом доме он не будет скован, однако это оказалось ложью. В тени закатного солнца, накрывшей зал, в центре которого расположился длинный стол, способный вместить в себя десятерых, а не всего троих человек, генерал беспомощно сжимает палочки в руке, наблюдая за тем, как Чонгук непринужденно делает вид, будто они с альфой сегодня не виделись. Его ласковые, лишенные свойственной коже Тэхена грубости руки подкладывают в тарелку довольному мужу как можно больше лакомств, словно копируя движения, отточенные самим генералом за их долгие совместные трапезы. От ненавистной ему заботы у Тэхена кислит в горле так же, как от всего Ким Доюна, воспринимающего действия супруга как должное. Проблески седины в волосах переливаются вместе с лукавым выражением в чуть раскосых глазах, обращенных на племянника, одиноко восседающего на противоположной стороне. — Как давно мы не собирались здесь. Низкий голос, идентичный его собственному, режет ухо. Тэхен едва сдерживается от того, чтобы поморщиться, с невольным раздражением вспоминая брошенное когда-то Чонгуком замечание о том, сколь сильно они с Доюном похожи. Ревность накатывает удушающей волной, стискивая горло. Он никогда не был бы таким, как этот мужчина. Он бы не пренебрегал Чонгуком. Не шел бы по головам ради власти. Не жертвовал чужими интересами в угоду своих. Он бы сделал все, чтобы омега был счастлив рядом с ним в знании, что его мужчина верен своему долгу и ставит семью выше себя самого. — Вы выглядите бодрым, — размеренно отвечает Тэхен. — Кажется, повышение в должности пошло вам на пользу. Доюн растягивает губы в сдержанной улыбке. — Новости удивительно быстро долетают даже до фронта. Не думай, что я не беспокоился за тебя, Тэхен. Мы с твоей матерью каждый день молились в зале предков за твое здоровье и благополучие. — Очень это ценю. Взгляд генерала падает на Чонгука, переведшего свое внимание на блюда подле него. На секунду губы омеги дрогнут, словно желая сказать что-то, но смыкаются, вызывая у Тэхена глухое отчаяние. А ты, хен, молился ли за меня? — Конфликт с варварами улажен, но двор полагает, что ненадолго, — ненавязчиво упоминает дядя. — Готов ли ты вновь отправиться на войну? — Если того потребует моя страна и мой император. — Что если я скажу тебе, что он может сделать неправильный выбор, послушав не тех людей? Тэхен нахмуривается. — Что вы имеете в виду? Доюн непринужденно рассматривает пиалу в руках. — При дворе борются разные фракции. Кто гарантирует, что Его Величество не прислушается к мнению тех, кто желает извлечь выгоду исключительно для себя, не думая о благе страны? Тэхен поджимает губы, сдерживая себя от того, чтобы сказать лишнее. — Я верю нашему императору, — отрезает он по-военному строго. — И вам советую не сомневаться в его решениях. Страна долгие десятилетия не знала правителя, столь беспокоящегося о своем народе. Доюн согласно кивает, отставив пиалу: — С этим не поспоришь. Только он еще молод, а вокруг — годами набиравшиеся опыта чиновники, что при его отце не могли вставить ни слова, а теперь увидели возможность надавить на того, кто еще не осознает в полной мере степени своей ответственности. Его Величество не глуп, однако он никогда прежде не сидел на троне, — в голос его проникает искусно сплетенный намек. — Было бы лучше, если бы мы помогли ему, направив правление императора в благоприятную для всех нас сторону… Тэхен позволяет себе недозволительную грубость, перебивая: — Вы хотите, чтобы я склонил его поступить так, как находите нужным вы? Не считаете ли вы это злоупотреблением полномочий, давлением на правителя и предательством своей Родины? Я не желаю участвовать в подобном. Прежде игравшая на устах Доюна улыбка стирается, сменяясь раздражением, с которым он цедит: — И почему ты столь же упрям, сколь и отец? Разве мать учила тебя тому, чтобы прерывать старших и перечить им? Тэхен мгновенно вскидывается: — Вот только мать мою не смейте в это впутывать!.. — Дорогой… — тихо говорит Чонгук, — Тэхен, он… — Я не давал тебе говорить, — перебивает омегу Доюн. — Отчего же ты, племянник, обижаешься, если именно она занималась твоим воспитанием? И, в отличие от тебя, дорогая супруга моего двоюродного брата прекрасно понимает всю опасность времени, в котором мы живем, — лицо его смягчается. — Я не желаю зла ни тебе, ни Его Величеству, пойми. Но продажные люди сейчас повсюду, и они осмелятся пойти на то, чтобы развалить страну, если это принесет им выгоду. Мы не можем быть уверены в верности тех, кого видим при дворе каждый день, даже если прежде они служили десятки лет. — Чего вы хотите? — цедит Тэхен. В его венах закипает кровь, расползаясь нестерпимым зудом по рукам, жаждущим вонзить костяшки пальцев в чужое лицо, посмевшее с таким пренебрежением отнестись к… своему супругу. К его омеге, его возлюбленному. — Уговори Его Величество согласиться на мир при любых условиях. Нам невыгодна война — она истощила казну, народ, поля. Ни вы, ни мы не протянем долго в таких условиях. Если переговоры ни к чему не приведут сейчас, потом действовать будет поздно. — Я вас услышал. У Тэхена жжет сердце.

***

Тэхен устало прислоняется к стене у ворот, ведущих в поместье, и прикрывает глаза, глубже вдыхая ночной воздух, чтобы ощутить спокойствие, накрывшее каждый уголок города, освещенного расплескавшимися по небосводу звездами. Напряжение, копившееся в течение всего дня, отдает спазмами по всему телу. Брови сводятся к переносице, когда он медленно шагает во внутренний двор, вдоль периметра которого развешаны бумажные фонари, поддерживающие подобия дня в тишине. Фигура, мелькнувшая из-за колонны, на секунду пугает генерала, вынудив инстинктивно приготовиться к возможной засаде, прежде чем представший в свете лик матери заставляет его расслабиться. — Ты поздно, — говорит она негромко. — И выглядишь очень недовольным. Тэхен с улыбкой рассматривает ее нынешний облик, приобретший куда более любимый вид — домашний, полный тепла и сонливости. — Возникли определенные обстоятельства. Женщина понимающе интересуется: — Проблемы на ужине? Тэхен отводит взгляд на потревоженные ветром небольшие кустарники. — Прости меня. Я не сдержал обещание. Но ты не беспокойся. То, что мы с дядей разнимся во мнениях, не значит, что это повлияет на тебя… — Плевать я хотела на Ким Доюна и наши отношения, подчиненные его гордыне. Куда важнее мне ты, — она дотрагивается до щеки сына. — Что происходит, Тэхен? Почему ты кажешься столь истощенным? — Мне тяжело находиться в его обществе, — он бормочет. — И как только Чонгук каждый день выносит его присутствие? Мать тихо вздыхает, взирая на него с сожалением, которое в силах испытывать лишь женщина, знающая, на что обречен ее молчаливый ребенок, всегда скрывавший свои чувства. — У него попросту нет выбора. Когда омеги выходят замуж, они лишаются своей свободы. Даже если ему невыносимо, он не сможет уйти — слишком несмываемый позор накладывается на нас в таком случае. Тэхен кривит губы: — На вас, но не на альф. Женщина вздыхает: — Мир всегда был жесток к омегам. Супруг же твоего дяди сильный — иначе бы не выжил среди надменной столичной аристократии, едва не сожравшей его с потрохами, когда он посмел переехать из провинции и выйти замуж за Доюна, быстро продвигавшегося по карьерной лестнице в те годы. — Он столь многое вынес… — Тэхен обрывается на полуслове, и голос его начинает звучать натянуто. — В одиночку… — Во многом ваши с ним судьбы схожи. Только пока ты отказался от привычной жизни и прошлых мечтаний, он пожертвовал всем, чтобы его семья не исчезла, — она печально качает головой. — Прошлый император был неумолимо суров. Всего за несколько безобидных попыток оспорить его мнение Его покойное Величество сослал собственного дядю на самую границу, заставив их с супругом растить детей в опасном месте. — Его младшему брату-альфе ведь было одиннадцать, когда их отец умер, верно? — Да. Тогда он попросту не мог быть провозглашен главой рода, но выжидать столько лет не стал бы никто. Они бы просто пропали — его мать слишком слаба духом, чтобы взяться за управление. Чонгуку оставалось лишь найти кого-то, способного вытянуть их со дна. Он дорого заплатил, Тэхен, — она внимательно взирает на него. — Заплатил свободой выбора. Тэхен оспаривает тихо: — Его у хена и так никогда не было. Как странно: у них схожие судьбы, но фантомную боль Чонгука он чувствует в разы ярче, чем собственную. — Я знаю, что тебе тяжело. Но ты не можешь запретить сердцу чувствовать. Позволь себе быть слабым хотя бы на мгновение, — она кладет ладонь на его грудь. — Не позволяй этой любви изъедать тебя без права на помилование просто потому, что ты боишься ее. Лицо Тэхена искажается в сотне чувств. Прежде они никогда не говорили об этом. Конечно, она заметила. Какая мать не заметит момент, когда глаза ее ребенка начинают блестеть из-за кого-то другого? — Иди к себе, — наставительно шепчет она к нему. — Завтра станет легче. — Я люблю его, — голос Тэхена ломается. — Я знаю. — Мне так больно от того, что он не мой. — Я понимаю, мой дорогой, — она оглаживает его щеки двумя ладонями. — Но ты должен быть сильным. Он ведь тоже заложник своей жизни. Будь для него той опорой, который бы стал, сложись все иначе. Только не сегодня. Сейчас — лишь покой для себя самого. Тэхен послушно кивает, сжимая ладони матери, и направляется к себе. В темноте многослойные ткани ханбока спадают с плеч, давая телу подобие ощущения свободы. Ночные одеяния растекаются негой вместе с распущенными волосами. Тэхен не удосуживается должным образом их причесать — лишь взъерошивает, предпочтя сон отражению в зеркале. Постель источает тепло и призывный покой. Прикрыв глаза, он зарывается носом в край одеяла, устраиваясь удобнее, когда его ладонь внезапно натыкается на уплотнение под подушкой. Протянув руку, Тэхен вытаскивает его и долгое время рассматривает в темноте небольшой лоскуток ткани, служащий платком. Лунные лучи бросают блеск на извилистые линии, создающие образ вышитой чуть левее центра орхидеи. Расположение точное, как у сердца. Этот платок Чонгук преподнес Тэхену перед уходом на самую первую его битву. Альфа прижимает его к груди, чувствуя, как сильно все пульсирует внутри. Засыпает он, не выпуская платка из рук, и бессознательно ищет аромат цветка, — омежий феромон, — в узорах. Перед глазами стоит лишь чужой супруг.

***

Ночью моросил дождь, оставивший следы непролитых слез на вымощенных камнем дорогах и кустах, подернутых пеленой росы. Сделав выпад в сторону, Тэхен смело кладет ладонь на непокорное острие меча, хмурый взгляд вонзив в один из множества столбов, поддерживающих его поместье. Обнаженный поджарый торс поджимается от прохлады, ниспосылая сотни мурашек вниз поясницы, кромкой штанов очерченной. Сильные мышцы спины перекатываются под давлением хозяина, истекающего потом, рискующего заболеть, но выжимающего из себя все, на что способен, потому как никогда не был приучен к иному. Только бой помогал ему отринуть пагубные мысли, пусть и на время. Сейчас же их стало слишком много, чтобы могли помочь даже капли собственной крови, пролитой по неосторожности. — Тэ… — нежный голос, похожий на воспаленную фантазию или ласковый порыв ветра, зовет его со стороны, но прерывается с тихим выдохом. — Тэхен… Вонзив острие стали в каменную плиту, генерал оборачивается, взирая исподлобья. Пот крупными каплями стекает по лбу, впитываясь в вороные волосы. Облик молодого мужчины, занимающегося при свете солнца, жадно вбирается глазами омеги, что прижал корзину к груди, воззрившись на него обескураженно, растерянно и почти недоверчиво. Столь уязвимо, что у Тэхена сводит низ живота от томления. — Что ты здесь делаешь? — интересуется альфа невозмутимо, словно его не рассыпает на части от того, сколь прекрасно выглядит Чонгук. — Мне казалось, я велел прислуге никого не впускать. — Это правило не распространяется на меня, — омега добавляет тише. — По крайней мере, так мне сказали. Тэхен поджимает губы, коря себя за слабость перед Чонгуком, которую не смог сдержать даже в подобной незначительной мелочи. Приблизившись к двухступенчатой лестнице, на которой покоятся его вещи, он утирает пот, выпрямляется, намеренно упустив из виду верхнее одеяние, находившееся под рукой, и складывает руки на груди. Линии косых мышц не вызывают очевидной реакции, однако Тэхен отчетливо видит миг, когда Чонгук неосознанно вдыхает глубже. Аромат орхидей становится гуще, ощущаясь даже издалека. Легкая ухмылка расцветает на губах Тэхена. Нравлюсь, — шепчет внутренняя сущность смятенному омеге, едва не мурлыча, — точно нравлюсь ведь. — Зачем ты пришел? Чонгук опускает взгляд на корзинку, скрывая от разочарованного Тэхена яркие блики в своих до невозможности больших глазах. — Я принес еду. Захотелось, чтобы ты попробовал, — он крепче сжимает корзинку. — Тут все, что ты любишь. Откуда ты, игнорирующий главную страсть моей жизни, знаешь о предпочитаемых мною мелочах? — Я благодарен тебе, хен, но сейчас ничего не хочу. — Тогда сыграй со мной, — Чонгук звучит неожиданно настойчиво, отказываясь быть отвергнутым, и кивает на столик, где все еще расставлены фигуры. — Пожалуйста, Тэхен. Генерал на мгновение прикрывает глаза, чтобы собраться, а затем, кивнув, оборачивается к ступеням и спешно накидывает на себя тонкую рубашку. Плечи горят от чужого заинтересованного, поистине обжигающего взгляда, который топит в своем неподавленном желании. Осознает ли Чонгук, что с ним делает? Тэхен не знает и узнавать не желает. Вместо этого он пропускает омегу за столик, расположенный прямо посреди благоухающих кустов, в которые вплетены вкрапления пышных цветов, и усаживается напротив, взирая на не сыгранную до конца партию матери в чанги. Ловко переставив фигуры на нужное место, он переводит выжидательный взгляд на Чонгука. Тот, поняв его, делает первый ход. Между ними завязывается ожесточенная битва, основанная не на королях и генералах, но на чем-то молчаливом и невыраженном, но столь болезненно кровоточащем, что оно оборачивается в ярость. Тэхен пропускает множество ходов, сбиваясь с ритма из-за того, сколь неутомим в своем напоре неожиданно хмурый Чонгук, с момента его уезда в навыках игры в чанги сильно поднаторевший. Альфа чувствует себя загнанным в угол, когда раз за разом подбирает тактики, только чтобы наткнуться на очередное поражение. Прежде, чем сделать финальный ход, уничтожив генерала, Чонгук вскидывает на него запальчивый взгляд: — Эта партия такая же, как и вся наша с тобой история. Он ставит точку в игре и терпении альфы. Вскинувшись, Тэхен тихо рычит, только Чонгук от этого выглядит лишь довольнее, губы в улыбке растянув. — Не тебе говорить мне об этом, когда ты играешься со мной даже в жизни. — Я никогда не хотел, чтобы ты на меня злился. — Поэтому сделал больно, чтобы я мог только зализывать раны на сердце? — С этим разговором мы ступаем не на ту дорогу. — О, нет… — Тэхен с усмешкой качает головой. — Как раз на ту. Или мне стоит перечислить все то множество раз, когда ты пренебрегал мной сразу же после того, как мгновение назад делал вид, будто я для тебя важнее всего? — Я не хотел молчать вчера, Тэхен. — Но сделал это, решив угодить своему мужу, словно вину загладив за то, что в тайне сбежал к его племяннику! — он вдруг цедит вкрадчиво. — Или же дядюшка знает, что вчера ты не был дома, пока он был на службе? Чонгук заметно бледнеет. Красивые губы, на которые Тэхен каждый проклятый день мечтал впиться поцелуем, поджимаются в сильной обиде. — Он не знает, — подтверждает омега. — Но сделал я это ради тебя. — Не лги себе, хен. — Доюн сходит с ума! — не выдерживает Чонгук, повысив голос. — В последние недели он только и делает, что подозревает меня во всевозможных грехах! Не знаю, что происходит у него на службе, что он стал таким нервным, но твой дядя буквально не дает мне проходу, ревнуя ко всем, кто взглядом столкнется со мной. Буквально несколько дней назад он наказал слугу за то, что тот меня рассмешил! Наказал, Тэхен, плетьми! — голос его ломается. — Я не хочу, чтобы подобное повторилось и с тобой. Доюн способен на что угодно, если уверится в мысли о том, что у него пытаются отобрать то, что принадлежит лишь ему. Тэхен молчит, чувствуя укол вины на сердце и вместе с тем лишь нарастающее разочарование. — Ты не вещь, чтобы он с тобой так поступал, — говорит тихо и продолжает прежде, чем набравший воздуха в грудь омега прервет его. — Только это не значит, что я забыл про все прошлые моменты, когда у тебя не было никакого оправдания для того, чтобы так пренебрегать моими чувствами. Чонгук затихает, взирая на него из-под выбившихся прядей челки. Тэхен едва удерживается от порыва заправить их за уши, задержавшись на пунцовых щеках. — Ты ведь знаешь о моей привязанности, хен. Знаешь даже, какую форму она приобрела уже очень давно, — голос его становится ниже. — Не играй со мной. Я не прошу тебя ни о чем большем, кроме как не давать мне ложных надежд, что ты не в силах воплотить. Либо ты заботишься обо мне исключительно как о племяннике своего супруга, не переходя рамки, либо перестаешь закрывать глаза. Я не обманывал тебя ни разу за семь лет, что мы знакомы. Может, в твоих глазах я все еще и глупый мальчишка, но я тоже живой человек. И я выставлю тебя за дверь, если это означает, что так мне удастся искоренить из себя то, что нам обоим не нужно. Во дворе устанавливается пронзительная тишина, нарушаемая шелестом листьев. Ткань ханбока Чонгука почти надламывается от того, как сильно его сжимают тонкие пальцы. — Прости, — почти беззвучно, с сожалением роняет омега. — Прости меня, Тэ. Встав из-за стола, он покидает пределы поместья, не прощаясь. Бесконечно долго глядя ему вслед, Тэхен сжимает кулаки, как натягивал поводья рвущейся в бездну лошади. Ему хочется закричать, чтобы Чонгук не уходил. Потому что он все, что Тэхену когда-либо было нужно.

