святая кровь, грешная плоть

      танцующее пламя тихо потрескивало в святилище тишины. небольшие капли воска стекали вниз по вытянутому основанию в подсвечник, в котором часть этого воска и застыла. панихидный столик рядом был богат свечами: оттого и треск свечей разносился прямо над распятой фигурой христа. минджон потерла запотевший лоб пальцами и выдохнула.       в храме было тихо. солнечный свет попадал внутрь через небольшие оконца по бокам, а их окружали лики святых, у которых в руках были совершенно разные атрибуты. минджон осмотрела их полностью и словила глазами солнечные лучи, в которых обычно купались маленькие пылинки, но здесь же свет был прозрачным и чистым. он словно намекал на то, что здесь, внутри храма — очень чисто. как для души, так и для тела.       этот храм был небольшим, но внешне просто громадным, как самый настоящий замок святых. его крышу окружали огромные кресты, прямые, деревянные, устойчивые. внутри пахло ладаном и воском горящих свечей. минджон втянула этот запах ноздрями и медленно выдохнула, перебирая меж пальцев две свечи с длинными фитилями.       вдалеке, у самого алтаря, минджон заметила темную фигуру, которая то поднималась, то опускалась на колени, убирая догоревшие свечи в специальную урну. она решила за ней понаблюдать.       ей было спокойно от мысли, что в этом месте царила тишина. гробовая тишина. и лишь треск пламени изредка нарушал это мгновение, не отвлекая на внутренние проблемы и мысли, связанные с ними. монахиня держала в руке какую-то книгу и тихо шептала себе под нос нечленораздельные слова (по крайней мере, для минджон) и перекрещивалась по мере того, как она прочитывала текст. время было раннее. возможно, она проводила небольшую службу, которую не смела пропускать.       ее черная подпоясанная ряса опускалась до самых полов, а такого же цвета вуаль прикрывала волосы. минджон оставалось догадываться, какого они были цвета. но лица монахини она не видела, лишь легкий свет, исходящий от ее щек и скул, которые можно было рассмотреть со стороны.       когда она закончила, минджон медленно двинулась к монахине и вскоре остановилась, вновь наблюдая. девушка обернулась и чистейшей ясностью в своих карих глазах, не испорченной ни одним людским пороком, одарила минджон, блаженно улыбнувшись. от этой улыбки у нее свело челюсть, а облегчение прошлось от шеи до самого нижнего конца трапециевидной мышцы.       — извините, — отозвала минджон монахиню и набрала в легкие побольше чистого воздуха, словно готовясь потонуть. — вы верите в бога, которому служите?       монахиня от такого вопроса не растерялась, но блеск заинтересованности пронесся в ее зрачках. она опустила глаза вниз и улыбнулась, кратко кивая на вопрос прихожанки.       — верить в бога — значит доверять ему. бесы тоже «верят», что бог есть, и трепещут, но это не спасает их. я же не просто верю в его существование, а стремлюсь к единению с ним. служение — это мой ответ на его любовь, а не просто исполнение обязанностей, — как будто заученно, отточено и слишком правдиво произнесла монахиня, прижав к себе бревиарий.       минджон ухмыльнулась и опустила глаза вниз.

двумя неделями ранее

      в храме тихо. как будто ни единой живой души здесь никогда не было. но минджон знала — все это сделано специально.       рядом с ней стоял мужчина в белой тунике, усеянной золотыми рисунками по швам и всей ткани: это были длинные полоски из позолоченных ниток и узоры стеблей растений, ведущих то вниз, то вверх, а еще заметные кресты. он поправил свои круглые очки с толстыми линзами и сложил руки перед своим животом, ожидая, когда минджон оторвется от осмотра.       — так что вы думаете? — спросил мужчина, на что минджон тяжело вздохнула и повернулась к нему лицом.       — на какое число назначено мероприятие?       — на тридцатое. этому храму исполнится пятьдесят лет, поэтому съедется вся элита, и вы в том числе, — мужчина, что был похож на священнослужителя, натянуто улыбнулся, ожидая, что минджон сделает то же в ответ, но она лишь отвела взгляд в сторону высоких колонн, через которые можно было пройти внутрь храма.       но в этих колоннах она заметила одну единственную монахиню, которая держала в руках бревиарий, поджимала его поближе к груди, где висел точеный из дерева крест. эта девушка, отданная богу, разговаривала с другой, более старшей монахиней, у которой на голове вместо вуали был высокий головной убор.       мужчина заметил ее заинтересованный взгляд и слегка обошел минджон, чтобы она слишком долго не всматривалась в священнослужительниц.       он кашлянул для привлечения внимания, и ким стиснула зубы, осматривая собственные плечи: на ткани черного пиджака не было ни единой пылинки, поэтому ей пришлось стряхнуть невидимую грязь и почесать саму себя за ухом.       — значит, вы хотите от меня инвестиций, чтобы построить еще десять таких храмов и привлечь к вашей... организации куда больше паломников? я правильно поняла? — решила переспросить минджон, на что мужчина кивнул.       — я, как человек, построивший этот храм сам, основавший организацию «храм семи крестов» и сделавший главным лицом первую монахиню великомученицу и ныне живущую святую — ю джимин, настоятельно вас прошу помочь нам в развитии. с помощью ваших семейных манускриптов... — начал было он, но минджон подняла руку и направила прямо к его лицу, нахмурив свои брови.       — вы же в курсе, какой силой обладают эти манускрипты? мы их держим в строжайшем секрете. вы что, копаетесь в чужом грязном белье? особенно моей семьи? — минджон могла бы насесть на этого невежду, но стояла на месте, постепенно опуская руку. у мужчины на лбу выступила капелька пота, а вместе с ней набухла и единственная венка на виске. он снял очки и протер их рукавом своей рясы.       — вы неправильно меня поняли. ваша семья пользуется огромным влиянием в церкви, и мы были некогда углублены в эту историю, поскольку ваш прадедушка написал десятки манускриптов, которые являются священными писаниями.       — но при этом мой прадед не был провозглашен святым.       — извините меня, но его мощи никак не исцеляли людей, поэтому...       — поэтому вы нацелились на его манускрипты, веря, что они кого-то исцелят? вы в курсе, что он был психически больным?       — но при этом ходят слухи, что он просил похоронить его с этим манускриптом, а когда его положили с ним в гроб... гроб сам открылся, — мужчина приспустил свои очки на крылья носа и взглянул на минджон, которая больше не нашла слов для продолжения этого бессмысленного разговора.       впрочем, ей хватило минуты, чтобы переварить все, что только что произошло, прежде чем она подняла голову, двумя пальцами помассировала переносицу и злостно выдохнула.       — я отказываюсь от вашего предложения про манускрипты. но... чтобы я еще раз подумала об инвестициях... устройте мне встречу с лицом вашего храма, — минджон хитро улыбнулась и скрестила руки у груди. солнечный свет попал на ее кольцо-печатку на безымянном пальце с черным камнем ониксом.       священнослужитель потер собственную бороду и кивнул. он был готов пойти на все, лишь бы заполучить хоть какое-то разрешение на использование манускриптов.       минджон являлась представительницей «старой веры», той, что существовала до организованной религии, данного храма, построенного пятьдесят лет назад и втиснувшейся своей необузданной верой в сердца паломников. ее семья на протяжении пяти поколений занималась коллекционированием редких артефактов по типу манускриптов и христианских реликвий, а также очищением. она человек, который «решал проблемы» высшего общества, когда они касались нарушений древних контрактов. она словно бездушна, но на самом деле она безумно одержима идеей найти человека с настоящей «чистой душой», чтобы выкупить свою собственную, которую ее предки заложили за богатство — плащаницу и терновый венец самого христа. за свои тридцать лет она ни разу не прикасалась ко всему, что ее окружало. лишь к одному манускрипту, который хранила у себя дома. и который обещала завещать чистейшей душе, которую искала.       она приметила эту чистую душу прямо здесь, в этом невзрачно-богатом храме, в котором царила тишина. в чужих карих глазах, что невольно улыбались солнечным лучам, проникающим через окна внутрь.

