Моё белокурое чудо.

Фёдор никогда не любил вечеринки и подобного рода мероприятия. Они слишком громкие для него, слишком назойливые и раздражающие. Вместо этого он предпочитал тихое времяпровождение за чтением классики, либо разговор с возлюбленным... Хотя, тот сам по себе обычно был ураганом из эмоций, редко мог усидеть на месте. И именно этот ураган уговорил Достоевского устроить в офисе корпоратив. Ну и как можно отказать этим невероятным гетерохромным глазкам? Тот самый вечер. Всё огромное здание было пропитано музыкой, шумом и весельем. Работники веселились, как хотели. Кто-то танцевал, кто-то пил, а кто-то общался со всеми подряд и просто кайфовал. Николай успевал делать всё это, кроме танцев. Не подумайте, он танцует великолепно (по мнению Фёдора), просто не очень любит это дело. Альбинос стоял у барной стойки, изредка попивая красное, довольно крепкое вино и общаясь со своими друзьями. Некоторых из них он затрагивал с помощью своей способности (больше всех пострадал Сигма, который летал над потолком на протяжении получаса, потому что Коля забыл приземлить товарища на землю). Гоголь по-настоящему наслаждался моментом, его лицо светилось беззаботной радостью. Но стоило какому-нибудь излишне разгорячённому сотруднику попытаться обнять его за плечи или пригласить на танец, как гетерохромик моментально отстранялся, а его друзья тут же образовывали живой щит с предупреждающими шепотами: «Жить надоело? Забыл про Фёдор-сана? Он тебе кости переломает, не моргнув и глазом». Слыша это, Николай лишь звонко смеялся, хотя отлично понимал их опасения. Его неземная внешность — белоснежные ресницы, падающие на разноцветные глаза, — манила к себе, как мотыльков на огонь. Правда, самые настойчивые «мотыльки» потом бесследно исчезали... Все в офисе знали: ревность Достоевского была тихой, леденящей и абсолютно беспощадной. Подходить к Гоголю с двусмысленными намерениями было равносильно самоубийству. Хотя и сам Коля никогда не поощрял такого внимания. Но по мере того как вечеринка набирала обороты, в душе альбиноса начало звенеть тихое эхо одиночества. Он не видел Фёдора уже больше часа и решил, что тот, не выдержав шума, ушёл домой. Ему стало не хватать того островка спокойствия, который он олицетворял. Не хватало привычной прохлады его присутствия, глубины его спокойных фиалковых глаз, которые смотрели на гетерохромика так, словно он — единственное сокровище в этом мире. Внезапно кто-то попросил включить медленный танец. Свет притушили, и зазвучала нежная, тягучая мелодия. Парочки потянулись друг к другу, сливаясь в медленных объятиях. Друзья Николая тоже растворились в толпе. С лёгким вздохом он снял карту, прикрывавшую его зелёный глаз, и убрал её в карман. Лишённый этого барьера, его взгляд стал мягче, задумчивее, более уязвимым. Брюнет обожал глаза Коли, поэтому дома он ходил без карты, а на людях стал снимать её всё чаще в те редкие моменты, когда оставался наедине с собой. А Достоевский, как выяснилось, никуда не уходил. Он переждал самую шумную часть вечера в своём кабинете, а после вышел и замер в тени арочного прохода, откуда открывался вид на весь зал. Отсюда, из своего убежища, он наблюдал. Ему было почти физически приятно видеть, как его возлюбленный наслаждается, как заряжается энергией от окружающих. Нередко в такие моменты его посещала мысль: какие же они с Колей разные... Буквально Солнце и Луна. Ну, противополности притягиваются, ведь так? И вот его Солнце стояло одинокое у бара, и по его лицу скользнула тень грусти. Брюнет уже хотел сделать шаг, но замешкался, не решаясь вторгнуться в это настроение. Его фиалковый взгляд скользнул по танцующим парам, по их сцепленным рукам, и снова вернулся к Николаю. Вопрос разрешился сам собой: он увидел, как к Гоголю с настойчивой улыбкой подошла одна из сотрудниц и, что-то говоря, жестом пригласила его на танец. Альбинос покачал головой, вежливо улыбнувшись, но девушка не отступала. В груди Фёдора что-то холодно сжалось. «Иногда твоя красота действует на нервы куда сильнее любой вечеринки», — пронеслось в его голове. Достоевский вышел из тени беззвучно, как призрак. Его движение было плавным и неумолимым. Он встал вплотную за спиной Гоголя, почувствовав исходящее от него тепло, и элегантно скрестил руки за спиной. Наклонившись вперёд, он приблизил губы к самому уху Николая, но смотрел при этом на девушку. Его улыбка была тонкой и ледяной. — Прошу прощения, — его голос был тихим, но он резал шум вокруг, как сталь. — Но если человек ясно дал понять, что не хочет вашего внимания, не стоит настаивать. Уйдите, пожалуйста. В тот же миг его холодная, почти бескровная ладонь легла на тонкую талию