***

Зал для совещаний императора к моменту прихода генерала уже пуст, однако все еще таит в себе призрачный гул, царивший в ходе обсуждений важных государственных дел. Оглядевшись по сторонам, Тэхен криво улыбается сидящему на троне правителю, переводя внимание на застывшего подле подлокотников омегу. Руки Юнги сложены позади, а ханбок пышными очертаниями струится к полу. Аккуратное лицо подернуто холодным выражением, однако Тэхен не обманывается видимому безразличию. — Ваше Величество, — он поочередно кланяется сначала Хосоку, а затем его омеге. — Мин Юнги. — Ты, кажется, совсем не меняешься, генерал. Только с каждой новой встречей становишься все мужественнее. Хосок усмехается: — Осторожнее. Еще немного, и я начну ревновать. Юнги отвечает невозмутимо, даже на альфу не взглянув: — Императору не подобает испытывать столь низменные чувства, доступные лишь недостойному простому народу. — Любимый, ты меня обижаешь, — Хосок, не стесняясь присутствия генерала, хватает его за руку и чувственно целует ладонь. — Правители тоже обычные люди. Ты же еще и мое все. Усмехнувшись, Тэхен отводит взгляд, позволяя двум влюбленным вдоволь насладиться друг другом. Сколько бы времени ни прошло, им всегда будет не хватать друг друга. Хосок говорил о Юнги постоянно: во время похода, когда они были едва знакомы, и тогда еще наследный принц каждый вечер ждал хотя бы одного письма от сына известного, но происходящего из низкого сословия переводчика, затем — во время траура по прошлому императору, которого Хосок даже вслух не хотел называть отцом, и после, когда они, наконец, окончательно обрели друг друга. Едва ли какой человек поверил бы в то, как долго и упорно правитель ухаживал за омегой, который был совершенно далек от его мира, полного величия и ответственности. Разница в статусах не смутила альфу, а затем все стало неважно и самому Юнги, который просто не смог не сдаться напору искренне влюбленного в него мужчины. Хосок заговорил о своем намерении жениться на нем еще после третьей их встречи, которую подстроил так же, как и все остальные, намеренно придя в Переводческое Бюро, где частенько проводил время скучающий в ожидании отца Юнги, и долгое время сопротивлялся попыткам покойного императора подыскать ему подходящую партию. Его верность была безгранична и не исчислялась даже морями — Хосок пошел на все, чтобы даже из траура по ненавистному ему человеку получить отсрочку для того, чтобы добиться счастья с омегой, которого каждый день выбирало его сердце. Когда возлюбленные отвлекаются друг от друга, император и генерал погружаются в обсуждение вопросов стратегической значимости. Тэхен касается темы нарастающих в военном лагере волнений, вызванных неопределенностью их будущего и резким истощением запасов продовольствия, вынудившего армию ограничить себя в потребностях первой необходимости. — Я тоже считаю это неприемлемым, — нахмурившись, Хосок потирает подбородок. — На эту проблему больше нельзя закрывать глаза. Я подниму этот вопрос на следующем совещании. Тэхен кланяется. — Буду очень тебе благодарен. Хосок, внимательно за ним проследив, безошибочно подмечает: — Это не все, что ты желаешь мне сказать. — Дядя хочет, чтобы я уговорил тебя любой ценой заключить мир, — говорит Тэхен без утайки, понимая вес собственных слов перед императором. — Он считает, что компромисс лучше, чем новая кровопролитная битва. — Странно. На совете он соглашался с чиновником из Министерства населения, утверждавшего необходимость продолжить противостояние. Тэхен же, догадавшись о чужих намерениях, усмехается: — Он рассчитывал на то, что я не упомяну его, пока буду говорить с тобой. — Нас хотят рассорить? — Хосок кривит губы. — Я ведь тоже согласен с мнением большинства министров. — Ким Доюн просто не знает о том, сколь крепка дружба между вами, — подмечает Юнги негромко, но невесомо. — Хорошо, что вы оставили эту привязанность исключительно за закрытыми дверьми. — Похоже, мне стоит внимательнее присмотреться к действиям моего… — голос Тэхена дрогнет от раздражения, — дражайшего родственника. — Я тоже буду следить за ним, — заверяет Хосок. — Не беспокойся чрезмерно. Доюн слишком труслив, чтобы стать реальной угрозой. — Дядя амбициозен. И Чонгук говорил мне, что в последнее время настроение его значительно… ухудшилось. Он связал это со службой. — Чонгук не высказал бы свои предположения, будучи в них неуверенным, — говорит Юнги. — Он желал предупредить, забеспокоившись за тебя. — Не думаю, что гадать о его намерениях это действительно то, что нам сейчас стоит делать. — А мне кажется, что очень даже, — омега бросает на него пытливый взгляд. — Последняя наша с ним встреча помогла мне понять, что между вами произошло что-то, из-за чего вы оба сейчас находитесь в предельно напряженном состоянии. Тэхен выдыхает тихо, подбирая слова, чтобы ненароком не задеть Юнги, а соответственно, самого императора. — Я понимаю, что ваши с ним теплые отношения вызывают у тебя вполне оправданное волнение, однако я могу уверить, что между нами нет никаких недомолвок. Мы оба ясно выразили свое мнение по поводу наших отношений. — Ты недоговариваешь, Тэхен, — подмечает Хосок. — Потому что я не считаю это тем, что помогло бы нам в решении проблемы с неясными мотивами моего дяди. Император качает головой. — Мне это сейчас неважно. В Доюне я угрозы не вижу, а вот в твоем подвешенном состоянии — вполне. Я видел тебя в разном настроении в разные годы, Тэхен, но никогда — таким подавленным, как сегодня. Чонгук, с которым я столкнулся во время их с Юнги чаепития, тоже от счастья не светился. Неужели ты действительно думаешь, что мы не захотим узнать, в чем дело? — взгляд его смягчается. — Мы все здесь знаем, что между вами. — Нас с Чонгуком не связывает ничего, кроме родственных отношений, — отрезает Тэхен. — Ты любишь его, — давит Юнги. — А он меня — нет. Прозвучавшие слова вызывают молчание. Подняв взгляд на императора и его омегу, очевидно не согласных с ним, Тэхен добавляет: — Будут ли еще вопросы, вынесенные на обсуждение, Ваше Величество?

***

Поместье чиновника Кима накрыла сероватая пелена из облаков к моменту, как Тэхен переступил его порог. В отличие от всегда спокойной обстановки в доме генерала, здесь царит тщательно выверенная и несколько боязливая суматоха. Слуги мелькают не призрачными тенями, но опасливыми фигурами, словно мыши, боящиеся издать малейший шорох. Едва не оказавшись сбитым слугой, что нес тяжеловесную стопку, закрывавшую обзор, Тэхен оборачивается, прослеживая за тем, как спешно удаляется мужчина, и уже подносит сжатый кулак к дверям, чтобы постучаться, как они самостоятельно распахиваются, явив вскинувшего голову незнакомца, что одет в неприметный темный ханбок. Его загорелое угловатое лицо кажется Тэхену смутно знакомым, однако догадаться о том, кто это, ему не удается, — пробормотав едва разборчивые извинения, мужчина спешно огибает генерала и направляется к выходу спешным шагом. Внимательно посмотрев ему вслед, Тэхен оборачивается на зов дяди из глубины зала и проходит внутрь, внутренне испытывая неприятное предчувствие. Внутри несколько душно из-за скопившейся в воздухе предгрозовой влаги. Восседая в центре зала, Ким Доюн гостеприимно улыбается племяннику, рукой указав на место напротив. Опустившись, Тэхен самостоятельно разливает чай. Клубы пара взымаются вверх, скрывая брошенный взгляд. — Как прошла твоя встреча с Его Величеством? Прямолинейность — черта семейная. — Император сказал, что подумает над моими доводами. Дядя мягко уточняет: — Он воспринял предложение без особого протеста? Тэхен отпивает из пиалы и ставит ее на столик. — Споры всегда являлись средством достижения желаемого. Даже если они и есть, к ним мне давно не привыкать. Генерал делает вид, что не замечает расцветшую на чужих устах улыбку. — Кажется, в поместье сегодня лишь один хозяин, — говорит он невзначай. Доюн отмахивается: — Чонгук сбежал проведать родных, едва занялся рассвет. Я уже не удивляюсь — от такого омеги стоило ожидать, что он забудет, где его настоящий дом. А ты дал супругу его? — Все семь лет, что я жил в столице, мне ни разу не доводилось видеть, чтобы он для вас не старался. Чонгук очень преданный человек. Возможно, и к семье он отправился, только чтобы вновь чем-то порадовать вас после. — Слабо в это верится, Тэхен, — мужчина открыто усмехается, не скрывая своего пренебрежения, от которого у младшего альфы кровь вскипает в жилах. — Единственное, чем может порадовать своего супруга любой омега, так это рождением наследника. Чонгук же за все годы не подарил мне ни одного. Тэхен до боли стискивает кулаки, себя пересилив. — Возможно, дело вовсе не в нем… — А в ком еще? Моя прошлая жена забеременела уже спустя три месяца после замужества и родила сразу двух альф. Он же не может понести даже омегу. Каждый день я задаюсь вопросом, сделал ли правильный выбор, когда использовал все свои связи, чтобы вытащить его семью из грязи, только чтобы в ответ получить бесплодного, а значит, бесполезного омегу? И тогда терпение Тэхена, протянутое на тонких веревках, с треском рушится, срываясь в бездну. Он вскидывает на мужчину взгляд, полный гнева. — Если вы так относитесь к своему супругу, кажется неудивительным, что он бежит к своим родственникам при любой удобной возможности. Разве так поступают те, кто находятся в счастливом браке с благодетельным мужчиной? Доюн не показывает, что слова племянника, — по его мнению, еще совсем юнца, — сильно его задевают, однако чаша в крепких руках стискивается сильнее, грозясь быть разрозненной на десятки осколков в одно мгновение. — Ты еще молод, Тэхен, а потому пронизан порой совершенно бесполезными идеями, которые продвигают те, кто за всю жизнь так и не осознал свое место. Я тебя не виню — это пройдет с возрастом. Чонгука же я не брошу в любом случае — я забочусь о тех, кого принимаю под свое крыло, — взгляд его заостряется. — Это касается даже тебя. Особенно, когда мы с тобой не сходимся во всех принципах, которых придерживаемся. Тэхен молчит, стиснув челюсть. Отведенный взгляд символизирует не поражение, но тщательную попытку удержать силу и гнев, с которыми человек по другую сторону от него справиться не способен. — Кто был тот мужчина, которого вы принимали сегодня? Мы столкнулись в дверях незадолго до его ухода. Доюн мимолетно напрягается, но говорит подчеркнуто ровно и непринужденно: — Это не кто-то важный. Так, мелкая сошка из Министерства населения. В последнее время я стараюсь поддерживать отношения с каждым из симпатизирующих мне чиновников, а потому со многими из них веду переписку через их подчиненных и слуг. — Дальновидно. И очень очевидно.