нынешнее время

      — знаете, неделю назад я сидела и смотрела на то, какие красивые речи вы произносили о боге, о том, какую любовь он вам дает, и что этот храм — единственное место, куда вы хотите приходить и находиться на постоянной основе. вот только... мне кажется, что это не так, — минджон самодовольно улыбнулась, и монахиня отвела взгляд, незаметно то ли для самой себя, то ли для девушки напротив, прикусила внутреннюю сторону щеки.       она промолчала, не зная, какие чувства выразить. оттого и раскусила свою щеку до самой крови.       — я еще раз у вас спрошу: вы верите в бога, которому служите? я спрашиваю не монахиню катарину, я спрашиваю человека, который каждый вечер смывает с себя эту наигранную святость, которая ей омерзительна.       зрачки катарины расширились, и она поняла: минджон увидела ее насквозь. увидела так, словно коснулась рукой ее живота и проникла в грудную клетку через необъятную дыру, раскрывая там мельчайшие подробности, залезая с каждой минутой глубже и глубже, а эту дыру делая все шире и шире.       — не желаете пройтись? у вас здесь очень красивая территория, — минджон хотела протянуть руку к руке девушки, но та слегка отпрянула назад. — благоухающая природа — вот оно, счастье для таких, как вы?       — он все видит и слышит. будьте осторожны, минджон, — катарина произнесла только одну фразу, прежде чем перекреститься образу христа и покинуть храм через главный ход. глаза минджон только больше заискрились. она предполагала многие вещи, но не думала, что именно эти предположения сойдут за правду.       на вид катарине было лет двадцать пять, но на деле оказалось двадцать семь. в этом храме она служила уже семь лет, а монахиней стала лишь потому, что родной дедушка, у которого осталась на попечительстве, затащил ее сюда. впрочем, минджон могла бы и догадываться.       — вы когда-нибудь хотели отсюда сбежать? — минджон остановилась посреди неширокой улочки, вымощенной гладкими камнями, внешне похожими на кирпичи неестественного серого цвета, а затем повернулась лицом к монахине, которую приступила изучать. катарине на доли секунды показалось, что из глаз минджон исходила легкая дымка, а глаза в тени отдавали краснотой, но не белка, а самого зрачка.       — не хотелось, — вранье, которое минджон слышала уже в храме. — от вас исходит такая дьявольская энергетика... не пробовали исповедаться?       — нет, поскольку моя душа продана, а возвращать ее просто бессмысленно, — это звучало из уст минджон, как шалость или глупая шутка, ведь на ее лице расплылась яркая улыбка и звонкий смех раздался близ чистейшей души монахини, которая тут же закрыла глаза и вдохнула запах свежести.       — звучит крайне неубедительно, — произнесла она, понимая, что вообще не верит своим словам. — почему вы решили вновь навестить меня?       — почувствовалось в вас... нечто знакомое. запах клетки, словно вы, как и я, загнаны в эти холодные прутья и лишены всего, — минджон подняла голову вверх и взглянула на голубое небо, без единого облака.       — вы так считаете? что я заложница?       — я так чувствую.       между ними повисло молчание. но не неловкое, а вполне себе оправданное. через несколько минут катарина решила первая его нарушить:       — вы сегодня уезжаете?       — нет, я останусь.       — где вы живете?       — в отеле на краю города. хотите туда попасть? — немного с язвой, минджон ухмыльнулась, на что монахиня покачала головой.       — по секрету... по вечерам я ухожу отсюда, куда глаза глядят. прихожу лишь на службу, но не к раннему утру, — они вдвоем медленно двинулись к выходу с территории храма, и минджон начала внимательно прислушиваться к чужим словам.       — и вы хотите мне что-то предложить?       — я знаю, что вы занимаетесь чем-то, что связано с историей нашего храма. точнее... я так чувствую. поэтому, если у вас есть какие-то вопросы, мы можем встретиться завтра поздним вечером, чтобы обсудить интересующие вас детали, — девушка остановилась перед воротами, и минджон остановилась вместе с ней, не ступая за ограждение. — если вас, конечно, интересует в первую очередь именно история, а не нечто молодое.       минджон сочла это за легкий подкол, но довольно глубокий, отчего она вслух усмехнулась и поправила галстук, который в этом не нуждался.       — вы, монахини, не имеете права встречаться с кем-либо и иметь связи. я не права?       — вы правы, но кто сказал, что я приверженца какой-либо религии и верю ли я в нашего бога, написанного кровью моего дедушки? — катарина позволила себе ухмыльнуться в ответ на сладостную ухмылку минджон.       минджон, естественно, не нашла подходящих слов для того, чтобы что-то съязвить. она взглянула на подъезжающие машины к воротам и морщилась, когда они развевали пыль с земли, окатывая их обеих грязью. тогда же она повернулась к монахине и позволила себе непростительное — стряхнула со всей ее рясы пылинки и песчинки.       — значит, вас что-то во мне заинтересовало? — она сыпала и сыпала монахиню вопросами, но та имела право ей не отвечать.       — несмотря на всю вашу внутреннюю грязь, где-то в глубине души все равно есть нечто светлое, которое позволяет вам бороться с подобными организациями, как «храм семи крестов». я ни к чему вас не призываю, просто... вижу в вас легкую отдушину. а еще постоянно чувствую, как вы на меня пялитесь своими покрасневшими глазами. лучше поспите сегодня, — катарина покрестила минджон и прошептала небольшую молитву, собственноручно разворачивая девушку спиной к себе и выдворяя с территории храма. тогда же минджон, как будто бы не по собственной воле, пошла к машине.

месяцем ранее

      — вы организация «храм семи крестов» и вы очень хорошо знаете мою семью, потому что некогда общались с моим дедушкой? — переспросила минджон, сидя на улице на деревянной скамье, до ужаса удобной для ее уставшей от поездок спины.       — все верно, дитя мое. наши храмы разбросаны по всей стране, но мы хотим еще больше развиваться: построить приходскую школу и выдвинуть в массы наше святилище. а еще... открыть миру живую великомученицу, которая вот-вот должна стать святой, — мужчина в белом одеянии разговаривал с минджон, пока она сидела и прикрывала свое лицо от солнца.       она вполне себе была наслышана об этой организации, но не воспринимала ее более, чем за секту. ей предоставили бумаги о развитии данной организации, и минджон начала их дотошно изучать.       — а можно у вас уточнить: каким образом эта, я уверена, милейшая девчушка должна стать святой?       — у нас есть бумаги, которые подтверждают уже как минимум два случая, когда тяжело больные дети, приходящие к ней на службу, исцелялись. мы отправили эти бумаги сами знаете куда... и ждем провозглашения святости.       минджон покачала головой. глупо и недостоверно. она почесала свою шею и поднялась с места.       — можете показать эту девушку?       — боюсь, она сейчас должна быть на службе, — из храма послышалось ангельское пение нескольких монахинь и монахов, которые жили на здешней территории. минджон ухмыльнулась. ей было плевать.       — а что, на службу уже нельзя смотреть? — больно съязвила она, на что мужчина облизал пересохшие розоватые губы. он боялся отказа, поэтому повел минджон на службу.       внутри храма уже собрались люди. эта девушка, которую провозглашали великомученицей, стояла на коленях перед алтарем, в белом одеянии и с белой вуалью, закрывающей ее волосы. минджон прижалась спиной к стене позади себя и стала рассматривать прихожан: пожилые люди, молящиеся о собственном здоровье, мамы с больными детьми и совсем маленькие ребятишки, которые уже научены тому, как правильно креститься.       рядом с ней на колени встал молодой парнишка в таком же белом одеянии. минджон не понимала смысла их службы, поскольку она отличалась от привычных: их обоих обливали святой водой и читали на латыни непонятные текста. теперь же ей стало яснее, почему девушка должна была стать святой. один бог знал, что с ней творили на масштабных мероприятиях.       когда катарина встала, все ее одеяние было в крапинку из-за воды, и она сложила руки вместе, молясь богу, глядя вверх, на свет, который спадал с самого верхнего окна на пол. ее лицо было настолько блестящим, что минджон боялась ослепнуть. но она поняла: это то, что она искала.       — что вы хотите в обмен на инвестиции в пользу развития нашего храма? — переспросил священник, на что девушка задумалась.       — мне нужно подумать...       — я бы еще хотел уточнить: я знаю, что ваш прадед хранил манускрипт... и я думаю, что, если бы вы отдали его нашему храму, как главный инвестор, то мы бы раскрутили не только имя нашей организации, но и поставили бы вас на уши, как бы это грубо перед богом ни звучало, — эти слова подвергли минджон в легкий шок, и она помотала отрицательно головой.       — вы же прекрасно знаете, что есть в манускрипте. использовать его я категорически запрещаю, — произнесла она и перевела свой взгляд на катарину — самое святейшее творение бога, чья кровь уже была омутнена чужой алчностью.       священник поджал губы и тоже взглянул на службу, которая подходила к концу.       минджон мгновенно почувствовала прилив сил, вслед за которым зародилась красная нить, резко связавшая их души: одну безбожную и грешную, а вторую святую и чистейшую. теперь она чувствовала, что нашла то, чего так долго искала. на ее безымянном пальце оказался неосязаемый узелок.       после службы минджон стала протискиваться между больными и старыми людьми, миновала она и других священнослужителей, прежде чем дойти до самой девушки и остановиться прямо напротив нее. только они взглянули друг другу в глаза, как обе все поняли. глаза минджон загорелись черной дымкой, а глаза катарины осветили эту дымку, растворив ее напрочь.       им не дали поговорить, минджон попросили удалиться со священного места, которое легкими царапинами обдало ее лицо своей жгучестью.