Коли — твёрдым, властным, но в то же время бесконечно бережным жестом. Гетерохромик вздрогнул от неожиданности и прикосновения, но, обернувшись и узнав возлюбленного, его лицо озарила такая яркая, безудержная улыбка, что, казалось, стало светлее. Девушка, смущённо пробормотав извинения, поспешила уйти. Фёдор медленно выдохнул, и только теперь его внимание полностью переключилось на альбиноса. Взгляд растопил лёд, и на его губах дрогнула редкая, искренняя улыбка при виде сияющего партнёра. — Не смотри на меня так, — прошептал он, и его пальцы, холодные и длинные, мягко откинули непослушную прядь белоснежных волос с щеки Гоголя, ласково задев кончиками ухо. — Я думал, ты ушёл домой... — прошептал в ответ Коля, чувствуя, что очередной раз тонет в тёмно-фиолетовой бездне глаз напротив. Эти глаза были его личным гипнозом. –Мм, оставить тебя одного? Ни за что. –Хах, ты же не любишь вечеринки. Я ещё не забыл, как уговаривал тебя, - мужчина отвёл взгляд, когда воспоминания врезались в голову. –Я не прочь повторить, - брюнет хитро ухмыльнулся, увидев едва заметное смущение на мягком личике собеседника. –Федя!!! - воскликнул Коля, притворно возмущённый, от чего Достоевский не сдержал тихого смешка и решил оставить подобные разговоры на потом. В конце концов, ещё вся ночь впереди... –Что ж, тогда.. - его палец легко прошёлся по горячей шее Николая, по линии груди и, наконец, сделав шаг назад, элегантно протянул руку для танца. –Не удостоишь ли меня чести? Удивлению Гоголя не было границ. Он смотрел то на бледную, изящную ладонь, то на лицо брюнета, на котором играла редкая, но безоговорочно победоносная улыбка. Немного смущённо, альбинос положил свою тёплую руку в холодную ладонь возлюбленного. Контраст температур был до боли приятным, напоминая им об их разности. Достоевский не стал медлить. Его пальцы сомкнулись вокруг кисти Николая, и он легко, но уверенно притянул его к себе, почти вплотную. Его свободная рука твёрдо легла на талию гетерохромика, завладевая инициативой. Он повёл его на край танцпола, в полутень, подальше от любопытных глаз, хотя все и так прекрасно знали, чьи это объятия. Фёдор не сводил глаз с лица партнёра, которое было теперь так близко. Тот, в свою очередь, полностью отдался ведению, прижавшись щекой к прохладной ткани пиджака на груди брюнета и обняв его за шею. Через мгновение он почувствовал, как длинные, холодные пальцы Фёдора переплелись с его тёплыми, мягкими пальцами. Они танцевали в полной тишине, не произнося ни слова. Говорили их тела: твёрдая рука Фёдора на пояснице, доверчивая тяжесть Коли на его груди, их сплетённые пальцы. Брюнет позволил себе на миг расслабиться, погрузиться в музыку и в ощущение мужчины в своих объятиях. Он был без ума от этого белоснежного, невероятного чуда, и хотя вслух он никогда бы в этом не признался, сейчас его прикосновения, его взгляд кричали об этом громче любых слов. На них смотрели. Но в этот момент для Достоевского и Гоголя не существовало никого, кроме друг друга. Когда последние ноты медляка затихли, сменившись ритмичной композицией, Николай с сожалением вздохнул и попытался отстраниться. Но в тот же миг Фёдор, не говоря ни слова, легко, как перышко, подхватил его на руки. Коля вскрикнул от неожиданности и рассмеялся, инстинктивно обвив руками его шею. –Эй, куда!? - хотя, он и не возражал, удобно устроившись на чужих руках. –Немножечко тебя украл, - голос Достоевского прозвучал прямо у уха Гоголя, низкий и бархатный. –Надеюсь, ты не против. Гетерохромик хоть и не видел, но готов был поклясться, что Достоевский сейчас улыбается. Он посмотрел вперёд и понял, что они пришли в кабинет Феди. Брюнет аккуратно поставил Николая на пол, но не отпустил, а в следующее мгновение прижал его к прохладной поверхности стены, прильнув к его губам властным, но бесконечно нежным поцелуем. Коля тихо рассмеялся прямо в его губы, его веки сомкнулись от наслаждения, а руки плотно обвили спину партнёра. Несмотря на всю свою внешнюю холодность, Фёдор любил Гоголя до безумия, и сейчас был готов выразить это с полной самоотдачей. Он был красноречив в речах, но немой, когда дело касалось чувств. Зато его пальцы говорили за него — и он знал, как Коля обожает этот язык. Его холодные ладони скользили по груди и бокам гетерохромика, выискивая знакомые чувствительные места, лаская и сжимая, вызывая сдавленные вздохи и учащённое дыхание. Но дальше объятий и ласк он не заходил, наслаждаясь самим моментом, самой возможностью прикасаться. И в его голове стучала одна-единственная мысль, ясная и непреложная, как закон мироздания: «Он мой. Моё Солнце. Моё белокурое чудо. Моя вечная отрада и вечная головная боль».*