***

Тэхен знал, что взошел на острие с того момента, как посмел оспаривать авторитет Доюна, а уж тем более упомянуть человека, который был в его доме явно по причинам куда большим, чем обычная переписка двух чиновников. Ему прекрасно известно, сколь подозрителен и мелочен родственник, а потому альфа совсем не удивляется ненавязчивой слежке, обостряющейся в те моменты, когда он ступает за пределы поместья. Тэхена не пугал постоянный взгляд на себе — то было явлением привычным, потому как на поле боя за ним следили сотни. Его скорее смешило, что дядя всерьез поверил, будто генерал, не раз встречавший нож у горла из-за предателей, бесстыдно ударивших в спину под покровом ночи, не заметит преследование. Именно из-за чужой самонадеянности он решает прогуляться в столице поздно вечером, не удосужившись замаскироваться, и намеренно медленно ступает по самым предсказуемым тропам, давая исполнителю чужой сумасбродной воли ощутить превосходство. Тэхен знал, куда он идет: в свете множества бумажных фонарей, исписанных и ярких, словно ярлыки огня, он останавливается подле дома кисэн и ступает внутрь, скрывшись от взора преследователя за высокой растительностью. Громкий смех альф, поддерживаемый звонкоголосыми омегами, и переливы музыки слышатся даже на улице. Тэхен, однако, не может представить, что там происходит. Ни разу в своей жизни там он не был. Напоследок оглянувшись повторно, Тэхен ступает вдоль узкой тропинки, прилегающей к дому, и выходит на совершенно противоположный конец улицы через небольшую лазейку в ограждении, о которой ему поведал один из воинов после особенно тяжелого боя, который оставлял лишь предаваться воспоминаниям о прежних беззаботных днях. Выход на рынок похож на отчетливое пересечение границы меж миром людей и духов — темнота прежних улиц сменяется ослепительным светом масляных и бумажных фонарей, количество которых в главном месте столицы увеличилось в разы. Тэхен слабо улыбается кокетливо приветствующим его девицам, принаряженным и нарумянившимся, а после останавливается подле некоторых из прилавков, разглядывая товар. Громкоголосые продавцы тут же заговаривают альфу сладкими речами, разглядев в нем знатного господина, который при должном желании способен оставить крупную сумму на их руках. Тэхен таких не любит, — слишком они назойливы, — а потому тут же уходит, мгновенно разочаровываясь и в самом товаре. Однако прилавок с множеством украшений, которыми торгует красивая женщина средних лет, его привлекает. С интересом вслушиваясь в ее рассказ о товаре, Тэхен кивает в нужные моменты, поддерживая диалог редкими вопросами, которые до безумия ее радуют, и вдруг ощущает присутствие еще одного человека, вставшего совсем рядом. Повернув голову, Тэхен взирает на широкополую шляпу, скрывшую от взора посторонних лицо незнакомца. Ростом чуть ниже его, мужчина выглядит хрупким, но отнюдь не слабым, пока осматривает украшения перед ним. Тэхена же касается слабый запах цветов, осевший на языке. Глубоко вздохнув, альфа широко распахивает глаза и полностью разворачивается к мужчине, с надломом в голосе произнеся всего одно имя — то, с которым на устах он умрет: — Чонгук… Вскинув голову, омега пораженно взирает на него и тут же оглядывается по сторонам, словно опасаясь того, что кто-то их заметит. Схватив альфу за руку, он негромко, — чтобы было слышно лишь ему, — говорит Тэхену: — Тише. Если хочешь поговорить, нам лучше уйти. Генерал не поддается крепкому захвату, тянущему его в сторону, и самостоятельно перехватывает ладонь омеги. — Подожди… — он переводит взгляд на витрину. — Мы купим то, что ты хотел. — Тэхен… — Нас никто не увидит. Не бойся, хен. Я обо всем позабочусь. То, как очаровательно Чонгук поджимает губы, не ускользает от его внимания, несмотря на шляпу, скрывающую черты прекрасного лица. Молча обернувшись к нервозно выжидающей их женщине, они непроизвольно ступают ближе друг к другу. Крепкое плечо, соприкасающееся с чужим покатым, откликается узлом, завязавшимся на сердце. Водя пальцами по украшениям, Тэхен поднимает одну из тонко инкрустированных заколок, чья форма собирает образ цветка сливы. — Смотри. Тебе подойдет. — Это… слишком. — А мне кажется, что очень красиво, — приблизившись вплотную, он осторожно тянется к чужой шляпе. — Можно? Чонгук молчит, едва не срывая разочарованный вздох с уст Тэхена, желавшего хоть раз получить шаг навстречу. Он почти отступает, не решаясь давить, как омега останавливает его всего одним словом: — Можно. Замерев на секунду, Тэхен тут же расплывается в улыбке. Поддавшись ближе, он аккуратно снимает шляпу с чужой головы и, не сдержав внутреннего порыва, осторожно касается гладкой кожи, оглаживая мягкость щеки, что дрогнула из-за выдоха, вызванного его действием, и покрылась румянцем, который Тэхен вдруг остро возжелал собрать своими губами, позабыв про все правила приличия. — Тэ… Улыбнувшись, альфа осторожно цепляет заколку в чужие волосы. Контраст нежно-розового цветка с темными волосами вызывает восхищенный выдох, сорвавшийся с уст альфы и вызвавший блеск в больших черных глазах. — Ты прекрасен, — он взволнованно переводит взгляд на улыбающуюся женщину. — Мы возьмем эту. Расплатившись, несмотря на чужие протесты, Тэхен подставляет Чонгуку локоть, позволяя опираться на себя, чтобы быстрее скрыться от толпы. Знающий взгляд петляет по скоплениям людей и улицам, прежде чем альфа выводит их на побережье реки — скромное и спокойное, недвижимое и безлюдное. Приблизившись к берегу, они рассоединяют руки. Тэхен беззаботно падает на песок, тогда как Чонгук присаживается на корточки, с лукавством глядя на расслабленно генерала. — Ты никогда не меняешься, — тихо подмечает он. — Как и всегда, делаешь только то, что хочешь. — И сейчас я хочу о тебе позаботиться. Он понимает, что слова эти звучат куда глубже, чем должно, для них обоих. — Прости меня, — вдруг говорит Чонгук. — Правда, прости. Я ушел тогда, не желая окончательно рушить наши отношения, но вместе с тем не до конца понимая, в чем я неправ. Теперь я полностью осознаю, как выглядел со стороны. — Хен, ты… — Нет, мой генерал, дослушай, — отрезает омега, одним обращением вызывая у Тэхена томление. — Все эти годы я знал о твоих чувствах и клялся, что они пройдут, прекрасно зная, что лгу себе самому. Я действительно игрался, потому как порой позволял себе злоупотребить ими, понимая, что ты не способен на отказ. Я не должен был так поступать. — Я тоже виноват. Ни один человек не должен давить на другого, просто потому что… любит его, — он впервые признается перед омегой открыто, вызывая в нем дрожь. — Особенно в наших условиях. — Тэ… — Чонгук вздыхает. — Я еще тогда хотел тебе сказать, что… — он запинается и моргает, словно силясь согнать с глаз пелену. — Я защищал тебя от Доюна, приносил тебе еду, постоянно искал встречи с тобой, потому что… — Нет. Тэхен говорит это так четко, как не отдавал ни один военный приказ, решавший судьбы тысячи, и так громко, как не кричал всякий раз, когда из него и матери, ставших жертвами судьбы, пытались слепить на все согласные куклы. Видя, как Чонгук открывает рот, чтобы возмутиться, он не дает им обоим ни единой секунды на то, чтобы продолжить этот разговор. Тэхен резко прижимает омегу к себе, ухватив за плечо, сталкивая их с той силой, как схлестываются в бое колесницы. Их финал оканчивается поражением — оба застывают в этих объятиях, став восковыми фигурами, безликими и одними из многих, что еще познает этот мир. Чонгук приглушенно дышит ему в плечо, намертво ухватившись за широкую спину, и ведет выше, зарываясь пальцами в волосы, что дрожат от искрящихся на кончиках пальцев чувств. Тэхен повторяет: — Нет. А сам оставляет жаркое прикосновение губ на островатой линии челюсти, прикрыв глаза, чтобы глубже вдохнуть аромат распустившихся орхидей, смешавшихся с его собственным феромоном — терпкими нотами дуба. — Умоляю тебя, Тэ, дай мне… — Нет. Генерал сжимает замужнего омегу крепче, не удерживает себя от того, чтобы проложить по коже целую дорожку поцелуев, и бормочет совсем обезумевши: — Нам нельзя. Нельзя-нельзя-нельзя. Они наслаждаются друг другом, хватаясь за каждый доступный участок кожи, как утопленники — за спасителей, прежде чем Тэхен отрывается от омеги, не позволив Чонгуку до него дотянуться, и поднимается, одним движением поставив того на ноги. — Прости меня, хен. Отвернувшись, Тэхен не вслушивается в чужой молящий зов, быстрым шагом скрываясь с берега, узревшего отчаянную любовь. Губы обжигает остаточная нежность чужой кожи, которую он собрал, словно сладкий мед. Нельзя-нельзя-нельзя. Чонгук не пострадает из-за него. Тэхен не будет глупцом, поставившим его под удар и заставившим обмануть самого себя. Нельзя-нельзя-нельзя.