на следующий день после разговора

о встрече

      каждый раз минджон задавалась вопросом: для чего она приходила сюда и сидела в полной тишине, слушая только потрескивание свечей и тихие мольбы монахов? но единственная причина, по которой она пришла сюда, появилась оттуда, откуда ее вовсе не ждали.       — почему в храме всегда так тихо? — спросила минджон у катарины, а та лишь улыбнулась и села рядом.       — потому что бог дает насладиться минутами единения с ним, — ответила девушка, на что минджон еле сдержалась, чтобы не закатить глаза. здешний бог для нее всего лишь фальшь.       прошлым вечером она достала манускрипт и со специальным фонариком начала перечитывать каждое оглавление. в одном из них были собраны ритуалы, которые позволяли призвать дьявола, а вместе с ним и продать чистую душу в обмен на освящение этого храма и закрепление статуса их семьи. будь у минджон воля и права, она бы давно сожгла этот манускрипт, чтобы не позволить провести ни один из этих ритуалов.       — почему тогда... меня так тянет к вам? — минджон будто бы ежеминутно видела ту красную плотную нить, связывающую их безымянные пальцы. ее сердце билось медленно, а вот сердце катарины билось живее.       — давайте обсудим это вечером. а сейчас я предлагаю вам немного помолиться и очиститься, — монахиня, которая вовсе и не была монахиней, а всего лишь пешкой в этом омерзительном стечении обстоятельств, поднялась с места и отвернулась от минджон, чтобы скрыть свои залившиеся румянцем щеки. и ведь даже не от жара свечей, стоящих за пару метров от них на большом круглом подсвечнике.       значит, она тоже это знала.       минджон волей-неволей поднялась следом за девушкой и подошла к образу одного из святых.       — вы можете пройти к мощам, перекреститься и приложиться к ним. я думаю, вам они помогут, — катарина сложила руки перед грудью и прикрыла глаза, начав тихо читать молитву на латыни. минджон, недолго думая, сложила свои руки также, и молитва сама полилась из ее уст.       пламя свечей резко дернулось, когда минджон закончила и открыла глаза. она почувствовала легкий жар, подступающий к голове, и тут же села, схватившись за голову. капли пота выступили на лбу. катарина подошла к ней и присела на колени.       нельзя.       нельзя молиться и исповедоваться твоей грешной душе.       ты бездушная и грешная. тебе это не поможет.       — все в порядке? вам плохо? — ей даже не нужно было в этом удостоверяться, так как на лице минджон абсолютно все было написано. шатаясь, минджон встала и покинула помещение, выйдя на улицу, где яркое солнце спряталось за небольшие облака.       катарина вышла вслед за ней. снова окрестила ее, достала из поясочка небольшую бутыль со святой водой и прыснула пару капель на чужое лицо, которое готовилось задымиться. минджон слабо оттолкнула от себя девушку и спустилась вниз по небольшой лестнице, к зеленой траве, чтобы упасть на нее и спокойно присесть.       — ваша чистая душа убивает мою грешную, — единственное, что произнесла минджон, прежде чем потереть собственный лоб тыльной стороной ладони и выдохнуть.       — я не убиваю ее, я всего лишь очищаю вашу душу, — катарина коснулась своей рукой лица минджон и улыбнулась. минджон тут же отвернулась. нельзя. нельзя ее очищать.       — вы хотели встретиться? тогда встретимся сегодня вечером. я приеду за вами и отвезу к себе в отель. будьте к этому готовы. если на следующий день вы не приедете вовремя на службу... можете проклинать меня всеми существующими дьяволами и святыми.

вечером того же дня

      минджон бросила ключи от своей машины на тумбу у выхода из номера и с животным желанием прикусила свой язык до крови.       по вечерам катарина обличалась в обычную одежду, но оставляла атрибутику своей организации: деревянный выточенный крест, который прятала под одеждой, и маленький псалом. минджон же по ощущениям не сменяла свой черный костюм, ведь постоянно ходила в одном и том же. но лишь в номере она снимала с себя пиджак и рубашку, позволяя шрамам на спине дышать.       — желаете чай или кофе, катарина? — спросила минджон, бросая на спинку стула свой пиджак. — или же... мне вас звать иначе?       — джимин. крещеная катариной. не откажусь, пожалуй, от кофе, — пояснила джимин, на что минджон кивнула и уселась за длинный стол. девушка села напротив нее, чтобы не сокращать дистанцию.       какое-то время они просто смотрели друг на друга. и минджон понимала, почему. ей очень многое хотелось узнать от джимин, и она хотела этим не только воспользоваться для личного блага, но еще и помочь ей, отчего все ее внутренности полыхали.       — как вы попали в эту организацию?       джимин, не стесняясь и не боясь, раскрыла для минджон свою душу. рассказала, что попала сюда не по собственной воле, и что собственный дедушка решил воспользоваться ее положением миловидной и чистой, безумно невинной девушки, душу которой можно было приравнять к святым. но для этого требовался определенный ритуал, хранившийся как раз в манускриптах семьи минджон. минджон на это хмыкнула, попивая виски. она знала об этом и прекрасно понимала все, что могло бы произойти. поэтому и прятала эти бумаги.       родители джимин, которых она видела лет двадцать назад в последний раз, также были втянуты в это подобие секты, а деньги, которые фигурировали в организации, мошенническими путями оказывались не в благотворительных фондах и даже не отдавались на строительство новых храмов. все эти деньги отмывал именно дедушка, который придумал все факты исцеления детей, прикасавшихся к рясе джимин. сама джимин не верила в бога и старалась не верить в этот ужас, который творила ее семья. но уход из нее карался отнятием жизни и тем самым ритуалом, назначенным на следующий месяц.       — я могу тебя спасти, но с условием, — произнесла минджон, допивая свою первую стопку виски.       — я тебя слушаю, — сами того не заметив, обе перешли на «ты». минджон выпрямилась и улыбнулась.       — ты знаешь, где хранятся все бумаги твоего дедушки? то есть... подобие архива. там должны быть документы и чеки о том, куда действительно отправлялись деньги. а также... все эти исцеления в этой вашей секте, — она поморщилась и мотнула головой, чувствуя, как легкое опьянение подступало к горлу.       — знаю. я позволю тебе туда проникнуть. я... предлагаю тебе помощь взамен на одну оказанную услугу, — джимин подперла рукой подбородок и взглянула на минджон, которая вскинула левую бровь вверх.       — какую еще?       — ты собственноручно сожжешь манускрипт.       минджон нахмурила брови. она повернула голову в сторону окна, за которым горели огни большого города, и призадумалась. ей это могло бы стоить всего. но воспоминания как будто сами врезались в ее голову: она вспомнила, как в первый раз увидела джимин, и почувствовала эту плотную красную нить, связывающую их. даже сейчас. ее рука потянулась к руке джимин, лежащей поверх белоснежной кружки, и обдала своим холодом, от которого по телу девушки прошлись мурашки.       — я сделаю это, — кивнула она и резко убрала свою руку, вставая с места.       у минджон была куча вопросов, и она хотела задать их все джимин, сидящей преспокойно на стульчике за столом.       — я вижу, ты хочешь что-то спросить, — ю как будто прочитала ее мысли.       — я хочу, чтобы ты ответила на мой вопрос: почему меня так тянет к тебе? — вновь переспросила минджон, на что джимин улыбнулась.       — ты и сама знаешь. все, что написано кровью, на крови и связано. святая кровь и грешная плоть — это то, что могло бы нас связывать, или, тому проще, притягивать друг к другу.       — но разве это нормально? я очерню твою душу, а ты... осветлишь мою, — минджон уже не понимала, к чему должны были вести ее мысли, поэтому она просто заблокировала очередной их поток и вжалась бедрами в кухонный гарнитур. джимин медленно поднялась со своего места, полностью обходя длину стола, чтобы пройти к девушке поближе и встать напротив.       — ты не очернишь светлое, пока я за него борюсь, — ее губы коснулись лба минджон, и минджон вжалась им в горячее плечо чистейшей души.