***

Тэхен возвращается в поместье чуть позднее полуночи, недолго проблуждав по самым безлюдным и неосвещенным улицам столицы, что отпугнули бы любого, но только не потерянного в своих душевных терзаниях генерала. Сделав всего пару шагов внутрь двора, он останавливается, всматриваясь в хрупкий силуэт, застывший на ступенях. Выжидающий взгляд матери срывает с его уст усталый выдох. Пройдя ближе, альфа усаживается рядом. Глядя на полумесяц, заливающий землю белесым цветом, они растворяются в молчании столь же дрожащем, как фонари, освещающие поместье. — Когда в семнадцать лет ты сказал мне, что согласился отправиться на поле боя сразу после объявления о начавшейся войне, я думала, что мое сердце перестанет биться в тот же миг. Мне казалось, что я самый несчастный человек в этом мире: мой муж погиб, его род загнивал, а я из-за проклятой болезни не смогла сделать ничего, чтобы уберечь свое единственное дитя от подобного будущего. Но, как оказалось, я была неправа, — она переводит взгляд на сына. — И осознала это, лишь когда увидела, как отчаянно бежал Чонгук за вереницей ваших солдат, чтобы отдать оброненный тобой платок. Тэхен сжимает кулаки. Губы его превращаются в тонкую полоску, сотканную из сожалений. — Я слышала, как он тихо рыдал, не стесняясь слез, пролитых вслед той дороге, на которую ты ступил, подвергнув вас обоих разлуке и так и не увидев, что подаренная тебе вещь затерялась из-за ослепившего тебя горя. Уже тогда я знала, что связь между вами не то, что способно порушить время или вообще кто-либо. Омеги так не плачут по нелюбимым. — Мама… — Я забрала этот платок, который он собственноручно шил день и ночь, пообещав ему отдать его тебе, когда ты вернешься не к воспоминаниям и чувствам, но действительно к нему. Однако этого так и не произошло, — голос ее становится жестче. — Ты совершаешь огромную ошибку, отталкивая этого смелого омегу, который пошел наперекор собственному ревнивому мужу, способному убить его в гневе, обществу и самому себе. Чонгук всегда был олицетворением верности и преданности принципам. Лишь ты заставил его нарушить собственные правила. Пусть невзначай, пусть не так открыто, как хотелось тебе, но он каждый раз показывал, что ты для него значишь не меньше, чем он — для тебя, — она осторожно касается его щеки. — Страдания не твой удел, мой сын. Ты терзаешься из-за обиды шестнадцатилетнего себя, так и не поняв, что Чонгук уже давно тебя полюбил. Просто осознал это, лишь когда между вами разверзлись сотни дорог. — Зачем ты говоришь мне все это? Она прислоняет ладонь к его груди: — Потому что я слышу, как плачет твое сердце. Тэхен стискивает челюсть, напрягая желваки до глухого напряжения. — Я не хочу подвергать его опасности, — тихо говорит он. — Мне страшно, что если я дам ему сделать этот шаг навстречу, я могу не успеть спасти его, когда Доюн узнает обо всем. Я боюсь порушить ему жизнь. Вдруг я дам ему не его мечту, но жестокий кошмар, который он захочет забыть навсегда? — А что если ты подаришь ему самые лучшие мгновения в его жизни, ради которых он готов рискнуть всем уже сейчас? Что если эти опасения есть лишь в твоей голове? Что если все можно преодолеть? Твой отец тоже долгое время винил себя за то, что увез меня из столицы, подальше от семьи, где я жила в роскоши, и привез в глухую провинцию, не обласканную слухами о покорности. И я, конечно, давила ему на больную рану. Но знаешь что? Я никогда не говорила ему, но я бы бросилась за ним даже в бездну — так сильно его любила. Люблю до сих пор. Любой омега, увидевший в альфе своего единственного, порой может стать тем, кто пойдет на немыслимые жертвы ради своего человека и не будет горевать ни об одной из них. Я не жалею о своем выборе. Так не дай же и ему. Нахмурившись, Тэхен кивает. Понимая, что ничего из сына боле сегодня не вытянет, мать поглаживает его по плечу напоследок и поднимается. — Отправляйся спать. Прощаются они без слов, и альфа скрывается в покоях тут же, как мать исчезает в своих собственных. Прислонившись к дверям, Тэхен позволяет себе краткую слабость — прикрыть глаза, на секунду дав самым мрачным мыслям себя растерзать. Затем же, выпрямившись, он проходит за ширму, снимая с себя повидавшую за сегодня слишком много личного одежду. Развязанный пояс тихо спадает на шелестящие ткани, оставляя его лишь в штанах, не скрывающих крепкие ноги, прежде чем он слышит посторонний звук, раздавшийся снаружи. Вскинувшись, Тэхен поднимает взгляд и медленно приближается к дверям. Едва же звук повторяется, он резко их распахивает, только чтобы тут же застыть на пороге, впившись в непрошенного гостя взглядом напряженным. С горящими от жара щеками, приобретшими насыщенно пунцовый цвет, и загнанным дыханием, словно после долгого бега, Чонгук стоит на самом пороге, воззрившись с лихорадочным безумием. Прежде безупречная прическа ныне спутана и растрепана, а верх ханбока чуть смят. — Тэхен… — голос его — хрип. — Пожалуйста, не прогоняй меня. Ступив вперед, он не дожидается разрешения — прижимается к альфе со всей силой, что есть в его руках, и носом утыкается в его плечо, поднимаясь выше, к запаховой железе, выделяющий насыщенный дубовый оттенок. Отрывисто его вдохнув, Чонгук тихо и удовлетворенно мычит. Близость пышущего жаром тела позволяет Тэхену отчетливо прочувствовать, сколь напряжен омега. Расцветший запах орхидей практически забивается в горло. — Что ты здесь делаешь, хен? Тебе нельзя вот так просто сбегать из дома. Что если дядя прознает о твоих выходках? Ты… — Я не мог оставить между нами такую болезненную недосказанность. Не хочу позволить тебе заснуть с мыслью, будто я не могу бороться за нас так же, как все это время ты боролся за меня, никогда не оставляя, всегда защищая и прощая, — он бормочет, от альфы не отрываясь. — Мне так сильно хотелось, чтобы ты поцеловал меня там, на реке, что когда ты этого не сделал, я просто… — он прерывается. — Тэ, я без тебя не смогу, — Чонгук целует его в щеку отрывисто. — Слышишь? Я без тебя задохнусь. Тэхен выдыхает, стиснув зубы до глухого скрежета, чтобы сдержать собственную сущность, отчаянно рвущуюся наружу. — Не говори таких вещей, если не хочешь, чтобы я сорвался, — тихо предупреждает. — Ты не знаешь, как сильно я хочу тебя, Чонгук. Не вынуждай утянуть тебя в бездну, если не осознаешь всех последствий. — Кто сказал, что я не понимаю? — Чонгук отрывается от него, дерзко взглянув в наполненные огнем глаза. — Я хочу тебя так же сильно. Я хочу быть лишь твоим мужчиной… твоим омегой. Не совладав с собой, Тэхен поддается вперед, отпечатывая последние слова омеги на своих устах. Поцелуй походит на бой, скрепляющий клятву. Руки неистово цепляются друг за друга и плечи, румяные лица, силясь слиться воедино. Тэхен безжалостно клеймит Чонгука, стонущего ему в рот, и завладевает чужим языком, оставляя нить слюны, протянутую между ними. Жестокость перетекает в отчаяние, с которым они предаются заветной страсти. Пальцы Чонгука рассеянно оглаживают косые мышцы поджарого живота, спускаясь ниже, к едва проступающим паховым волосам, скрывающимся за кромкой штанов, и позволяет себе неслыханную вольность — положить ладонь прямо на стремительно нарастающее возбуждение, сжав чужую плоть до предупреждающего рыка. — Если мы сейчас не остановимся, пути назад не будет, — предупреждает Тэхен в последний раз, от него оторвавшись. — Заставь забыть, мой генерал, — Чонгук чуть вытягивается вперед, осторожно целуя его в губы. — Я позволю тебе все. Тэхен кладет ладони на чужую поясницу, опуская ладони ниже, и сжимает крепкие ягодицы, слизывая мычание с распухших от бесстыдных ласк уст. Путаясь в одеждах Чонгука, они едва не роняют свечи, оставленные на одной из поверхностей, что вызывает громкий смех. Сняв с омеги юбку и исподнее белье, Тэхен жадно касается мягкой бледной кожи, которая вызывает желание усеять ее сотней запальчивых поцелуев. Не противясь собственным порывам, генерал опускается на колени, одновременно подталкивая Чонгука к кровати, и ведет целую мокрую дорожку прикосновений от самого колена до чувствительных мест у паха, пока омега непроизвольно сводит ноги, откинув голову и рассыпаясь в тихих стонах от редких укусов. — Тэхен, — он судорожно ведет по широким плечам и вплетает пальцы в волосы, стискивая, едва генерал невинно целует его мошонку. — Альфа… Подняв на него полный обожания взгляд, Тэхен тянется вперед, подхватывая пальцами аккуратный подбородок, и сладко целует омегу до поджавшихся пальцев ног, несдержанно вылизывая трепещущий рот. Надавив руками на загорелую грудь, Чонгук отстраняет от себя тяжело дышащего альфу, взирая на него с горящим нетерпением. — Коснись меня по-настоящему, прошу тебя. Мне мало этих ласк. Нависнув над ним, полностью улегшимся на постель, Тэхен долго разглядывает любимое лицо, вдыхая осевшую на языке сладость чужого феромона, а затем прикрывает глаза, до боли стиснув одеяло под омегой. — Что такое? — встревоженно спрашивает Чонгук, приподнимаясь на локтях. — Тебе что-то не нравится? Ты… — голос ломается. — Ты не хочешь меня? Тэхен отводит взгляд. — Дело не в этом. Я… — он поджимает губы. — У меня давно никого не было. Подозрение разливается в тишине. — Как давно? — в ответ на молчание Чонгук настаивает. — Как долго, Тэхен? — Шесть… или пять лет, — разволновавшись, альфа бормочет. — Наверное, все же шесть. Однажды у меня была близость с омегой, но он отказался продолжать… — Почему? — Сказал, что не спит с теми, кто уже влюблен в кого-то. У Чонгука не находится слов: — Ты… — Я специально искал омегу, похожего на тебя. У него были твои глаза и нос, даже форма губ в чем-то напоминала изгибы… — он проводит большим пальцем по чужим устам, — но он не ты. Я пытался расслабиться, представляя тебя, но в конечном итоге проиграл самому себе. Мне просто не хотелось прикасаться к кому-то, кто не ты, а потому все эти годы я просто… — он криво ухмыляется, — не связывался ни с кем, растворившись лишь в своих представлениях. — Небеса, Тэхен… — Я, кажется, самый странный альфа из всех возможных. — Ты самый правильный, — Чонгук подтягивает его к себе, коротко целуя. — Ты мой. И я… никогда не мог себе представить, что меня могут любить так. Чтобы до верности, искрящейся на кончиках пальцев. Чтобы до осознанного воздержания, потому что никто другой не нужен. Тэхен был уверен в том, что Чонгук никогда не шагнет навстречу, но все равно сделал выбор в пользу того, чтобы лишь любимые руки касались его. Генерал остался чист для Чонгука так же, как остаются омеги — для своих альф. — Тебя это не смущает? Я понимаю, что Доюн был куда более опытен, чем я… — Я не желаю слышать это имя в нашей постели, — Чонгук поднимается с места, ненавязчиво меняя их местами. — И у меня нет причин стыдиться. Как и у тебя. Мы вместе научимся всему, что ты оставил лишь для нас двоих. В знак надежности своих слов он сцепляет их руки, поднимая на уровень глаз Тэхена. Завороженно взглянув на контраст их кожи, — грубой и мягкой, загорелой и бледной, — он прикрывает глаза, оставляя на костяшках теплый поцелуй. Тихо усмехнувшись, Чонгук сверкает глазами. — Усаживайся, альфа, — он наставляет его повелительно. — Дальше. Еще. Тэхен оказывается почти у самых подушек. Руки упираются позади, когда он жадно вбирает глазами образ обнаженного Чонгука — прекрасного в свете луны, отбрасывающей блеск на его тонкий стан и небольшую нежную грудь. Склонившись над генералом, омега осыпает поцелуями крепкий пресс, срывая с чувственных уст низкие выдохи. Глядя на Чонгука, остановившегося прямо около налитого твердостью возбуждения, Тэхен не сдерживает тихого стона, когда он осторожно дует на разгоряченную головку. Улыбнувшись, омега полностью берет естество в рот, медленно опускаясь на него до конца. Испытав невообразимые ощущения, Тэхен откидывает голову, обнажив сильную шею, и инстинктивно кладет ладонь на чужие волосы, с силой стискивая кудри, едва омега с мычанием принимается погружать возбуждение в рот плавными движениями, раз за разом доводя генерала до блаженства. Оторвавшись с громким звуком, пошло сорвавшимся с измазанных в слюне уст, он прислоняется губами к уздечке, принимаясь облизывать ее круговыми, сводящими с ума движениями. Вскинув бедра, Тэхен выдыхает, ощущая нежную руку на тазовой косточке, надавливающей, чтобы заставить его опуститься обратно, и подмахивает Чонгуку, что вновь опускается на возбуждение, параллельно массируя тяжелую мошонку. — Не так быстро, мой генерал. Прежде чем Тэхен доходит до пика, омега отстраняется, выпустив шлепнувшую по губам головку, шумно сглатывает скопившуюся природную смазку и собственную слюну, а затем откидывает слегка влажные пряди, спавшие на глаза, и развязывает пучок, заставляя темные пряди разметаться по покатым плечам. Усмешка расцветает на пухлых устах, заставляя Тэхена внутренне взвыть от того, сколь скован этот человек в обычные дни, и бесстыден — в моменты столь интимные, как этот. — Я хочу успеть почувствовать тебя внутри, — он приподнимается, повернувшись к хищно следящему за каждым его движением альфе спиной. — Смотри, как я буду готовить себя для тебя. И Тэхен смотрит. О, как жадно и неотрывно он взирает на два пальца, исчезающих в измазанном соками входе. Генерал не может не сглотнуть скопившуюся во рту слюну, ощущая дрожь в пальцах от вида смазки, заляпавшей крупные бедра, покрытые его мелкими укусами и поцелуями. Постель под ними собирается в неясный ком, а сам Тэхен едва удерживает себя от того, чтобы наброситься на омегу, что с негромкими, но отчетливо звучащими в тишине стонами добавляет третий палец, принимаясь нетерпеливо насаживаться, попадая прямо в простату. Сведенные лопатки дрожат в блаженстве, а спина переливается в бликах пота. Тэхену сейчас плевать на весь мир. Даже если кто-то их и услышит, не посмеет рассказать — слишком предан каждый, кто служит главе рода Ким. А даже если они и осмелятся, генерал точно позаботится о том, чтобы отрезать эти бесполезные языки. — Не дразни меня, — хрипло предупреждает альфа, безотрывно глядя на послушно растягивающийся вокруг пальцев вход. — Я не сдержусь. — И что же ты сделаешь? — Чонгук оборачивается к нему с ленивой ухмылкой на устах. — Ты ведь даже никогда не знал омеги по-настоящему. Разве сможешь меня удовлетворить? — Поверь, я быстро учусь, когда желаю поставить кого-то на место. Усмехнувшись, Чонгук вытаскивает пальцы из прохода, вновь разворачиваясь к нему полностью, и заползает к Тэхену на колени, расставляя крупные бедра по обе стороны от его ног. Возбуждения трутся друг от друга, отчего у обоих, слишком чувствительных из-за долгого ожидания, срывается единовременный выдох. Взглянув на альфу сверху-вниз, Чонгук протягивает пальцы, вымазанные соками, к его устам. — Попробуешь, мой генерал? Не медля ни секунды, Тэхен жадно присасывается к тонким фалангам, облизывая их с тщательностью зверя, неотрывно глядящего на свою довольно улыбающуюся, но уже покрывающуюся красными пятнами жертву. — Самое вкусное из всего, что мне доводилось вкушать, — тихо говорит он, отстранившись. — Действительно сладкая орхидея. Чонгук, мимолетно округлив рот, захлопывает его, насупив брови, и очаровательно сжимает бедрами чужие ноги. — Какой же у тебя болтливый язык. — Такой же, как и у тебя, — почти мурлычет генерал. Покачав головой, Чонгук приподнимается, чтобы удобнее пристроить чужое возбуждение к своему входу, и заглядывает Тэхену в глаза. — Смотри только на меня, хорошо? — Всегда только на тебя, мой хен. Ощущение растягивающихся вокруг него стенок, жарких и тесных, оказывается ни с чем несравнимым удовольствием, от которого Тэхену хочется сыто зажмуриться и вскинуть бедра. Не позволяя себе ни того, ни другого, он неотрывно наблюдает за тем, как Чонгук постепенно садится полностью, непроизвольно сжимаясь на нем, едва жесткие паховые волосы трутся о нежную кожу ягодиц, раздражая своей порослью. Сгорбившись, он тянется к альфе, вымаливая поцелуй, который тот тут же с радостью дарит, увлеченно сминая покрасневшие от их обоюдной ненасытности губы, пока Чонгук, привыкнув, принимается на нем раскачиваться. Медленные движения исследуют самое уязвимое, выписывая круги на чужих бедрах, но обрываются, едва он достает до простаты. Вздрогнув, Чонгук сильнее впивается в плечи Тэхена, прежде чем отстраниться, выпрямившись. Идеальная осанка, сверкающие глаза-бусины, сосредоточенное лицо и сбившиеся волосы морочат разум генерала вместе с усилившимся напором омеги, что принимается судорожно опускаться на него до звонкого хлопка, вскриков и подавленного глубоко в глотке рыка, оборвавшегося вместе с каждым новым прыжком, вспенивающим смазку в покрасневшем от напора проходе. Схватившись за ягодицы, Тэхен неутолимо сминает мягкие половинки, оттягивая их в стороны до задушенного шипения сверху, в отместку оказываясь награжденным укусом прямо в местечко около ключицы. Красные следы, что останутся на этой нежной коже ягодиц, налившись бутонами, ни в коем случае нельзя будет показать законному супругу. Тэхен ненавидит думать о собственном дяде, который имеет на его любимого человека все права, а потому предпочитает забыться в неумелых, но старательных толчках навстречу. Вздергивая бедра, он вонзается все глубже в омегу, срывая с того громкие непрерывные стоны, душащиеся в поцелуях. — Вот так, — высоким голосом бормочет Чонгук. — Так хорошо… альфа. — Только твой, — отвечает Тэхен. — И ты только мой. — Мой… — звонкий ах срывается с уст, едва мужчина поднимает его вместе с вздернутыми бедрами, — мой генерал… Принявшись толкаться меж ягодиц, Тэхен беспрерывно шепчет Чонгуку слова любви, на которые тот вторит ответными признаниями, попутно теряясь в беловатой пелене наслаждения, накрывшей их обоих. Чувствительные бедра начинают трястись от чрезмерной стимуляции. Не выдержав мучительного темпа, Чонгук изливается себе на живот, пачкая Тэхена и судорожно сжимаясь вокруг длины от вида собственного семени на темных паховых волосах. Чувствуя формирующийся у основания возбуждения узел, который генерал не в силах контролировать из-за неопытности, омега берет себя в руки, надавливает на грудь Тэхена, заставляя лежать смирно, и двигается на пределе своих возможностей, выписывая круги. Хмурая складка, залегшая на лбу, закушенная губа и закатывающиеся глаза становятся началом чужого конца. Застонав, Тэхен похлопывает Чонгука по бедру ровно в тот момент, когда тот с него соскальзывает, прикладывая ладонь к естеству, чтобы в пару движений привести альфу к пику. Устало выдохнув, Чонгук ложится на него, обнимая так крепко, что ошеломленному после первого столь яркого финала Тэхену кажется, будто его обвивают сотни рук. Альфа кладет ладонь на чужую поясницу, находя увлекшие его ранее ямочки, на которые он нежно надавливает. — Так и не скажешь, что неопытен, — хриплым из-за стонов голосом шепчет Чонгук. — Может, ты соврал мне, генерал? Тэхен прижимает его сильнее. — Тебе — никогда, — он молчит недолго, прежде чем сказать. — Спасибо. За то, что доверился мне. — Скорее это должен я тебя благодарить, — не испытывая стеснения, Чонгук целует его в костяшки так же, как целовал Тэхен — в его. — Я люблю тебя, хен, — признается генерал открыто. Чонгук улыбается и свободной рукой оглаживает его грудь. — Я тебя тоже. И это все, что имеет значение в мире, где им воспрещено иметь нечто большее, чем это мгновение, длящееся не дольше, чем заход и восход солнца.

***

Возвышение в огромном тренировочном лагере за пределами столицы обласкивается лучами знойного солнца. Литые мышцы перекатываются под переливающейся медовой кожей, являя блики пота. Прокрутив меч, Тэхен с ухмылкой отражает удар давнего сослуживца, набросившегося на него с отчаянной прытью. Смех и улюлюканье доносятся со всех сторон от возвышения, пока за их боем неотрывно наблюдают десятки воинов, многие из которых — неоперившиеся новобранцы, с детским восторгом взирающие на каждое их движение. Звон стали кричит в шумном лагере. Неподалеку стрелы вонзаются точно в неуклюжие деревянные мишени — лучники отрабатывают собственные приемы так, словно дикий ветер приручают. Кипящие котлы с похлебками смешиваются с гулом старших по званию, в своей палатке безостановочно нижестоящих по иерархии проклинающих. Тэхен и воин превращаются в кипящий поток стихии, что проносится по периметру всей возвышенности, пока они раз за разом парируют и наносят новые удары. Для опытного глаза сразу станет понятно, что между ними царит не настоящее противостояние — лишь небольшая игра, должная продемонстрировать новичкам, на что должна быть способна армия их страны. Тэхен выдыхает гулко, кривя уголки губ в снисходительности после очередной отбитой атаки, и склоняет голову набок, отчего спутавшиеся из-за пота волосы цепляются к вискам, ниспадая на глаза. Резкий поворот вокруг себя мог закончиться поражением, на поле боя означавшем смерть, если бы он не умел просчитывать время. Резко нырнув под открывшийся участок между рукой и торсом товарища, альфа с улыбкой приставляет клинок к чужой спине, не проткнув, но оставив острие у самых позвонков. Обернувшийся воин растягивает губы в усмешке и роняет меч, признавая поражение: — Вы, генерал, как всегда, на высоте. Под одобрительный свист и гул восторженно переговаривающихся меж собой воинов Тэхен опускает собственное оружие на землю, похлопывая по плечу давнего знакомого, за долгие годы совместной службы ставшего другом. — Давненько я не видел в тебе столько энергии, — кричит снизу один из военачальников, седовласый, но все еще сохранивший жесткость в руках. — Уж не ласка омеги сделала тебя непобедимым? Тэхен слабо улыбается, но молчит, несмотря на призывный и дразнящий гул воинов, желающих получить ответ на вопрос. Взяв тряпку, он вытирает испарину на лице. Внезапно стихшие разговоры и цокот копыт вынуждают Тэхена вскинуть голову, воззрившись на приближающегося всадника. — Мне нужен генерал Ким. Почти в полной тишине альфа спускается вниз и подходит к восседающему на лошади мужчине, что говорит только ему уже куда тише: — Его Величество желает вас видеть. — Подождите. У Тэхена уходит ровно минута на то, чтобы привести себя в должный вид. Отвязав стоявшую у ограждения кобылу, генерал взбирается на нее, легко похлопывая животное по боку, прежде чем упереться ногами в стремена и натянуть поводья, развернувшись в сторону выжидающего его неподалеку от выхода посланника. Не оглядываясь на взирающих ему вслед воинов, мужчина устремляется обратно в столицу. Дорога занимает время. Приходить в императорский дворец в самый разгар дня Тэхен не любил так же, как ненавидел посещать ежедневные собрания, где собирались чиновники, заседающие в столице, а не участвующие в битве, но считавшие себя выше того, чтобы к чужому мнению прислушиваться. Взирая на приветственно склоненные перед ним головы прислуги, заинтересованные переглядывания и смешки молодых наложниц прошлого императора, ныне находящихся в неопределенном статусе из-за долгосрочного, пусть и сокращенного траура, Тэхен склоняет голову в приветствии при встрече с высокопоставленными лицами, проходящими мимо, и взбегает на лестницу, ступая в распахнутые двери. Хосок сидит на троне, приставив два пальца ко лбу, словно мучаясь от головной боли, разъедающей душу. Ярко-желтый оттенок одеяний с нанесенными на них драконами, символизирующими высший статус правителя, и облаками в благоприятных тонах делает его незыблемом пятном в этом величественном месте, знавшем немало лицемерия и чести, крови и вместе с тем благодетели. — Проходи. Можешь не кланяться. Тэхен приближается, останавливаясь на почтительном расстоянии, и все равно опускает голову, соблюдая приличия даже при данном на то дозволении. — Случилось что-то срочное? — Я подозреваю, что Доюн находится в сговоре с чиновниками двора и замышляет что-то против меня. Тэхен не может не сказать: — Я ведь говорил. — И я знал, что ты поставишь мне это в укор. Увидев, как Хосок всплеснул руками, явно находясь в состоянии более раздраженном, чем обычно, генерал идет на уступки: — Я не хотел усомниться в вашей чести, Ваше Величество. Хосок устало прикрывает глаза. — Оставь это. Неужели действительно думаешь, что я казню тебя просто из-за того, что повысил на тебя голос? Мы не для того дружили столько лет, Тэхен. Генерал молвит искренне: — Прости меня. Отмахнувшись от него, Хосок поднимается с трона, чтобы спуститься и пройтись около возвышения. — Сегодня твой дядя неожиданно сильно занервничал, когда я сказал, что собираюсь поручить Министерству наказаний расследование о резко сократившихся поставках зерна, а затем внимательно следил за моей реакцией, когда несколько стоящих рядом с ним чиновников убеждали меня в том, что в поиске правды нет необходимости из-за скорого мира. — А до этого они придерживались позиции продолжения битвы, — задумчиво говорит Тэхен. — Я понимаю, к чему ты клонишь. — Мне не нравится это все. У нас и так творится неизвестно что, посол задерживается уже несколько дней, а тут еще и возможное предательство со стороны тех, кто должен был стать моей опорой в этот тяжелый момент, — Хосок вздыхает, оборачиваясь к нему с нескрываемым отчаянием в глазах. — Я не знаю, что делать, Тэхен. Как поступить? К этому не готовил ни один наставник. — У тебя все еще есть люди, которым ты можешь доверять. Я позабочусь о том, чтобы развеять или подтвердить твои сомнения, — голос генерала обретает жесткость. — И если же возникнет необходимость, я избавлюсь от всех, кто встанет на твоем пути. Хосок преодолеет оставшееся между ними расстояние, доверительно кладя ладонь на грубую ткань его ханбока. — Спасибо тебе. — Я обязан помогать своему правителю, — Тэхен склоняет голову. — И вместе с тем — единственному близкому другу.

***

Дни выдаются напряженными и преисполненными тягучего ожидания, которое томит всегда нетерпеливого генерала. Стремясь не спугнуть тех, кто может легко замести за собой следы, Тэхен старается задействовать все свои связи и вместе с тем продолжать вести непринужденный и привычный образ жизни. В моменты сильной усталости, — особенно под покровом ночи, — ему вспоминается Чонгук, который вызывает улыбку на губах одним своим обликом перед глазами, но который не приходит к нему уже несколько дней. Сначала Тэхен списывает все на занятость и вновь ухудшившееся настроение Доюна, о котором гуляют слухи среди слуг, а затем на то, что Чонгуку не понравилось все, что между ними произошло. Сама мысль о том, что омега остался им недовольным, вызывает тупую боль, сводящуюся в сердце. Неужели все слова были ложью, и Чонгук разочаровался в нем, отстранившись, как от обжегшей раскаленной поверхности? Мысли эти терзают Тэхена всю ночь, оконченную тем, что он встает с постели, едва занимается рассвет, и покидает дом, направляясь прямо к поместью Ким Доюна, ушедшего на утреннее собрание. Пробраться через высокие монолитные ограждения не составляет труда — привыкшее к нагрузке тело легко соскальзывает с вершины на другую сторону, являя взору генерала просторный двор. Осторожно проходя вдоль различных уголков поместья, Тэхен временами останавливается, заслышав подступающий шаг слуг, на счастье ему всегда отступающих в сторону. Дверь в покои Чонгука поддается легче, чем трепещущая на ладони бабочка. В выполненную в темных оттенках комнату проникают солнечные лучи, что ложатся на белоснежную кожу омеги, обнажившего часть плеча из-под темно-голубого ханбока, исписанного цветами и птицами. Вздрогнув от порыва ветра, вошедшего следом за Тэхеном, омега спешно оборачивается, взгляд гневный вперив в непрошеного гостя. Только выражение это его хрупко и осыпается на осколки, заменяясь страхом, едва он понимает, кто проник к нему тайно. А генерал сжимает кулаки до проступивших светлых пятен, едва замечает, как на всегда теплой щеке расцвел не скрытый слоями пудры синяк, налившийся сливой, причиняющей боль желанному и любимому им до безумия мужчине. — Кто? — тихо спрашивает Тэхен. — Тебе нельзя здесь быть… Чонгук суетится, приближаясь к нему спешно и с очевидной тревогой в глазах. — Кто это сделал, хен? — повторяет свой вопрос альфа и перехватывает его тонкие запястья, не давая от себя отстраниться, сбежать, хотя бы взглядом оттолкнуть. — Дядя ударил тебя? Этот ублюдок… — Пожалуйста, не надо, — голос Чонгука ломается. — Не говори так. Не ввязывайся. Он же тебя убьет… — Ты поэтому ко мне не приходил все это время? Боялся, что я сорвусь? Шепот откликается болью в сердце: — Я не хотел подвергать тебя опасности точно так же, как ты не желал подставлять меня. Выдохнув, Тэхен прикрывает глаза, прислоняя Чонгука к себе ближе. Тот льнет израненным животным к этому прикосновению, ластясь, словно ручной зверек. Голова его, покоящаяся на плече со стороны здоровой щеки, ощущается тем весом, который Тэхен готов пронести на себе всю жизнь. Он сделает все, чтобы Чонгук больше никогда не испытывал боли и не боялся довериться ему. — Прости меня, — бормочет омега сквозь слезы, пока Тэхен осторожно поглаживает его по макушке. — Я знаю, ты многое успел себе надумать, но я… — Тише, — шепчет генерал, пресекая всевозможные унижения омеги одним поцелуем в висок. — Сейчас не важен я. Только ты. Я тебя не виню, слышишь? Хен, никогда не бери на себя вся тяжести мира. Всхлипнув, Чонгук заглядывает ему в глаза, раскалывая душу Тэхена на сотни осколков одним своим блеском, с которым он поддается ближе, целуя его порывисто, но нежно, вкладывая всю свою тоску, неуверенность и вместе с тем отчаянную преданность, вынудившую его пойти на холод, только чтобы уберечь от возможной опасности. — Почему он это сделал, хен? — мягко спрашивает альфа, из последних сил держа себя в руках. — Это первый раз? — Нет, — Чонгук качает головой. — Не первый. Это случалось часто, в основном, когда ты отправлялся на битвы… Тэхен выдыхает, растягивая губы в кривой ухмылке из-за оседающего во рту привкуса ненависти. Руки находят чужие плечи и оглаживают нежно. Конечно, Доюн осмеливался распускать руки только после его уезда. Разум, быть может, и не понимал, а вот внутренняя сущность инстинктивно ощущала соперника, который не простил бы недостойного поведения в отношении любимого омеги. — Что послужило причиной сейчас? — Я, как обычно, занес чай ему перед сном и случайно споткнулся о сундук, невесть как оказавшийся в его кабинете. В последнее время он постоянно делает перестановки или получает что-то, но я еще не привык… — Чонгук поджимает губы, понимая, что заговаривается. — Проще говоря, я случайно пролил чай на документы. С трудом могу их таковыми назвать, потому что многие бумаги были пусты, но… он разозлился. — И это все еще не повод причинять тебе боль. — Доюн просто… такой. Всегда был таким. К тому же, он всегда оправдывал свои удары тем, что может поступать со мной, как хочет, потому что я все еще ни разу не родил ему за все годы, что мы вместе… — Ты же понимаешь, что это не твоя вина? — слыша молчание в ответ, Тэхен сильнее сжимает его плечи. — Понимаешь ведь? — Но это действительно моя вина, — оспаривает Чонгук тихо. — На самом деле, я почти с самого начала супружества делал все, чтобы не забеременеть от него. Альфа мгновенно понимает. — Травы? — И настойки. Тэхен молчит, и это давит на Чонгука нестерпимым грузом. Выпутавшись из его объятий, омега отступает на шаг, смотря на него воинственно, но отчаянно. — Ты ведь не осуждаешь меня? — Я просто беспокоюсь за то, насколько это для тебя опасно. Услышав такой просто ответ, развеивающий все сомнения о том, каким мыслям все это время предавался Тэхен, Чонгук выдыхает нескрываемо облегченно. — И не злишься?.. — Не злюсь, — генерал взирает на своего омегу ласково. — Разве можно к тебе испытывать что-то, кроме любви? Чонгук вновь поджимает губы, и в глазах его Тэхен замечает собравшиеся слезы. Не давая ни себе, ни омеге потонуть в неправильных мыслях, он садится подле столика с зеркалом, где Чонгук ежедневно наносит легкий макияж на лицо, и утягивает возлюбленного к себе на колени, оставляя поцелуй у самой мочки уха. — В следующий раз не молчи об этом и не уходи. Пообещай, что будешь искать во мне помощь и защиту. — Я не хочу тебя обременять. — Разве может тяготить главная в жизни радость? — Тэхен прислоняет друг к другу их лбы. — Я обещаю тебе, что сделаю все, чтобы тебе больше никогда не пришлось испытывать подобную боль. — Прошу тебя, только не делай ничего глупого… Тэхен улыбается, прикладывая палец к его чуть приоткрывшимся губам. — Тише, хен. Не волнуйся и лучше просто меня поцелуй.

***

По заранее заключенной договоренности Тэхен приходит ко времени, назначенному на утреннее совещание. Тишина императорского двора, залитого теплым мандариновым оттенком, нарушается стуком колес и цокотом копыт, тихим шелестом одеяний чиновников и их неразборчивыми переговорами. Прислонившись к стене неподалеку от круглой арки, генерал скрывается от нежелательных взоров, временами выглядывая за нее. Собственного дядю, негромко смеющегося вместе с чиновником из Министерства населения, он замечает практически сразу. Идя раскованно и привилегированно, словно именно он хозяин положения, Доюн временами скользит взглядом по проходящим мимо чиновникам. Улыбка его, застывшая на устах, мимолетно подергивается, когда кто-то кланяется выше должного. Покачав головой, Тэхен упирается макушкой в каменную стену и взирает на клонящуюся к горизонту луну. Едва же знакомый голос вплетается в гул, он выпрямляется и выглядывает наружу, замечая невысокого молодого мужчину, со смешком отмахивающегося от комплиментов седовласого чиновника. Попрощавшись, тот остается на месте, взирая на горизонт с видимой непринужденностью. А Тэхен, по сторонам оглядевшись, издает тихий и почти неслышный свист. Мягкость во взгляде мужчины не исчезает, когда он со слабой улыбкой медленно поворачивается к источнику зова и направляется к арке, сворачивая с пути, словно так все и должно быть. Немного завернув, он останавливается прямо напротив Тэхена и улыбается шире, глубоко кланяясь. — Генерал Ким. — Господин Пак. Вскинув хитрый, почти лисий, взгляд, альфа перекладывает табличку с собственным именем из одной руки в другую. — Надеюсь, ваша служба проходит без тягот. Желаю вам скорейшего продвижения, — кивает генерал. — Что вы, мне в радость быть на том месте, где я нахожусь сейчас. В конце концов, — во взгляд его вплетается лукавство, — я никто и все одновременно. Тэхен не знает, что у этого человека на уме. Как бы давно они не были знакомы с Пак Чимином, происходившим из обедневшего, но именитого рода, его намерения всегда оставались для генерала загадкой. Скрытный и при этом видный, он притягивает к себе внимание, но в конечном итоге все равно остается серой мышью, незначительной в глазах тех, кто играет по-крупному — слишком низка его должность. Впрочем, зря они так поступают. Министерство наказаний недооценивать нельзя. Особенно, когда после Тэхена именно этому человеку император доверяет больше всего. — Все идет, как запланировано? — ровно уточняет генерал. — Пройдемте и узнаем. Вместе они неторопливым, подчеркнуто незаинтересованным и если бы как отстраненным друг от друга шагом направляются к амбарам, в которых хранится основной запас зерна, значительную часть которого составляет рис. Чуть выйдя из-за поворота, Тэхен останавливается, вскидывая руку, чтобы остановить чиновника Пака от дальнейших действий — неподалеку обнаруживается стража. Вскоре она, однако, уходит: срочный приказ от командующего вынуждает их переглянуться и нехотя оставить свои посты после уверений пришедшего с посланием стражника о том, что их обязательно заменят через минуту. Едва же в теснящемся на углу территории императорского дворца широком дворе устанавливается тишина, Тэхен оборачивается к Чимину. Тот встречает его взгляд с уверенностью. Выйдя из-за укрытия, они направляются к огромному амбару. Дверь поддается легко, словно так и должно быть. Внутри оказывается пусто. Почти полностью. — Сегодня ночью кто-то увез запасы. Тэхен осматривает огромное темное помещение в неверии: — Как такое можно пропустить? — Подкупите с десяток продажных чиновников и получите власть, которая заставит вас ощутить себя непобедимым, — Чимин держится невозмутимо. — Признаться, подозрения о том, что подобные схемы имеют место, закрались у меня еще с несколько месяцев назад. Очень уж насторожили эти резкие изменения в количестве запасов, отправляемых армии. Проверить без прямого дозволения я, однако, не решался — не хотелось лишиться головы. — Не думал, что вы боитесь этого. — Я — нет, но вот император — вполне, — чиновник пожимает плечами. — Он сам когда-то запретил мне подвергать себя опасности без прямого на то дозволения. Я так высоко себя бы не оценивал. Оба кривят губы в усмешке. — Как думаете, куда их увозят? — Скорее всего, за пределы столицы, но не слишком далеко, чтобы успеть доставить вовремя. Возможно, так они планируют снабжать своих воинов, если получится свершить переворот, но я все же склоняюсь к мнению, что за счет манипуляций с зерном они хотят всколыхнуть народ и подорвать власть императора. Очень разумный ход, позволю себе заметить, — с едой можно завоевывать целые регионы. — Они ошиблись, если посчитали, будто купленные чиновники и скрытность помогут им выиграть, — Тэхен сцепляет руки за спиной. — Некоторые люди забывают, что их может выдать наипростейшая деталь. Чиновник Пак соглашается: — Например, собственный страх.