через неделю

      джимин уже самостоятельно приехала к минджон в номер.       минджон сидела за бумагами и рассматривала их, изредка то снимая очки, то надевая их обратно. этот номер был уже родным местом для джимин: здесь она могла отдохнуть, и никто ей слово не скажет.       — я раздобыла ключи, — произнесла девушка, на что минджон подняла свои глаза и улыбнулась.       — отлично. даже спрашивать не буду, как у тебя это получилось, — тихий смешок раздался в кухонной зоне, и джимин прошла внутрь, а ключи тут же упали на бумаги перед ким.       — дедушка уже заподозрил неладное...       — что ты имеешь в виду?       — то, что я все чаще ухожу с территории храма и уезжаю на твоей машине куда-то. сегодня у нас состоялся с ним разговор, но я убедила его в том, что хочу, чтобы ты отдала нам манускрипт, а также стала большим инвестором, — джимин облокотилась на кухонную тумбу позади себя и усмехнулась, зачесав волосы назад. — какой же он тупоголовый идиот.       — главное то, что ты его правильно убеждаешь своими сладкими речами, — минджон осмотрела ключи, но почему-то от рассматриваний ее отвлек образ джимин.       запыхавшаяся, пытающаяся прийти в себя после сборов, она стояла, оперевшись на эту блядскую кухонную тумбу. ее грудь вздымалась от частых вдохов, а губы были приоткрыты и слегка поблескивали при мутном свете номера. вязаный кардиган приоткрывал ее острую ключицу, и минджон тут же бросила ручку на стол, чтобы перестать вносить какие-то правки в документы для предстоящей «сделки».       джимин, явно почувствовав этот взгляд на себе, наклонила голову в бок и прикусила нижнюю губу, от которой постаралась откусить кусочек засохшей кожицы. и стоило было ей провести такую манипуляцию и почувствовать металлический вкус на кончике языка, как минджон тут же вскочила с места и подошла к ней, обхватывая подбородок лишь двумя пальцами. она внимательно осмотрела ободранное место и ухмыльнулась.       — почему же вы, дева катарина, доводите свои священные губы до такого состояния? больно же, — минджон сократила между ними расстояние и медленно прошлась кончиком своего разгоряченного языка по чужой нижней губе.       — я, по словам организации, великомученица, а значит, по их системе, я должна страдать от каждой царапинки и раны, — джимин улыбнулась и перехватила руку минджон. — а вам, мисс ким, я бы посоветовала не посягать на нечто священное.       — я не оскверняю тебя, а всего лишь залечиваю, — минджон убрала руку вниз, опустила ее на край кухонного гарнитура, и осторожно приблизилась к джимин своим лицом, кончиком холодного носа касаясь ее выпирающих скул и бархатных щек, в моменте покрывшихся румянцем. джимин томно выдохнула и уложила свои руки на плечи минджон, чтобы тут же ее оттолкнуть от себя, но она сделала наоборот: прижала ее к себе и первая прильнула своими губами к чужим, грешным губам.       минджон казалось, что она никогда в жизни так жадно не целовалась: она сминала губы джимин так, словно они были последними людьми на земле, она кусала ее так, словно ее плоть была последним, что она смогла бы вкусить, и она также жадно дышала ей в губы, хватаясь за последние глотки свежего воздуха. джимин осторожно толкнула минджон от себя, не разрывая поцелуй, и медленно стянула с себя кардиган, который последняя отбросила подальше.       вслед за кардиганом полетела и футболка, и джимин остановилась, вжалась своим лбом в лоб минджон, не позволяя ей снова себя поцеловать.       — это тоже своеобразное лечение? — джимин съязвила, и минджон тут же выдохнула, зачесывая блондинистые волосы назад.       — это уже нечто большее, — минджон завела руки за спину девушки и нащупала прохладными подушечками десятки шрамов на лопатках, у шеи, а также на пояснице и по всей длине позвоночника. она ласкала все эти раны своей прохладой и мягко обнимала джимин, не позволяя им заходить дальше.       минджон из раза в раз хотела спросить, не больно ли джимин, но она понимала: это был бы самый глупый вопрос из всех, что она когда-то задавала девушке.       — не хочешь сбежать со мной? — минджон уже некогда задавала этот вопрос, на который джимин ответила лишь отрицанием. но сейчас она лишь тяжело вздохнула и прижалась всем своим телом к телу девушки напротив, обдавая ее своим жаром, всего собственного тела, прогревая от кончиков пальцев ног до самой макушки.       — моя семья отречется от меня, если узнает, чем я здесь занимаюсь.       — они в любом случае от тебя отрекутся, когда услышат твою речь, которую ты собственноручно пишешь, — ким усмехнулась. — в любом случае... я не настаиваю.       — я знаю, минджон. я каждый день молюсь для очищения собственной души, потому что времяпровождение с тобой... довольно тяжелое, но такое притягательное, — джимин понимала, что она начала игру против своей семьи, но ей было все равно.       минджон через пару минут обработала все раны джимин на спине: сначала поцеловала миллиметр каждой, слизала с губ сладкую святую кровь, а после — прошлась ваткой со спиртом, наклеивая на некоторые пластыри.

через три дня

      мысли о нанесенных свежих ранах не давали минджон покоя. каждую ночь, вместо того, чтобы спать, она садилась за стол в кухонной зоне, очень много писала и рассматривала бумаги с договором, в котором были прописаны все финансовые операции организации «храма семи крестов», причем, в их число входили не только липовые благотворительные организации, но и хосписы с некоторыми больницами для онкобольных детей. она почесала свой затылок и вздохнула: эти средства не были начислены на счета данных организаций. осталось подтвердить это бумагами из личного архива дедушки джимин, которая должна была наведаться к ней послезавтра.       позавчера была их последняя встреча, и тогда же они решили сократить их во благо самой джимин. но минджон как будто не хватало этих встреч. поэтому она сама решила наведаться к ней в храм ранним утром следующего дня.       на небе было пасмурно. в некоторых частях территории пахло сыростью и предстоящим дождем. минджон перебиралась с одной скамьи на другую и слушала тихое пение птиц. сегодня было мало людей у храма, поскольку был будний день, и не у всех была такая возможность, как доехать до этого места. а дорога довольно дальняя — около полутора часов на машине. минджон пользовалась тем, что жила в отеле на окраине города, поэтому и ехать ей приходилось не так долго.       мимо нее проходили священники, но минджон обходила их взглядом, ища одну единственную монахиню, ради которой она и приехала сюда. вот только джимин так и не появлялась на улице. тогда минджон решила зайти в сам храм, где уже находились люди. всего пару-тройку человек подходили к образам, прикладывались к ним, молились и ставили свечи. ким же сегодня была без свечей.       как по привычке: присела на скамью, находящуюся внутри храма, и стала слушать, всматриваясь во все углы. и тогда она заметила одну из монахинь, с которыми джимин некогда разговаривала. бежать к ней смысла не было. все же минджон чувствовала, что девушка была где-то рядом.       когда она прикрыла глаза, рядом с девушкой кто-то осторожно присел. также, как пушинка легла на землю: тихо и незаметно. теплые ладони прошлись по макушке, и минджон приоткрыла глаза, поворачивая голову в сторону женщины монахини, которая внимательно ее осматривала.       — извините? — произнесла минджон еле слышно, на что монахиня улыбнулась.       — я знаю, что вы к деве катарине. к сожалению, сегодня она не ведет службу, поскольку у нее проходит подготовка к ежегодному собранию наших храмов. она — будущая святая великомученица, поэтому ей нужна особая подготовка, — чем дальше она говорила, тем слаще звучал ее голос и одновременно с тем тише.       минджон не напряглась, хоть и сжала свои челюсти. она понимала: их общий план точно под контролем.       — разве монахини могут пропускать службы? — решила уточнить минджон, будто бы она не в курсе происходящего, на что женщина напротив спокойно вздохнула.       — могут, но с позволения главного священника, каковым является ее дедушка. помолитесь да поезжайте домой, — легкое наставление звучало так, словно в него была заложена капелька агрессии, но минджон вовремя поднялась со скамьи и покинула храм.       

вечер перед ежегодным собранием

      — каков наш план действий? — джимин взглянула на расписанные бумаги, а затем перевела взгляд на минджон. немного уставший и забитый, она с легкой грустью смотрела на девушку, которая зубами обкусывала конец оправы своих очков.       — ты подменишь свою речь. вы же их заранее пишите? верно. положишь эту и расскажешь всему обществу, куда и сколько денег было отдано и отмыто. в это время я буду в архиве, собирать бумаги и отправлять их в свою знакомую прессу. они встанут в позу, и тогда твоему деду некуда будет деваться, — минджон надела очки и села за стол. — но... прежде чем ты будешь провозглашена живой святой... если я не ошибаюсь, твой дед обязан сделать тебя главой «храма семи крестов», а еще провести ритуал.       — верно. что с ним делать?       — я вот что придумала, — минджон, улыбнувшись, поднялась из-за стола, открыла какой-то ящик и достала оттуда копию переписанного манускрипта, с изменениями в ритуале. — это самая настоящая копия, но с изменениями. там отсутствует оглавление, а еще все ритуалы проходят без кровопролитий и лишений людей жизни.       — то есть, все это время ты его переписывала? — уточнила джимин, осматривая кожаную обложку, кое-где словно выжженную и сгнившую. теперь ей стало понятно, почему у минджон были вечно красные глаза.       — да. это было трудно, но... откуда он знает, что там может быть внутри? — минджон открыла манускрипт и пролистала страницы до той самой, где начинались ритуалы. все для того, чтобы оставить там небольшую тканевую закладку. — завтра состоится наша открытая встреча перед твоим дедом в храме. я передам тебе манускрипт, а ты отнесешь его этому богохульнику.       — завтра утром он будет в храме вместе с матушкой. ключи от архива до сих пор у тебя?       — да. я их прячу, так что никто не должен заметить их наличие в моем кармане.       джимин блаженно вздохнула. наконец-то всему этому культу пришел конец. хоть и культом это не назовешь — лишь отмыванием денег.       — я хотела у тебя еще спросить, — джимин повернулась к минджон и уложила свою руку ей на щеку, к которой последняя и прижалась. — тебя разве не изгонят из семьи за это?       — изгонят. то, что я подделала копию этого манускрипта — уже осквернение древнейшего контракта. в любом случае... мне плевать, потому что я, спустя десять лет хранения этого манускрипта, нашла чистейшую душу, покоящуюся в твоем теле, — страх был высоким чувством внутри ее тела, но минджон не поддавалась ни одной манипуляции, лишь томно выдыхала и прижималась щекой к ладони джимин, потираясь об нее прохладной кожей.       — значит, ты должна отдать оригинал манускрипта моему дедушке, чтобы избежать наказания? — переспросила джимин, на что минджон кивнула.       — верно. но я выбрала другой путь. здесь же две развилки: либо я отдаю манускрипт твоему деду и делаю тебя жертвой на их золотом алтаре, а тебя провозглашают святой, рисуют с тобой образы и молятся на них, либо я их уничтожаю, нарушая семейный контракт, и теряю абсолютно все, что имею, все деньги, все богатства, что мне даны.       — но ты ведь не потеряешь ничего, минджон.       — с чего ты решила? — она с недопониманием взглянула на ю.       — у тебя ведь есть я, — джимин нежно коснулась губами губ минджон и улыбнулась. — ты являешься моим богатством, а я, по сути, твоим. так что ты ничего не потеряешь.       минджон хмыкнула. действительно. она бы ничего не потеряла, лишившись всего. поэтому, решив действовать настойчиво, холодная ладонь обхватила горячее запястье и прижала ее к своим безумно разгоряченным губам. поцелуи блуждали вверх и вниз, по всему запястью, по каждой родинке и каждому небольшому шрамику, как уже зажившему, так и свежему, слегка кровоточащему.       злость бурлила внутри. бурлила из-за недопонимания, для чего нужно показательно уничтожать такую святую душу. джимин внимательно смотрела за каждым ее действием и даже не дрожала: то ли наслаждалась чувственными касаниями, то ли высматривала, насколько далеко зайдет минджон. но минджон постоянно себя оттягивала и отталкивала от этого.       чтобы их обмен внутренностями душ был равноценным, ей пришлось снять с себя рубашку и бросить ее на пол. бледная кожа с такими же царапинами, небольшими тату на плече, запястье и на ребрах, все в непонятных символах, привлекла внимание джимин, и она с позволения девушки коснулась к ней кончиками своими пальцев.       — что это... за символы? — джимин коснулась каких-то непонятных букв, идущих перпендикулярно ребрам вниз.       — клеймо нашей семьи, означающее, что ты обязан выполнять условия древнейшего договора. у каждого члена своя цифра и свое обозначение, — минджон перехватила руку джимин и полностью уложила к себе на тату, на горящую жаром кожу, из-за которой, казалось бы, можно было обжечься.       — мне жаль, — губы джимин коснулись тату, и минджон зашипела.       они осторожно переместились на диван, и джимин нависла над минджон, прижав ее спину к спинке дивана.       — что я могу сделать для тебя, минджон? чтобы тебе полегчало, — почему-то ю стала зацеловывать сначала лицо девушки, затем постепенно опустилась к ее шее, плечам и ниже, руками не забывая поглаживать талию и выпирающие ребра.       — тут больше свойственен вопрос: что я могу сделать для тебя? — минджон резко повалила джимин на диван, из-за чего та тихо пискнула от неожиданности. — в нашей семье нет чистых душ, джимин. мы все — испорченные и гнилые.       — но толика человеческого в вас есть, — прозвучал тихий ответ, на который ким улыбнулась.       — как долго тебе придется молиться, чтобы замолить собственную похоть? — минджон начала осторожно расстегивать рубашку джимин снизу вверх, пока та думала. как только все пуговицы были освобождены, она выдохнула.       — даже не буду пытаться, — томно выдохнула джимин, на что минджон склонилась к ее шее и обожгла тонкую кожу своим дыханием. — ты... сможешь без проникновения?       — все еще боишься своего дедушки?       — пока я служу в храме, нужно быть непорочной, хоть в этом и нет особого смысла, но... частички совести меня грызут, — джимин совсем тихо простонала, когда минджон прикусила кожу на ее плече. — и без отметин. не хочу окунаться после тебя в святую воду.       — ах, черт, — от наигранного недовольства минджон закатила глаза, целуя тонкую шею джимин.       ее кожа пахла ладаном и маслом из церковной лавки. вся она, все ее тело было пропитано этим священным ужасом, к которому прикасаться было и в удовольствие, и в то же время в неприязнь. но минджон сдерживала себя, не кусала и не посасывала кожу, лишь пальцами легонько надавливала на некоторые точки, например, у тазовых косточек, из-за чего джимин стискивала зубы и прижимала своими руками девушку сверху поближе.       постепенно она опускалась ниже и ниже: соблюдая все границы, она лишь дважды поцеловала оголенную грудь, часто вздымающуюся от томного дыхания, а после — руками обхватила сразу обе, осторожно их смяв. поцелуями дошла до самого живота, остановилась на пупке.       — мне продолжать? — минджон решила уточнить, потому что она не могла делать это без воли джимин. но ее руки говорили об обратном: одной из них она слегка стянула с себя брюки с нижним бельем, а второй грубо отправила минджон вниз. — поняла.       дьявольская улыбка снова повисла на ее лице, и, не успев стащить с джимин белье, она тут же припала к ней, проведя языком снизу вверх, чтобы слизать смазку. не нужно было гадать: девушка уже была готова, а минджон, обладая не единичным опытом, зигзагообразно обошла клитор, проделала так несколько раз, широко улыбнулась от подавленного стона, а после — снова несколько раз слизала натекшую смазку.       естественно, в свои тридцать минджон обладала богатым опытом, которым джимин не могла похвастаться, живя все свои двадцать семь лет в девственном молчании и невинности. не веря в бога, она позволяла самой себе богохульничать: в специальной комнате, где она жила одна, как монахиня, тихо стонала в подушку и мастурбировала самой поздней ночью, желая лишь одного — чтобы такая девушка, как минджон, овладела ею от начала и до конца.       джимин раздвинула ноги пошире и схватила минджон за волосы, направляя прямо к себе. изредка из ее уст вырывались ругательства, из-за которых она прикрывала свой рот рукой, внутренне ругая себя за такое поведение. но минджон сама убирала ее руку от лица и крепко держала на животе.       — я хочу слышать тебя, — говорила она каждый раз, и джимин прикусывала и без того болящую нижнюю губу чуть ли не до крови, постанывая в ответ на каждое волнообразное движение, сопровождающееся легкой грубостью.       изредка минджон отрывалась с высунутым языком и смотрела на то, как джимин выгибалась, тяжело дышала и сдерживала свои фразы, перешедшие в тихий шепот. припадая обратно, ее язык набирал скорость, снижал ее, опускался вниз и совсем легонько входил внутрь, из-за чего джимин отталкивала минджон от себя, но минджон держалась на месте, поднималась вверх и снова игралась с разгоряченным клитором.       — блять, — шепотом выругалась джимин, и минджон старательно прижалась губами к ней, пытаясь довести до самого конца.       и ведь джимин никогда так сильно не содрогалась, как от дьявольских умений минджон, которая, впрочем, еще и убиралась за собой: сначала она вытирала свои губы, прежде чем подняться к девушке и поцеловать ее, а затем уже с помощью салфеток помогала и самой ю, которая также хотела поэкспериментировать с минджон.       — ах, в следующий раз, моя святость, — отвечала она, целуя джимин в лоб. — нам нужно готовиться к завтрашнему дню.       