***

— Я просто не могу поверить, — мечась около трона, словно загнанное в клетку животное, император сверкает гневом в глазах. — Они действительно вздумали провести собственного правителя прямо в его дворце! Непостижимо! — Хосок, тебе стоит успокоиться, — спокойно советует ему Юнги, что все это время нерушимой скалой стоял между возлюбленным и стоящими на коленях генералом Кимом и чиновником Паком. — Успокоиться? — мужчина вскидывает на него взгляд, полный абсолютного недоумения. — Меня пытаются свергнуть, даже не стараясь быть более осторожными в своих действиях!.. — С другой стороны, они умно поступают, — бормочет Чимин едва слышно. — Кто додумается устроить переворот вблизи, а не как можно дальше? — Что ты сказал? Прежде чем Хосок может вспылить, Юнги хватает его за плечо, сжимая не с омежьей нежностью, но с исключительной небрежностью. — Хватит тебе, — голос омеги приобретает опасную глубину. — Можешь сколько угодно кричать и разбивать лоб о стену — это не заставит проблему исчезнуть. Господин Пак и генерал Ким выполнили безупречную работу. Они не заслуживают, чтобы твой гнев обрушивался на них. Прикрыв глаза, император выдыхает, смягчаясь. — Знаю, — не позволяя себе большего, он трепетно заглядывает Юнги в глаза, вкладывая в это действие всю свою любовь. — Прости меня. — Не извиняйся, а веди себя прилично. Твои люди не должны подобное терпеть. Тэхен всегда удивлялся, как легко этот омега мог управлять таким властным и свободолюбивым человеком, как Его Величество, который в присутствии возлюбленного становился послушнее провинившегося щенка. — Мы рады служить Его Величеству и в его гневе, и в радости, — смиренно произносит Чимин, голову склонив. Юнги ухмыляется: — Поражаюсь твоей покорности, — взгляд его скользит к Тэхену. — Впрочем, как и чьей-то скрытности в любви. Чужая прямолинейность переводит на него все внимание. — Каким будет ваш следующий шаг, Ваше Величество? — спешно меняет тему генерал. Хосок устремляется твердый взгляд на чуть распахнутые двери. — Мы заставим их пожалеть о том, что они посмели даже надеяться порушить страну, которая стояла столетиями.

***

После насыщенного на события дня Тэхен возвращается в поместье с напряжением, до раздражения пульсирующим в висках. Открыв дверь в покои, он проходит внутрь. Свет от масляных ламп, висящих во дворе, угловато падает на часть рабочего пространства и прохладный пол. Вглядевшись в темноту, он различает одинокий силуэт. Чонгук застывает с гребнем, стиснутым в руке, который тут же кладет на столик, чтобы подняться и к нему приблизиться. В лицо Тэхена отчетливо ударяет концентрированный запах расцветшей в полную силу орхидеи, что горчит на языке от того, сколько взбудоражен ее обладатель, обвивающий руки вокруг талии генерала. Притянув Чонгука к себе ближе, он позволяет чужим влажным губам приблизиться к своим сухим, местами истерзанным и обветренным, прошептав прямо в них: — Я скучал. Положив ладони поверх чужих рук, Тэхен стискивает тонкие пальцы и ненавязчиво отводит голову. Чонгук, не смущаясь, целует его прямо в линию челюсти, щекоча дыханием чувствительную от одного присутствия омеги кожу. — Хен, ты… Чонгук не дает ему договорить — целует крепко, чтобы до вспышек в груди, и улыбается ему в губы, опуская чужую ладонь с талии ниже поясницы — туда, где по скрытым за юбкой бедрам стекает несколько капель набежавшей смазки. Тэхену кажется, что он попал в свой самый яркий весенний сон, который попросту не может быть правдой. — Разве ты не хочешь прикоснуться ко мне, мой генерал? Это все кажется неправильным. Не дав Чонгуку углубить очередной поцелуй, Тэхен с влажным звуком отрывается от омеги и поглаживает его щеки большими пальцами в знак утешения, вызванного разочарованием в чужих глазах. — Что на тебя нашло? — когда Чонгук молчит, он просит тише, но настойчивее. Поделись со мной. Вздохнув, омега отводит взгляд и отступает на шаг, обхватив себя руками, словно в попытке защититься, отгородившись. — Сегодня Доюн пришел, чтобы… — он сжимает губы, чтобы не дать голосу сорваться. — Исполнить супружеский долг. Тэхен замирает, встревоженно всматриваясь в Чонгука, будто видит его в первый раз. Подсознательно альфа вслушивается в чужой феромон, но он чист. — И ты лег с ним? — Не будь таким, Тэхен, — горько усмехается Чонгук. — Разве я смог бы, если у меня уже есть ты? Альфа не сдерживает облегченного выдоха, прекрасно осознавая, однако, всю его неправильность, и ступает ближе, обнимая Чонгука без возможности отстраниться. — И что случилось? — Я… не мог ему отказать, — Чонгук сглатывает, взгляд отводя. — Доюн никогда не спрашивает разрешения — считает, что согласие это чушь, которую вбивают в головы другим неверные мужьям омеги. Я пытался сопротивляться, но он посчитал это частью игры. Для него мой отказ и был им. Я почти смирился, но решил не дать себе расслабиться, как вспомнил… тебя. — Почему ты не отпустил ситуацию? — выходит совсем тихо. — Я хотел наказать себя за то, что ложусь в постель не с тобой. Не с любимым человеком, а с супругом. Мягко выдохнув, Тэхен прижимает Чонгука к себе, мимолетно целуя его в макушку, и вдыхает терпкий аромат трав, орхидеи дополняющих. — Никогда так не делай… — шепчет он, сжимая плечи омеги. — Не причиняй себе боль. Это не верность мне, а нож, вонзенный в спину. Чонгук издает неопределенный звук, зарывшись носом в ткань, пропахшую дубовыми нотами усталости. — Так если ты вспомнил меня, почему не?.. — Доюна позвал слуга. Сказал, что-то срочное. Он был недоволен, но ушел. Тэхен поглаживает его по спине, и в этом царит их общее облегчение. Чуть сгорбившись, Чонгук прикладывается ухом прямо к месту, где за слоями одежды бьется сильное сердце. — Я никогда не лягу с ним. — Я не позволю тебе лечь с ним. Поцеловав Чонгука в висок, Тэхен отстраняется, беря его за руку, чтобы провести омегу к постели, что идеальна, но местами смята, как если бы тот, кто приводил ее в порядок, предавался сильным волнениям. Уголки губ дрогнут от этой мысли. — Поспишь сегодня со мной? — Всегда, если можно, — тихо бормочет Чонгук. Они раздевают друг друга в унисон дыханиям, сливающимся в попеременных поцелуях. Мозолистые пальцы ненавязчиво оглаживают хрупкую кожу, замедляясь на каждой родинке, что просит быть зацелованной. Тонкие запястья втирают в каждый белесый шрам, обнаживший медовую кожу, часть своего феромона. Оставшись в нижних одеяниях, они укладываются лицом друг к другу, соединив ладони и в глаза заглянув. — Я люблю тебя, — говорит Тэхен, под светом луны целуя костяшки омеги. — Я люблю тебя больше. Пробравшись настойчивыми ладонями под ночные одеяния, генерал щекочет чувствительную кожу, вызывая тихий смех и жалобные протесты. — Вот уж нет. Затихнув спустя пару минут, они позволяют сонливости охватить их. Прикрыв глаза, Тэхен вслушивается в приглушенное дыхание Чонгука. Временами он ощущает, как дергаются чужие бедра в остаточном возбуждении, которое так и не нашло выхода. Оба, однако, ничего с этим не делают — знают, что оба сейчас слишком устали, чтобы предаваться страсти, когда им так сильно нужны лишь покой и нежность. Округлив рот в полудреме, предательски стекшей пеленой с глаз всего из-за одного нерасторопного шевеления, Тэхен слышит тихий вопрос: — А если бы мне все же пришлось лечь с ним, ты бы?.. Он понимает чужую мысль сразу. — Мне не пришлось бы тебя прощать, — он зарывается носом в подушку, бормоча хрипло. — Мне было бы больно, не спорю. Но не настолько, чтобы оттолкнуть тебя, когда ты сам того не желал. — Ты слишком хороший человек. — Я просто люблю тебя настолько, что, кажется, готов простить что угодно. Вопрос звучит резко: — Даже если бы я понес ребенка? Тэхен приоткрывает глаза, впиваясь взглядом в чужие, блестящие из-за преисполнившей их тревоги, но все еще самые прекрасные из всех, что генералу, побывавшему на всех четырех сторонах света, доводилось видеть. — Даже если бы от него. Не думай об этом. Мы все решим вместе, — он целует омегу в лоб. — А сейчас просто спи. И лишь когда Тэхен первым погружается в сон, тихо засопев из-за усталости, сморившей его за день, Чонгук позволяет себе убрать прядь чужих волос за ухо и прошептать тихо, чтобы свидетелем была лишь луна: — Но я хотел бы быть беременным. От тебя.

***

Тэхену странно сидеть здесь, в пустом и мрачном поместье, напротив человека, с супругом которого он вчера разделил постель, уснув в его объятиях. Однако поддаться собственным чувствам — значить проиграть, обнажив то, что этот мужчина никогда не должен видеть, а потому он спокойно встречает прищуренный взгляд родственника, что держит пиалу с горячим чаем, источающим обжигающий пар, и мимолетно оглаживает кинжал, скрытый под слоями одежд, но способный быть вытащенным в любой миг. — Как думаешь, зачем я позвал тебя сюда? Тэхен склоняет голову набок: — Понятия не имею, дядюшка. Вздохнув, словно в разочаровании, Ким Доюн поднимается с места, устремляясь к окну, выходящему на живописные горные виды. Скрестив руки за спиной, он долгое время молчит, рассматривая горизонт. — Мне всегда было интересно, что заставляет тебя так рьяно защищать моего омегу: беспричинная ненависть ко мне или же собственное, как ты считаешь, благородство, которое на деле не является чем-то большим, чем глупостью? — ощутив, как отхлынула от лица собственная кровь, Тэхен вскидывает на мужчину нечитаемый взгляд. — Скажи мне, генерал Ким: каков твой мотив? — Я не понимаю, о чем вы. Обернувшись к нему, Доюн стискивает челюсть, выглядя раздраженным. — Зачем ты покрываешь моего супруга, сбегающего в ночи от собственного долга, пряча его у себя дома? — в ответ на молчание он распаляется. — Думаешь, я не замечу, что происходит? Неужели я настолько глуп, по твоему мнению? Разве тебя не учили, что лезть в чужую семью не то, что неправильно, но грешно? — Мы одна семья. — Со своим мужем я буду разбираться сам, — громко отрезает Доюн, никак, однако, этим на Тэхена не воздействовав. — И чтобы впредь ты, мальчишка, задолжавший мне всю свою жизнь, никогда его не защищал! Генерал не знает, что ему стоит сделать первым: разъяриться из-за чужого высокомерия, обнажившего истинную натуру человека, принимавшего помощь семье за пожизненную обязанность, обращающую в раба, или смеяться с того, что он так ничего и не понял. Ким Доюн оказался настолько глуп, что не посмел даже помыслить о том, что Тэхен мог его супруга не только укрывать от чужого гнева, но еще и любить, согревая от чужой жестокости под покровом ночи. Опустив голову, молодой генерал рассматривает заваренные в пиале травы, в отражении чая находя чужое искаженное гневом лицо, столь похожее, но при этом совершенно отличающееся от его собственного. — Твое рвение и амбиции, мой дорогой племянник, действительно похвальны. Но всегда помни о том, как легко в одно мгновение пасть с того пьедестала, на который, казалось, крепко забрался. Я знаю обо всех твоих связях даже с самыми мелкими чиновниками. И некоторые из них подозрительно напоминают мне крыс, — Доюн говорит уже тише. — Ты же знаешь, с какой жестокостью с ними расправляются те, кто не может их терпеть? Тэхен давит усмешку в пиале. Презабавно.

***

Вечернее совещание подходит к концу вместе с закатными лучами солнца, устремившегося к плывущему горизонту. Усилившиеся порывы холодного ветра не стирают уверенность в стане генерала, что спускается с лестницы, ведущей в зал, на мощеную белым камнем площадь, ныне столь же пустую, как и небо, в котором больше не поет ни одна птица. Ханбок, надеваемый им как военным чиновником на каждое совещание, чрезмерно давит, однако он не позволяет тяжести захватить его плечи, и так придавленные непомерной ответственностью. Тяжелый взгляд устремляется на множество зданий, стоящих впереди и составляющих место, где живет и правит император. Позади него раздаются негромкие переговоры — после обсуждения войны все наперебой делятся мнениями друг с другом, будь то заслуженные чиновники или только получившие повышение новички. Внезапное тепло чужого присутствия не вызывает у Тэхена удивление. Встав близко, но не слишком, чиновник Пак говорит негромко: — Сдается мне, теперь говорить с вами — значит лишь больше усиливать подозрения вашего прекрасного дядюшки, о поведении которого мне с невероятной радостью поведал любящий каждый из своих приближенных император, не так ли? — Вы все поняли верно, — Тэхен усмехается тихо. — Но это вас не остановило. Чимин непринужденно пожимает плечами: — В конце концов, он ничего не сможет сделать — мелкая крыса все же что-то да смыслит в том, чтобы безнаказанно дразнить мышеловов, возомнивших себя куда более крупными, чем их жалкие соседи. — Никогда не перестану поражаться твоему красноречию. — Вы слишком добры, генерал Ким, — Чимин показательно ему кланяется. — Мне еще есть чему учиться. Вздохнув, Тэхен с усмешкой качает головой. — Готово ли все, что нужно? Чиновник Пак бросает на него лукавый взгляд исподлобья. — И корабли, и награбленные ценности, и разбойники с крысами.

***

Войдя внутрь, Тэхен спешно захлопывает двери, заранее зная, кто находится внутри. Улыбка расцветает на лице так же быстро, как и хмурость, когда он проходит к Чонгуку, который встает с места, чтобы его поприветствовать. — Разве я не говорил с тобой о нашем с дядей разговоре? — Его снова нет, — Чонгук пожимает плечами. — Наверняка, опять занимается своими заговорами. Я решил не терять время — скрылся, пока не нашелся еще кто неверный, способный доложить. — Ты знаешь? — Юнги рассказал, но я и сам подозревал. Думаешь, я достаточно глуп, чтобы не догадаться о том, почему мой альфа вечно куда-то пропадает? В таких случаях знатные омеги думают либо на измену, либо на тайные дела. В опасно понизившемся голосе Тэхена слышится мягкое предупреждение: — Он не твой альфа. Чонгук усмехается, воззрившись на него с нежностью: — И это все, что тебя волнует? Какой же ты собственник, мой генерал. Сократив оставшееся между ними расстояние, омега целует его сладко, до искрящихся точек перед глазами. Углубив поцелуй, Тэхен безжалостно клеймит чужие губы, окружая своим феромоном, что впивается в кожу Чонгука сотней мелких иголок. Грубые ладони смещаются на узкую талию, сжимая ее до тихого просящего всхлипа. Оторвавшись от припухших губ, генерал опускается с поцелуями на лебединую шею, доверчиво открывающуюся под чужими прикосновениями, словно нежнейший цветок на всем свете. Нетерпеливые пальцы развязывают узел ханбока, помогая Чонгуку стянуть с себя все слои одежды и переступить через них, оставшись перед альфой абсолютно обнаженным, с горящим и не стесняющимся взором. — Позволишь мне сегодня сделать тебе хорошо? — шепчет Тэхен, преданно заглядывая ему в глаза. Ответ выходит хриплым: — Я даже разрешу тебе меня растоптать. Тэхен не знает, как касаться так, как это делают умелые альфы. Ему неведомо точно, что приносит особое удовольствие, однако он изучает тело податливо извивающегося под ним Чонгука, под весом которого прогнулась постель, с той старательностью, что срывает с пухлых омежьих уст поощрительные вздохи. Рассыпаясь на мелкие осколки, он вплетает в густые волосы Тэхена ладонь, оттягивая с силой, когда тот принимается играть с сосками, доводя их до измученной красноты, покрытой мелкими укусами и влажными поцелуями. Расслабившись под генералом, скалой нависшим над ним, Чонгук накрывает руками сильные плечи. Загорелая кожа тает под царапинами, когда два узловатых пальца врываются в нежное нутро, нетерпеливо растягивая стенки, что принимают альфу послушно, жадно засасывая фаланги внутрь. Вбиваясь по самые костяшки, Тэхен хрипло мычит в такт чужим загнанным стонам, когда рука Чонгука находит его ставшее болезненным возбуждение, крепко сжимая головку и с оттяжкой проводя по всей длине, собирая белую влагу с терпкой твердости. Смазки на крупных бедрах из-за сильных и резких движений так много, что она струится по коже, оседая на простынях, которые Тэхену предстоит самостоятельно отстирывать с той же тщательностью, как и в первый их раз. — Не надо… — хрипит Чонгук, от особо чувствительного толчка закатывая глаза и поджимая пальцы на ногах, — третий. Хочу тебя внутри. Тэхен нежно целует его в щеку, создавая острый контраст между грубым бесстыдством, творящимся между чужих ног, и приличием, урванным с лица. — Ты уверен? — Просто делай, как я говорю! — возмущенно выдыхает Чонгук. Усмехнувшись, альфа садится на пятки, сосредоточенно взирая на раскрытый вход, пульсирующий вокруг пустоты. Тихое хныканье срывается с уст Чонгука, когда он стыдливо покрывается пятнами от того, с каким обожанием и вместе с тем собственнической одержимостью на него взирают. — Стесняешься, хотя в первый наш раз растягивал себя в самой откровенной позе прямо передо мной? — Это другое. — Как же, если ты все еще доводишь меня до сердечной боли? — Ты, как всегда, болтлив, — приподнявшись на локтях, Чонгук утягивает его в поцелуй, ногами талию обхватывая. — Займись уже делом, мой генерал. Усмехнувшись, Тэхен склоняется, взирая омеге в глаза, и оставляет поцелуй на острой коленке, вырывая из чужих уст выдох. Выпрямившись, стоящий на коленях генерал пристраивается к истекающему смазкой входу, что наверняка оставит на нем несмываемый феромон, и входит в чужое нутро слитным движением — не быстрым, но и не щадяще медленным. Выгнувшись над постелью, Чонгук с силой прикусывает губу и вцепляется руками в постель, мечась по ней с судорожными стонами, льющимися рекой вместе с первыми движениями альфы, примеряющегося и раскачивающегося. Плавные движения нанизывают омегу на чужое естество до самой мошонки, звучно бьющейся о пухлые ягодицы, которые оглаживают с упоенным рвением. Чонгук звучит так пронзительно сладко, что перед глазами генерала встает пелена от мысли, как часто его дядя мог видеть омегу таким — распятым на постели, покорно принимающим в себя чужое возбуждение и подмахивающим толчкам навстречу. От сведшей скулы ревности у Тэхена прорезаются клыки. С утробным звуком он склоняется над омегой, себя не контролируя, и оставляет несколько укусов, игнорируя жжение на спине, что его внутренней сущности, судорожно виляющей хвостом от одного только вида своего разнеженного омеги, кажется самым большим подарком на свете. Согнув худые ноги, Тэхен склоняется над Чонгуком, находя спрятавшиеся за простыней ямочки на пояснице, и увеличивает темп, проникая быстро, уверенно и стремительно, прямо до проступивших на очаровательно больших глазах слез и распахнутом во вскрике рте, который тут же запечатывают влажным поцелуем, спустившимся к чужой груди. Не находя себе места, омега царапает чужой затылок, добирается до волос, оттягивая увлекшегося Тэхена от истерзанных засосами вставших сосков, и находит спину, превращая ее в кровоточащее месиво, едва генерал прислоняет его к себе, практически на весу ударяя по самому чувствительному месту Чонгука. — Тэхен!.. — Скажи, что я твой альфа, — хрипло приказывает генерал, не прекращая вбиваться в откинувшего голову Чонгука, скулящего на одной ноте. — Скажи же, хен. — Ты мой!.. — порыв Чонгука обрывается вскриком на очередном сильном толчке. — Мой альфа!.. Одобрительное урчание срывается с уст Тэхена, прежде чем он вновь укладывает омегу на постель, приковывая чужие руки к постели и захватывая тонкие запястья в плен. Вспенивая смазку и разнося громкие шлепки по комнате, Тэхен запечатывает крик Чонгука, изливающегося себе на живот, долгим поцелуем. Измученно захрипев, тот сжимается вокруг внушительной длины, срывая с уст альфы предупреждающий рык. С шипением насадив на себя Чонгука, в бессилии округлившего рот, мужчина кончает следом, едва омега шепчет ему на ухо: — В меня, генерал. Формующийся узел, плотный и распирающий до приятной ломоты, вызывает у них обоих облегченный выдох. Сделав еще пару ленивых движений, Тэхен замирает над Чонгуком, прикрывшем глаза, и опускается рядом, закидывая худощавую ногу себе на бедро, чтобы облегчить давление, что не спадет еще пару минут. Чуть онемевшие пальцы находят влажные пряди омеги, заправляя их за ухо, пока на родинке вблизи Тэхен оставляет свои поцелуи. — Ты был слишком хорош для того, кто не смыслит ничего в любовных утехах. — Может, сама природа помогла мне сделать все, чтобы доставить своему омеге исключительно удовольствие. Чонгук тихо смеется в чужое плечо. — Она же подсказала тебе, что нужно покрывать меня отметинами, которые придется еще несколько дней скрывать за слоями пудры? Впервые осознав возможные последствия своих действий, Тэхен округляет глаза и порывается было встать, как рука тихо застонавшего из-за двинувшегося узла Чонгука удерживает его на месте, притягивая к себе ближе за затылок. — И куда ты собрался? Я ведь не говорил, что мне не нравится. Тэхен поджимает губы, пристыженно заглядывая ему в глаза. — Если Доюн увидит их, тебе не поздоровится, — хрипло говорит он. — Я виноват в том, что поддался чувствам, не подумав. — Я никогда не простил бы тебе, если бы ты сдерживал себя в моем присутствии, — Чонгук кладет ладони поверх линии его челюсти. — Весь ты со своими собственническими замашками, резкими движениями и любовью к тому, чтобы ревновать меня, даже когда я звучу лишь для тебя одного, — все это мне нужно. Ты мне нужен, — он коротко целует его в губы. — Я твой омега, Тэхен. Тэхен шепчет в сотый по счету раз: — Я люблю тебя. — Не больше, чем я — люблю тебя.

***

За пределами покоев давно установилась ночь, что через несколько часов сменится подступающим новым днем, облаченным в сумерки. Уставившись в темноту, так и не сумевший задремать Тэхен похлопывает сонно ворочающегося Чонгука, что переворачивается, оказавшись к нему спиной. Поцеловав омегу в трогательно сведенную лопатку, генерал встает с постели, оправив ночные одеяния, в которые они облачились после разнеженного времяпровождения в купальне, и ступает за пределы покоев, оказываясь во дворе, тишина которого, казалось, сумела остановить время. Почему-то Тэхен совсем не удивляется тому, что мать уже сидит на ступенях, словно в точности повторяя множество из их встреч. — Кажется, это наше с тобой любимое место для бесед, — он с усмешкой садится рядом, поправляя накидку, сползшую с озябших плеч. Женщина улыбается ему слабо: — И мое любимое место, чтобы отвлечься. Вглядевшись в ее бледные губы, Тэхен нахмуривается в тревоге: — Тебе стало хуже? Почему мне не сказала? — Иногда родителям нужно отпустить своих детей, чтобы не позволять собственной подступающей слабости раздавить их жизнь и мечты. — Это неправильно, мама! — раздражается Тэхен. — Я твой сын! — А я все еще женщина, которая тебя родила и хочет, чтобы ты хоть раз задумался о себе, а не о других! — смягчившись, мать говорит уже тише. — Я же знаю, что у тебя только начало все с Чонгуком складываться. А мне не настолько невыносимо, чтобы тебя тревожить. Да и к тому же, чем ты мне поможешь, Тэхен? Будешь буравить взглядом лекарей, контролируя, дали ли мне ровно столько снадобья, сколько необходимо? Это бессмысленно. Заметив, как альфа расстроенно отвел взгляд, она кладет ладонь поверх его. — Ты ведь понимаешь, что я говорю правильные вещи. — Как давно ты знаешь?.. — предпочитает спросить Тэхен вместо того, чтобы бередить и без того болезненную для них тему. — Я тебя родила, сынок. Я смотрела, как ты растешь, кормила тебя с ложки и утешала в те пересчитанные на пальцах разы, когда ты позволял себе пролить слезы. Думаешь, я не пойму? К тому же Чонгук не воин, подобный тебе, — скрытно проникнуть в поместье у него все равно не выйдет. — И ты ничего не сделала с этим. — А должна была? Тэхен, я ведь ясно дала понять, что одобряю вашу любовь. Чувства одним приказом не уничтожить, — она сжимает его ладонь. — Да и Чонгук заслужил, чтобы о нем позаботились. Генерал кивает, вслух, однако, не отвечая, и отводит взгляд на луну, застывшую высоко на небосводе. Вопрос, поселяющий на щеках несвойственный с юношеских лет румянец, горчит на языке стыдом: — И никто ведь ничего не?.. Мать усмехается, взирая на него с позабавленной снисходительностью. Тэхену думается, что на его месте Чонгук бы точно сгорел, словно свеча. — Нет. И не говори мне лучше об этом: есть вещи, которые я не захочу знать. Закивав, Тэхен тихо смеется, прижимая женщину к себе за плечи. — Я бы хотел выйти с ним куда-то, — тихо говорит альфа, словно секретом с ней делясь. — Просто позволить ему взять меня под локоть, покупать абсолютно все, что он захочет, и гулять, пока не заболят ноги. — У тебя все будет, сынок. — Я знаю, мама, — оба взирают на небо, что едино для всех. — Уже совсем скоро. Как и у тебя. Я обещаю.