день ежегодного собрания

      обычно в выходные дни «храм семи крестов» был наполнен десятками людей, желающими исцелиться и помолиться самым настоящим мощам святых, а также увидеть живую святую, как обезьянку в зоопарке, но сегодня, в будний день, минджон не смогла найти себе место для парковки. в такую рань приезжали только официальные члены организации «храма семи крестов», а проход для обычных паломников и прихожан был временно закрыт. по крайней мере, до конца собрания, которое должно было начаться в двенадцать часов дня.       взглянув на свои наручные часы, минджон посмотрела на время — восемь часов утра. она тут же потерла переносицу и вздохнула: почему всеобщий сбор начался настолько рано? мысли о вчерашнем вечере не давали ей покоя, и она чувствовала себя самой грешной грешницей на земле. впрочем, каковой и являлась.       ей пришлось припарковать машину в другой части территории, куда она обычно не ездила, потому что не знала о существовании этого места, но с помощью джимин, изучив полностью карту со всеми пристройками, у минджон был определенный план.       она взяла с заднего сидения копию манускрипта и дунула на нее, чтобы слегка убрать пыль, скопившуюся за пару дней. поверхность писания все также пахла кожей с кровью, лаком и чернилами. джимин вот-вот должна была прийти сюда, чтобы встретить минджон. но ее так и не было. поэтому минджон сама вышла из машины, спрятав под пиджаком копию писания.       вдалеке у храма показались два силуэта, которые привлекли ее внимание: это был дедушка джимин и та самая монахиня, что выпроводила ее из храма днями ранее. минджон не могла их слышать, только видеть, но лишь по одним жестам было ясно, что мужчина был чем-то очень разозлен. вскоре между ними вклинилась джимин, которая как раз и успокоила священнослужителя в белых одеяниях. он поцеловал ее в лоб, и минджон почему-то скривилась, стиснув зубы.       отчетливый силуэт джимин в белых одеяниях начал приближаться, и тогда минджон встала за машину так, чтобы ее не было видно. даже карту камер ей пришлось изучить, чтобы не бояться за сохранность своей копии, ведь джимин ее предупреждала — дедушка будет очень зол, если не увидит манускрипт с самого раннего утра в своем кабинете.       — ты подслушивала? — это первое, что успела спросить джимин, прежде чем минджон схватила ее за рукав белой туники и притянула к себе.       — здесь слышимость просто ужасная, поэтому пересказывай, — она улыбнулась и вытащила из-под пиджака краешек манускрипта. джимин улыбнулась.       — во-первых, дедушка злится, что ты до сих пор не приехала. во-вторых, он потребовал от меня к девяти часам иметь на руках манускрипт, ведь им нужно будет подготовиться. в-третьих, матушка сказала, что сегодня приедет представитель другой организации, а какой — к сожалению, я не уточнила, — джимин покачала головой, на что минджон выдохнула, снова взглянув на свои часы. времени было еще вагон. этот представитель другой организации был ее близким другом, согласившимся помочь в их плане.       — будь осторожна, — минджон позволила себе на территории храма поцеловать джимин в висок, на что та обхватила ее лицо руками и притянула к себе.       минджон знала: джимин отмолила бы свои грехи, за времяпровождение с ней, да даже за поцелуи она бы получила прощения. но целовались они недолго. нужно было идти. джимин пошла одни путем, минджон же другим: для этого ей пришлось обойти половину территории, чтобы пройти к главному входу и встретиться у него с дедушкой джимин. с ним минджон безразлично поздоровалась и пообещала дать определенные результаты от сегодняшнего собрания. глаза мужчины загорелись, но тут же потухли, когда он понял, что минджон шла с пустыми руками — ни о каком манускрипте речи и не шло.

десять лет назад

      строгий, величавый и довольно пожилой — самый настоящий серый кардинал, которого боялось окружение за прямолинейность и нечеловеческую жестокость. его мутные глаза поднялись на девушку напротив, что сидела за большим столом, на другом его краю, скрестив руки у груди. казалось, что она не понимала всей суровости своего нахождения здесь.       мужчина протер платочком свой монокль, скрутил кончики усов и облокотился на стол своими руками. минджон тут же перевела на него взгляд и громко выдохнула через ноздри.       — вот тебе и двадцать лет, минджон, — его тихий и монотонный голос неприятно прошелся по барабанной перепонке девушки, и она смогла выдавить из себя кривую улыбку. затем она завела свою руку за шею и почесала ее. — как думаешь, что тебе предстоит в третьем десятке?       — очищение.       — верно, очищение, — повторил мужчина, который являлся ее отцом, а после подозвал слугу к себе, чтобы тот принес нечто особенное.       минджон молчала до последнего. вся ее жизнь складывалась совершенно обычно: учеба, дом, парочка близких друзей и некоторые невзрачные увлечения в виде книжек и спорта. но ее семья — отдельный род деятельности.       некогда ее прадедушка был озабоченным религиозным фанатиком. под воздействием неких высших сил, он написал целые десятки манускриптов, в которых расписал все деяния церкви и того, как именно бог воздействовал на прихожан: кому помогать, а кого игнорировать. минджон никогда не притрагивалась к этим злосчастным бумагам и мечтала никогда не иметь с ними дело, но каждый член семьи в последующем поколении, достигший возраст двадцати лет, брал один из могущественных манускриптов в свои владения. таким образом, он брал на себя грех и тем самым продавал свою грешную душу за то, чтобы найти наичистейшую, чужую.       в манускриптах, помимо деяний церкви, были расписаны и древние ритуалы, позволяющие делать не только взрослых, но и детей, святыми, проливая их алую кровь на золото божественного алтаря. человек, который произвел один из данных ритуалов, провозглашался авторитетом своей организации и имел могущественную силу наравне с самим богом. минджон слышала об этом всем со слов своего дедушки, который хранил все существующие манускрипты своего отца у себя дома, под строгим контролем и в самой дальней комнате.       помимо манускриптов, на минджон ложилась одна из главных ответственностей — в свои двадцать лет она становилась главой инвестиционного фонда, который помогал церквям и храмам в развитии. поэтому главной ее задачей являлись передача богохульных писаний главам этих церквей, а также очищение, подразумевающее собой уничтожение искренней святости в стенах, окруженных образами, чтобы на ее место пришла фальшь, деньги и их отмыв.       сила данных писаний, помещенных в кожаные обложки и пахнущие кровавыми чернилами, сказалась и на самой минджон: они сделали ее черствой, аристократичной особой с отсутствующей душой, заложенной в обмен на манускрипты. чем дольше она их хранила, тем более холодной она становилась.       отец лично передал грех со своих плеч на ее руки и отпустил, создав для нее все условия как для хранения, так и для спокойной жизни: выделил часть масштабного наследства, трехэтажный коттедж, размеры территории которого превышали более двух тысяч квадратных метров, наградил ее автопарком и большим количеством денег, каковых минджон за всю свою жизнь бы не смогла пересчитать, лежа на диване.       она пообещала самой себе, что до тридцати трех лет она найдет чистейшую душу. и поскольку оставалось три года, все ее визиты в монастыри, храмы и церкви только участились. как и страх за манускрипты.

два часа до ежегодного собрания

      минджон выделили специальную вип-ложу с видом на весь храм, внутри которого каждый год происходили данные собрания. она несколько раз встречалась с джимин взглядом, смотрела на нее сверху вниз и чувствовала легкое превосходство, словно она владела всем этим миром, а каждого, кто тут ходил, могла задавить своей силой. они вдвоем выжидали определенного момента, которого ю все никак не могла поймать.       священники подготавливали трибуну для выступления, а специальные люди подключали оборудование, чтобы осветить не только алтарь, но и все образы, которые здесь были собраны. минджон хмыкнула: наигранная святость.       вскоре она заметила, как джимин разговаривала со своим дедушкой. тот надевал на ее шею выточенный из тернового дерева крест, а после — крестил, целуя в лоб. тогда минджон, петляя между рабочими, подъехавшими криминальными авторитетами, а также несколькими небольшими инвесторами организации «храма семи крестов», спустилась вниз, на первый этаж. из-за пазухи она достала манускрипт и незаметно подошла к джимин, которая первая обратила внимание на тяжелую энергетику, исходящую от минджон.       — доброе утро, — произнесла «живая святая», поклонившись будущему глобальному инвестору их организации. она еле сдерживала улыбку на своем лице, но держалась бодро и добро. — как ваш настрой?       — доброе, да, — бездушно ответила минджон, переводя взгляд на священнослужителя в белых одеяниях. она стиснула в злобе зубы, а после поклонилась ему. он также покрестил девушку, а после — поцеловал в лоб.       — у вас возник какой-то вопрос? — решил поинтересоваться мужчина, на что минджон отрицательно покачала головой.       — никак нет, сэр... просто... — ким протянула копию манускрипта джимин и всучила его прямо в руки монахине. та безразлично прижала книжечку к себе и перевела взгляд на своего дедушку.       — получается... сделка частично заключена? — удивленные мужские глаза уставились на кожаную обложку, пахнущую кровью и чернилами. он хотел было вырвать манускрипт из рук джимин, но та спрятала его под свою рясу.       — будем считать так, но не с вами, — минджон улыбнулась чуть ли не самой дьявольской улыбкой, и священник почувствовал, как крест на его груди трепыхнулся. — а с ней.       джимин была ключевой фигурой в этой сделке, самой настоящей куклой среди всех финансовых операций, не только здесь и сейчас, но и всю свою жизнь. минджон засунула руки в карманы и нащупала своей правой рукой маленький ключик с определенной гравировкой. это был ключ от кабинета дедушки джимин.       не сказав больше ни единого слова, минджон ушла в сторону выхода, который вел на лестницу наверх к ее вип-ложе. при этом, там же находился скрытый проход к той самой комнатушке. но сейчас идти туда было опасно. минджон чувствовала напряжение джимин всеми фибрами своего тела, поэтому лишь выдохнула и облизала пересохшие губы.

время собрания

      как только свет загорелся и осветил пустую трибуну, минджон поняла: пора выходить. она осторожно поднялась с места и обошла у стены всех, кто был в вип-ложе. к великому счастью самой минджон и к великому сожалению дедушки джимин, это место было очень плохо видно снизу. точнее, всех, кто был в глубине ложи, нельзя было увидеть снизу, только если кто-то бы подошел к краю и оперся на мраморные перила.       через большие колонки по всему храму раздался низкий голос мужчины, который начал свою речь с молитвы их господу богу и попросил всех помолиться. в это время минджон как можно скорее поднималась в кабинет по узкой винтовой лестнице.       — братия и сестры, да хранит вас всех господь за то, что вы оказались в стенах нашего великого храма сегодня, — слышала минджон за стенами, а после томно выдыхала, когда уставала подниматься. — наше сорок девятое ежегодное собрание по случаю пятидесятилетия организации «храма семи крестов» начинается. прошу вас всех внимательно послушать: сегодня у нас две новости. помимо того, что наша церковь сделала бесподобный прорыв...       минджон остановилась напротив двери и достала ключ, который вставила в замочную скважину и совсем тихо прокрутила. мало ли, кто мог быть поблизости. ее губы вновь пересохли, а виски слабо застучали от прилившей к голове крови: она вспомнила силуэт джимин в монашеских одеяниях, во всем белом, а затем зажмурила глаза, чтобы хоть на секунду прочувствовать ее волнение и забрать его себе.       джимин стояла в правом приделе и слушала речи своего дедушки. с каждой секундой она чувствовала себя менее напряженной, а подделанные бумаги с речью и копию манускрипта прятала за спиной.       как только дверь открылась, минджон зашла внутрь и заперлась. перед ней предстала следующая картина: посреди небольшой комнатушки стоял огромный позолоченный стол с множеством бумаг, в его главе находилось большой кожаное кресло, позади которого висели золотые образы, усеянные множеством драгоценных камней стоимостью до нескольких миллионов. по бокам от этого стола были стеклянный шкафчик (справа) и специальные ящики для хранения бумаг и отчетов (соответственно слева). к последним она полезла в первую очередь. открывала она сначала одни ящики, затем переходила к другим, искала там нужные документы про финансирование, про отмыв денег, неуплату налогов, а еще личные переписки дедушки джимин с другими организациями.       тем временем джимин стояла на трибуне, представленная, как святая живая, великомученица, а еще исцеляющая. «святая великомученица катарина семикрестная» — так ее обозвал священнослужитель. она незаметно положила перед собой новенькие бумаги, а рядом манускрипт. ее белые одеяния словно блистали под лучами софитов, хотя на них не было ни единого узора и вышивок. тяжело втянув воздух ноздрями, она не стала натягивать на себя наигранную улыбку, а только взглянула вверх, туда, где на потолке находился их бог и небольшое окошко, моля о помощи, не веря ни в его существование, ни в то, что она сейчас будет делать.       — еще раз хочу поприветствовать всех, кто здесь собрался. отцы и матери, братия и сестры, — обратилась катарина, позволив себе слабо улыбнуться. — знали ли вы, что за эти пятьдесят лет около сотни миллиардов вон ушло не на постройку детской приходской школы при нашей церкви, а на богатый коттедж священника ю. тот его прячет на самой окраине сеула. все те деньги, что были пожертвованы на помощь больным детям, ушли на кормежку всей его семьи... на меня в том числе, о чем я не знала, — чем дальше она говорила, тем больше она злила дедушку, который непоколебимо стоял слева от нее. вена на его виске отчетливо вздулась. — каждая вона уходит не на благотворительность, а на собственные хотелки и желания. нет никакого чуда, я никого никогда не исцеляла: все бумаги об этих чудесах были подделаны, а те дети, с которыми я виделась, умерли в ближайшее время. чтобы не распространяться об этом, мой дедушка, глава организации «храма семи крестов», заплатил им огромные суммы о неразглашении. в случае чего пообещал расправиться со всеми, кто к этому причастен...       минджон слышала легкий шум за дверью и позволила самой себе напрячься: неужели речь джимин настолько сильно произвела впечатление на всех благочестивых инвесторов и членов организации? когда все бумаги были извлечены, минджон сфотографировала их и отправила своей знакомой независимой прессе для придания огласки. те, в свою очередь, передадут эту информацию в прокуратуру.       но джимин не прерывала своей речи, как бы того сильно ни хотел дедушка. он несколько раз пытался отключить ее микрофон, выжать ее с места на трибуне, но ему мешали люди в черных костюмах — это были люди минджон.       — я не святая и далеко не пророк, — она произнесла это прямо в публику, подняв свои глаза с подготовленного листка. — я марионетка, которая научилась читать, и я больше не хочу участвовать в этом спектакле... сегодня меня должны были признать святой, запечатлеть на образах и повесить их в этом храме, а еще убить, чтобы моя святая кровь разлилась на алтаре. мой дедушка бы испил ее с дьявольским удовольствием и поделился с вами, как своим вином. ведь он славился тем, что делал свое вино... только сам черт знал, из чего.       ежегодное собрание было сорвано. минджон покинула кабинет, закрыв его плотно на ключ. а джимин попытались погнать со своего места, проклиная всеми существующими дьяволами. кто-то поддерживал ее, а кто-то, — родители и дедушка, — проклинали и лишали ее всего, провозглашая самым ужасным творением дьявола. дедушка забрал манускрипт себе, еще не подозревая о том, что это жалкая копия мерзкого оригинала.