***

Остаточные рассветные лучи греют горизонт, ныне приобретший ярко-алый, словно реки крови, цвет. Взглянув на солнце, оставшееся за спиной, Тэхен оборачивается к пустому трону и вслушивается в мимолетные разговоры скучающей аристократии. Осматриваясь, генерал сталкивается с взором чиновника Пака, мимолетно склонившего голову в приветствии. Ответив на жест, Тэхен возвращается к своему прежнему незыблемому положению впереди всех чиновников — статус и приближенность к императору позволяют. На дядю, прожигающего взглядом его спину с самого вхождения в зал, он внимания не обращает. Евнухи объявляют о начале совета. Чиновники хором приветствуют вошедшего в зал императора, низко перед ним преклоняясь. Отовсюду льются пожелания благополучия и долгих лет процветания, однако Тэхен заинтересовывается вовсе не их пустыми речами, а омежьим силуэтом, притаившимся вдали. Юнги за массивной колонной встречает его взгляд с достоинством. В его одеждах, пошитых из серебра, сверкает открытое бунтарство. Покачав головой, генерал одними губами просит омегу ни во что не ввязываться и вновь смотрит на императора, принявшегося заслушивать доклады. Все идет как обычно — чиновники выступают один за другим, держа именные таблички, вступают в споры по поводу незначительностей, а Хосок выглядит до жути скучающим. Взгляд его не меняется, даже когда он подставляет ладонь под щеку, чуть прикрытыми глазами указывая на Тэхена: — А вам есть, о чем нам поведать, генерал Ким? Переглянувшись, он и чиновник Пак одновременно покидают свои ряды, вставая напротив императора и вновь низко им кланяясь. Из-за спин доносятся шепотки — прежде Чимин выступал лишь в роли помощника из своего Министерства, а теперь встал в один ряд с прославленным воином. — Ваши ничтожные слуги хотели бы заявить о своих предположениях, правдивость которых они тщательно устанавливали долгое время, боясь завести Его Величество в заблуждение. Хосок заинтересованно поддается ближе: — И что же это? Чимин оборачивается к замершим чиновникам. — Мы осмелимся заявить, что среди доверенных лиц и опоры самого императора обнаружились предатели, которые осмелились не только бесстыдно красть у Его Величества, но и замыслить узурпировать власть. Яростный шепот прокатывается по залу, перетекая в крики. — О чем ты, мелкая сошка, говоришь?! — Этого не может быть! — Чушь какая! Тэхен замечает, как переглядывается дядя и начальник Министерства населения. — Всем молчать! — окрик императора заставляет чиновников замереть, злостно воззрившись друг на друга и говорящих. — У вас есть доказательства? Выудив прежде припрятанные документы, чиновник Пак демонстрирует их ступившим ближе чиновникам: — Здесь — официальное признание своей вины от пособников преступников, замысливших предать Его Величество, — голос его понижается. — Заверено кровью, как вы видите. Пораженный выдох прокатывается по толпе. Седовласые старики переглядываются друг с другом, пока младшие качают головами. — Один из написавших письмо людей служил во дворце и охранял амбары с запасами зерна. Как вы знаете, большую часть из них отправляли воинам во время затяжной битвы, — Тэхен обводит взглядом каждого стоящего перед ним. — Однако внезапно возникла проблема: продовольствие перестало поступать в прежнем количестве. Мы с другими военачальниками обозначили эту проблему, однако ничего не решилось. Но разве не знаем все мы, что происходит с государством, которое не может прокормить своих солдат? Молчание служит ответом. — Сотворившие это исходили из двух целей: настроить главную военную силу против императора, пренебрегшего своими людьми в самый важный момент, когда они и так удручены потерями друзей, ранениями и затяжной битвой, а также заполучить доступ к ценнейшему в государстве ресурсу, способному объединить низшие слои населения, ищущую наживы аристократию и тех самых солдат, испытывающих нехватку питания. Возможно, у них бы получилось. Однако мы вовремя забили тревогу и проверили амбар, оказавшийся пустым. Вероятно, изменники планировали незаметно восстановить запасы. А может, и не рассчитывали на то, что кто-то вздумает влезть в их хитрую сеть, в которой задействованы множество людей, от самого низшего ранга до привилегированного, но пошедшего против того, чей род создал и поддерживал эту страну. Власть императора незыблема, однако они посмели подвергнуть ее сомнению, в чем признавались многие из тех, кто рассказывал дальнейший план действий преступников, планировавших штурмовать столицу и Императорский Дворец. — Перед лицом двора мы смеем обвинить, — взгляд Чимина становится жестким, обращаясь к стоящим в отдалении мужчинам, — чиновника Кима и начальника Министерства населения, чиновника Чхве, в попытке переворота и государственной измене. Толпа расступается, давая Хосоку взглянуть на тех, кто хладнокровно планировал убийство своего правителя и всей его семьи. Находящиеся в зале люди замирают, ожидая следующие действия. Многие ожидают от чиновников коленопреклонения и мольбы о пощаде. Но даже Тэхен не может себе представить, что императорская стража, расставленная по периметру зала, разделится, выступив против Его Величества. Часть воинов перекрывают путь в зал, пока другая наставляет мечи на задрожавших чиновников. Лишь окрик начальника дворцовой стражи останавливает разделившихся сослуживцев от того, чтобы броситься в атаку друг на друга, вместо этого остановившись в дверях. — Что все это значит, дядя? — интересуется Тэхен, устремив на Ким Доюна взгляд спокойный. Тот отвечает ему так же ровно: — Я уже говорил тебе о том, что бывает с крысами. Альфа отвечает ему холодной улыбкой, блеснувшей в свете стали. — Как жаль, что именно вы оказались одной из них. В ту же секунду начальник Министерства населения отдает приказ о начале боя. Преданные им стражи бросаются на чиновников, удары от которых отводят те немногие военачальники, что присутствовали на собрании, и ворвавшиеся внутрь дворцовые воины, верные императору. Столкновение мечей отдает многократным лязгом стали, а первые струи крови обнажают чистую кожу. Алые капли устремляются к выходу. Выхватив из ножен кинжал, Тэхен наносит удар в грудь врагу, что бросился на него с занесенным мечом и лицом, искаженным в ненависти. Подхватив упавший на пол меч, генерал размахивает им, устремляясь навстречу целенаправленно бегущим на него стражам, которым, похоже, отдали приказ о необходимости его первоочередной смерти. Кровь, брызнувшая изо рта одного из особо молодых воинов, попадает Тэхену на лицо, заставив в раздражении прикрыть глаз. Густые брови вразлет обрамляются бордовым оттенком, сведшись к переносице. Метнув взгляд на разгоревшееся в зале сражение, стиснувший челюсть генерал находит императора, окруженного преданными военачальниками, что его защищают. Хосок, однако, и сам отбивает некоторые из ударов, явно не боясь попасть в опасное положение. Тэхена злит его ненужный героизм и упрямство — страна не может так потерять своего императора. И именно по этой причине он, прорываясь к другу сквозь вереницы живых врагов и трупов, хватает Хосока за плечо, не сдерживая ярости во взоре и непреклонности в тоне: — Ваше Величество, вам сейчас лучше довериться своим подчиненным и не бросаться под меч. — Ты не можешь заявлять мне, что я должен оставаться в стороне, когда рядом гибнут мои люди, — Хосок отражает его злость. — Я не уйду. — Это не совет, Ваше Величество. Можете отсечь мне голову после, но я не позволю рисковать вашей жизнью, даже если это значит быть обвиненным в попытке восстания. Губы Хосока изгибаются в болезненной усмешке: — Ты не вел себя так, когда я был наследным принцем. — Тогда на тебе не лежала ответственность за многочисленный народ, который без своего правителя погибнет, захлебнувшись в реках крови, — Тэхен оборачивается к ближайшему военачальнику. — Проследите, чтобы Его Величество покинул этот зал в целости и сохранности. — Есть, генерал! Тэхен прорывается к Доюну, окруженному вихрем из защищающих и нападающих на него людей. Выглядя зверем, загнанным в клетку, он судорожно оглядывается по сторонам, отступая в брезгливости при виде упавшего замертво чиновника Чхве, напополам пронзенного и истекающего кровью. Заметив племянника, выглядящего, словно сам злой дух, клубящийся тьмой, он отступает на шаг, судорожно сглотнув, и кричит защищающему его мужчине, чтобы тот напал на Тэхена. Страж, не задумываясь, наступает на слабо улыбнувшегося альфу, не понимая, на что подписался. Они скрещивают мечи, как соединяют людей алые нити судьбы. Нанося один удар за другим, сильные воины оставляют друг на друге царапины, обнажают кожу, прежде скрытую ханбоком, совершают обманные маневры и не сдерживают истинной мощи. Когда же Тэхен, обернувшись после очередного поворота, взирает на меч, приближающийся прямо к его груди, намереваясь разделить генерала надвое, он не думает дважды — ныряет под меч, едва успевая до того, чтобы сталь прошлась по голове и волосам, и вонзает меч в низ живота, срывая с уст мужчины болезненный хрип. Встав с одного колена, Тэхен приближается к Доюну так стремительно, что ни у одного из его приспешников не находится шанса его спасти. — Это тебе за Чонгука и грязные слова о моем отце, — он заносит меч. — Ты никогда не возродишься, навсегда оставшись подлым изгнанником. — Тэхен, я… — Спасибо за помощь в юношестве. За все же остальное, что ты принес в чужие жизни, я отравлю твое тело агонией, — он холодно усмехается. — Интересно, сожалел ли ты хотя бы раз о том, что убил своих жену и детей, существование которых вдруг стало тебе невыгодным? Ответ уже никогда не прозвучит — изо рта Доюна вырывается судорожное бульканье. Меч с хрустом вонзается в шею, оставляя прямую линию, за которую мужчина, схватившись, оседает на землю, большими глазами взирая на потолок и лицо человека, склонившегося над ним. Тэхен и все окружающие всегда ошибались: в свете утренних лучей молодой генерал Ким был похож не на своего дядю, но на его двоюродного брата, своего отца, что пошел против близкого родственника и жадности аристократии до власти, взамен расплатившись своей должностью, счастьем семьи и мечтами. Пронзительный крик оглушает Тэхена прежде, чем он может осознать, что он только что сделал. Спешно обернувшись, генерал впивается взглядом в свою собственную ошибку, которую совершил, задохнувшись от увиденного. Упав на колени подле возлюбленного, Хосок прислоняет уже успевшие стать окровавленными руки к стремительно бледнеющему лицу. Подняв на альфу взгляд трепещущих глаз, Юнги растягивает губы в слабой улыбке, что-то бормоча судорожно машущему головой императору, что целует его ладони, проливая на них соленые слезы, в сказаниях способные излечить, но на деле — лишь уничтожающие души. Бросившись к правителю и его омеге, Тэхен отталкивает закрывающего Юнги от всего мира друга, — сейчас не императора, но простого альфу, теряющего своего единственного, — и проверяет рану. Несмотря на то, что она не столь глубока, как генерал ожидал, крови столько, что она заливает большую часть одеяния и пол. Схватив лицо омеги двумя большими ладонями, старающиеся быть бережными с тем, кого трясет от страха умереть, он быстро говорит: — Ты будешь жить. Будешь, Юнги, слышишь? Не сдавайся. Тебе нельзя закрывать глаза. Все почти закончилось. Лекари помогут. — Я хотел… — глаза Юнги наливаются слезами, — защитить. — И у тебя получилось. Ты спас императора, — голос Тэхена дрогнет. — Небо, всех нас спас. Всю эту страну. Ты герой. Губы омеги дрогнут в улыбке. — Спасибо. Глаза его слипаются, отчего Тэхен тут же облокачивает повисшую голову на свое плечо, подхватывает Юнги под колени и затылок и поднимается вместе с ним, надежно удерживая в крепкой хватке. Хосок прослеживает за ними обеспокоенным взглядом, поднимаясь следом, но звуча так, словно из него самого стремительно утекает всякая жизнь, делая императора абсолютно безразличным к тому, что позади его все еще отчаянно защищают от ударов. — Что с ним будет? — Ничего, если мы донесем его до лекарей вовремя, — Тэхен заглядывает альфе в глаза, игнорируя запах железа и крови, крики и смерть. — Ты понесешь его? Кивнув, Хосок забирает обессиленного Юнги к себе, прижимая, словно самую большую драгоценность. Прорываясь вперед, Тэхен слышит, как идущий нога в ногу император временами бормочет: — Мы поженимся, как только ты очнешься, слышишь? Я не дам тебе больше думать о других, когда важны только мы. Я без тебя не выживу, поэтому не вздумай умирать, понял меня? Ты же так любишь эту страну. Вот и не позволь ей рухнуть без своего правителя, для которого единственная ценность — ты один. Сердце генерала обливается от этих утаенных лишь для двоих слов, преисполненных отчаянного безумия. Он сжимает ножны меча крепче, представляя на месте Юнги, льнущего к Хосоку всем стремительно угасающим существом, своего Чонгука. Румяного, улыбающегося, невероятного Чонгука, который заменял ему воздух, чьего мужа он убил, и кому стал любовником не на одну ночь, но на всю жизнь. Его пара, его омега. Человек, ради которого он боролся столько лет, раз за разом выбираясь с поля боя, даже если казалось, что он обречен. За их спинами гаснет битва, которая окончится победой императора. А пока они покидают место, что навсегда запомнит болезненный умирающий вой, большие черные глаза загораются в страхе от вестей, добавляя к орхидеям жутко горькие ноты.

***

Хриплые выдохи разносятся в тишине небольшой комнаты, напитавшейся ароматом трав и густых феромонов, которые удушили бы каждого, кто осмелился сюда войти, не зная, что при главном лекаре сейчас присутствует сам император. Напряженная ладонь скользит по хрупкой фарфоровой коже, очерчивая ярко проступившие вены. Хосок неотрывно взирает на бледного Юнги, чьи волосы разметались по постели, а губы слились с оттенком снега. Тэхен остается в стороне, но так, чтобы видеть и слышать абсолютно все, что происходит в этой мертвенно безмолвной комнате. — Он поправится, Ваше Величество, — успокаивает альфу лекарь, что работал во дворце еще со времен, когда маленький сверток с новорожденным наследным принцем передали в руки императрице. — Вы успели. — Я… — Хосок замолкает, сглотнув вязко накатившую слюну. — Это благодаря генералу Киму. Если бы не он, я так и остался бы смотреть на то, как он… — Вы просто испугались, — отрезает Тэхен, не позволяя себе неформальность в присутствии посторонних. — Без меня вы бы тоже сумели сосредоточиться, пусть и позже. Никакой заслуги. Хосок вскидывает протестующий взгляд, но генерал не отступает, даже если и склоняет голову, признавая авторитет императора. Покачав головой, тот вновь переводит взгляд на своего возлюбленного, взяв его ладонь в свою, чтобы оставить на выпирающихся костяшках нежный поцелуй. — Как думаете, сильно он будет ругаться, когда я возьму его замуж на следующий же день после того, как он очнется? — тихо интересуется Хосок. — Юнги-то? Ваше Величество, это он вас пометит в следующий же час после пробуждения, не интересуясь вашим мнением. Трое мужчин усмехаются. — Ваш никчемный слуга рекомендовал бы вам воздержаться и от свадьбы, и от метки, — с улыбкой говорит лекарь. — Неизвестно, как поведет себя ослабленный организм из-за таких волнительных событий. — Конечно, тогда… Стук прерывает речь императора. Получив дозволение войти, один из дворцовых стражников низко склоняется сначала перед правителем, а затем — перед лекарем и генералом, на последнего устремив встревоженный взгляд. — Мы не знаем, как поступить. Омега пытается пробиться к вам… — Четче, — голос Тэхена становится строже. — Что за омега? Молодой альфа выдыхает нервозно: — Супруг Ким Доюна. Его намерения неизвестны, однако он настроен решительно, и мы боимся, что он захочет нанести вред Его Величеству или вам… Больше стражника не слушая, Тэхен бросается к выходу, вынудив ошарашенного мужчину метнуться в сторону. От быстрого бега сжимается грудь, а раны ноют и почти кровоточат, но сейчас ему неважно ничего, кроме дверей наружу. Метнувшись за порог, Тэхен останавливается у самой лестницы, взирая на то, с каким диким отчаянием хрупкий омега рвется из хватки растерянных стражников, порываясь перехватить занесенную над ним руку. — Прекратите немедленно! Громкий крик генерала разрезает большую площадь, мощенную серым камнем. Вскинув болезненно горящий взгляд, Чонгук не сдерживает всхлипа, услышанного Тэхеном даже за отделяющее их друг от друга расстояние. Не чувствуя, как испуганно от него отступают перепугавшиеся стражники, Чонгук делает несколько медленных шагов вперед и срывается на бег в тот же миг, когда Тэхен бросается к ступеням, каждая из которых ощущается целой вечностью на пути к его омеге. Они влетают в объятия друг на друга и, прижав Чонгука к себе, генерал приподнимает его над землей, пока омега цепляется за него столь судорожно, словно позволь он себе отпустить, и мужчина исчезнет. — Хен… — Альфа… — он смазано целует Тэхена в щеку, игнорируя посторонних, что вполне могли разглядеть за широкой спиной чужую вольность. — Ты жив. Когда услышал о случившемся, я просто… я… Тэхен ставит его обратно на землю, беря лицо в свои руки, чтобы заглянуть в заслезившиеся глаза, напоминающие генералу самый глубокий омут, в котором он бы утонул без раздумий. — Я в порядке. Здесь. С тобой. Я позаботился обо всем, как и обещал тебе, хен. Всхлипнув, Чонгук озлобленно подается ближе, вскидываясь: — Чем ты вообще думал? Почему не сказал? Что бы было со мной, если бы ты… — он прерывается, не договорив. — Я думал, что умру в тот же миг, если ворвусь во дворец, и мне скажут, что твое сердце перестало биться. Не смогу без тебя, слышишь? — Тебе не придется, — Тэхен поглаживает его по голове, у висков собирая аромат орхидей. — Теперь только со мной. Чонгук всхлипывает, не сдерживая слез, которые столь долгое время отчаянно подавлял в себе, вознамерившись бороться сначала с расстоянием, отделявшим его от дворца, а затем и со всеми, кто здесь служит, не давая ему пробиться к своему единственному мужчине. Тому, кого за все годы не смог заменить собственный супруг. — Доюн мертв? — Как и его пособник, — Тэхен говорит тихо, покачивая омегу в своих объятиях. — Мы раскрыли его преступления перед всеми. — И теперь я?.. — Тебе ничего не будет. Как только все уладится, мы с Его Величеством обнародуем, что ты помогал Министерству наказаний получить доказательства против преступников. А до этого я выступлю твоей защитой и опорой, — уже тише он добавляет. — Всегда буду, если ты того захочешь. — Это так ты клянешься мне в верности? — Поклялся я тебе уже в шестнадцать, только заглянув в твои глаза, — Чонгук едва не дрогнет от чувств, скрытых в чужом пронзительном взгляде. — Сейчас же я прошу выйти за меня. — И прожить с тобой до старости? — усмехается омега, не показывая волнение, стиснувшее горло. — В любви и без надобности в чем-либо нуждаться, — Тэхен склоняется. — Я ведь говорил, что позабочусь о своем хене. — И тебе правда это нужно? — негромко спрашивает омега. Генерал Ким с улыбкой заправляет украшение в виде цветка сливы, вплетенного в шелковистые волосы. — Мне нужен весь ты. И в будущем они, вероятно, будут самыми счастливыми людьми на свете.