вечер того же дня

      этим же вечером джимин лишили членства и звания лица «храма семи крестов», родители отреклись от нее, а дедушка пообещал, что сотрет ее с лица земли за такое предательство, поскольку именно он вложил в нее все свои силы, и он же понадеялся на то, что сегодня его признают великим. минджон забрала ее. забрала к себе в отель вместе со всеми подлинными документами, со всеми вещами, а еще с приятной пустотой на сердце. но ей казалось, что этот кошмар не закончился.       она смотрела на оригинал манускрипта и раз за разом вспоминала кривые картинки с ритуалами, а после — переводила взгляд на джимин, которая все это время сидела на диване и смотрела в сторону панорамного окна. она грустила. видимо, все еще не могла принять тот факт, что ей не придется молиться богу, в которого она не верила.       — ты грустишь? — спросила минджон, переворачивая страницу писания. — не стоит. это наилучший для тебя исход, чем бездыханно лежать на алтаре и истекать кровью, которую пьют такие дяденьки, как твой дедуля.       — мне больше некуда пойти, — на выдохе ответила джимин, на что минджон повернула полностью корпус в ее сторону.       — почему же?       — по сути, у меня никого не осталось. все родственники остались там... в этой секте.       — у тебя по-прежнему осталась я, так что не вешай нос, — минджон повторила слова, которые некогда произносила джимин, и та улыбнулась в ответ на них, и еще шире тогда, когда минджон села к ней на диван.       — теперь ты вправе делать все, что вздумается, — холодная рука легла на теплое плечо, от которого побежали вниз мурашки. джимин хотела было оттолкнуть минджон, но делать этого не стала: позволила себе быть не просто чистой душой, а чистой душой с ноткой грешности.       губы минджон коснулись этого плеча над тканью, а пальцы слегка отодвинули ее в бок, позволяя сухим губам гулять по всей коже, до самой шеи. кончики пальцев перебирали черные волосы и игрались с ними.       — пообещай, что не бросишь меня, — попросила джимин, самовольно сняв кофту и оголив весь свой торс. минджон удивленно уставилась на нее, ухмыльнулась, а после кивнула.       — обещаю.       джимин раскрыла ей свою душу, к которой минджон нагло прикоснулась и присвоила себе.       оставив ни с чем.

спустя полгода с тех событий

      солнце этой весной светило ярче обычного, прогревало застывшую землю и пробуждало все формы жизни. благодать да и только. джимин устроилась в хоспис, где помогала людям, которым нужны были не разговоры о боге и молитвы, а настоящее человеческое присутствие. о ней забыли, как о живой святой, но некоторые старушки, которым джимин помогала, все еще верили в ее святость. по крайней мере, в святость ее огромной и доброй души.       минджон пропала. но не по собственной воле. джимин не могла обижаться и злиться на нее, но позволяла себе грустить в некоторых моментах, когда вспоминала, как она открылась этому загадочному человеку, спасшему ей жизнь. каждая ее мысль состояла из «она действительно не человек, но и не дьявол», а еще из «святости в ней никогда не было, но человеческое что-то точно было». о ней нельзя было говорить плохо или очень хорошо. такова была ее натура.       ее лишили всего: начиная от богатств и заканчивая человеческим достоинством их семьи. почетно изгнанная, проданную душу истерзали, а манускрипт повесили на нее, как вечный грех за неисполненную работу. к собственному счастью, у минджон хватило наглости и мозгов часть денег оставить в качестве накоплений, а еще купить втайне ото всех небольшой домик на окраине сеула, где также была недорогая машина, излюбленная за ее кожаный салон и ароматизатор в виде елочки.       все же минджон сдержала свое обещание, данное джимин: во время семейного заседания, когда ее изгоняли, она бросила оригинал манускрипта в камин и сожгла его остатки, тем самым избавив свою душу от греха.       но вот черная машина остановилась рядом с хосписом, который находился в бедном районе сеула, но довольно ухоженном для такого места. джимин в это время находилась на прогулке с некоторыми старушками, которым рассказывала о замечательном человеке, спасшем ее от гибели.       минджон взглянула на джимин и позволила самой себе улыбнуться. давно же она ее не видела. но джимин так и не обращала на нее внимания, поскольку была увлечена своим рассказом.       и тут ее безымянный палец больно кольнуло.       она невольно повернула голову вправо и уставилась на ту самую черную машину и блондинистую макушку, из-за которой потеряла дар речи.       — это тот самый человек, джимин? это он? в черном костюме? красавец, наверное, — одна из бабушек заулыбалась, а вторая ее поддержала.       — сходи поздоровайся, джимин, смелее, — они вдвоем отправили ее к минджон, действительно ожидающей девушку у своей машины.       конечно, слов не было ни у одной, ни у второй, но они смотрели друг на друга так, словно увидели первую в своей жизни любовь. минджон протянула к джимин руку и уложила поверх покрасневшей щеки, ласково поглаживая.       — ты вернулась, — шепотом произнесла ю, обхватывая ее запястье, чтобы убедиться в том, что она не перегрелась на солнце.       — я вернулась, джимин, — кивнула минджон и нежно коснулась своими губами губ джимин.       — но ты ведь пришла сюда не за прощением.       — нет, я пришла посмотреть, во что превращается святость, когда ее никто не видит. и я вижу: она становится человечностью, — подметила ким, взглянув на тех бабушек где-то вдалеке. — можно я приду сюда снова? только с кофе, а не с пустыми руками.       — я варю отвратительный кофе.       — я знаю, но мой тебе понравился.       они взялись за руки и сплели воедино их красные нити судьбы, впервые почувствовав облегчение от столь долгой разлуки.