Мир тихих правил

      В один прекрасный момент мрачная иллюзия, словно волшебное заклятие, дала сбой. А затем растаяла, как первый снег, забрав с собой многочисленные напоминания о пережитой катастрофе. Отныне исчезли опасности, что норовили унести жизнь при каждом неверном шаге.

Всё вернулось на круги своя, в объятия долгожданных мира и покоя.

      Но оставалась некоторая деталь в отлаженном механизме, единственная, скверная, которая мерзкой букашкой пятнала полноценность радости от устоявшегося спокойствия. Нет, Ким Докча вовсе не расстроен, что жизнь вернулась в прежнее русло. Он также не унывает, что ему вновь приходится работать в офисе. И, разумеется, его не прельщает вероятность снова оказаться свидетелем разрушенного мира.       Разве что Киму Докче всё чаще становится как-то неестественно существовать в мире, не отличающемся присутствием хаоса. Он слишком долго пробыл читателем главной истории своей жизни. И настолько прикипел к ней, что сумел заточить новую реальность под свои нужды. Там он стал важной фигурой. Был нужен своим товарищам. Вместе с ним у его компании появлялось больше шансов выжить. А что теперь? Какую ценность имеет Ким Докча в этом отравленном покоем мире? Мире, заставляющем прогибаться под небрежную рутину, принимать собственную незначительность и смиряться с необходимостью носить множество масок.       Кроме того обнаруживается другая проблема. Исчезнувший мираж теперь видится более благосклонным, поскольку он подкидывал задачи, решавшиеся взмахом оружия. А сейчас же требовалось вспомнить про мораль и нравственность, вычеркнув из памяти минувшие прегрешения. Всё ради того, чтобы вновь окунуться в социум и стать в нём достойным человеком.       Только как с этим справиться, если ты привык быть никем?       Однако ответ расстворяется на фоне более жизнеутверждающих запросов реальности.       — Какой торт Вас интересует? — прерывает чужой белый шум работница пекарни. Ким Докча непроизвольно вздрагивает. — Праздничный или для домашних посиделок, с кислинкой или послаще? Шоколадный или что-то близкое к классике?       — Мне нужен торт... Или два, наверное. — Сначала мужчина теряется, осматривая пёстрые прилавки с десертами. Вариантов слишком много. Но правильные слова находятся быстрее, чем Ким Докча успевает их осознать: — Один — который понравился бы старательной девочке-подростку — что-то нежное, с фруктами или ягодами. Другой — для мальчика, который не уступает по стремлению проявить себя. Для него — что-то поярче, фактурное, с солёной карамелью или орехами. Но главное, чтобы чувствовалось, что это для них.

***

      Изначально план заключался в том, чтобы порадовать детей сладостями из недавно набравшей популярности пекарни. Идея родилась спонтанно, а работа Кима Докчи располагалась неподалёку. Можно сказать так: звёзды сошлись — оставалось только решиться. Как мужчина и поступил. Пережив очередной аврал текущего месяца, Ким Докча оставался полным уверенности, что ничего грядущий вечер не испортит. Два ювелирной красоты торта теперь находились в его руках. Шин Ёсунг и Ли Гильюнг точно будут в восторге.       Но жизнь не слишком снисходительно смотрит на самонадеянных в собственном простодушии людей. Ким Докча исключением не стал.       Порог дома встречает запахом горячей еды и знакомым звонким смехом. Разве не это буквальное воплощение фразы «жили они долго и счастливо»? А в качестве завершающего мазка на холсте выступает он сам — Ким Докча.       Желание сделать сюрприз побуждает мужчину зайти в дом тише обычного. Только вот затея провальна по определению: здесь нет простых людей. Все уже в курсе, что последний член семьи вернулся с работы. И всей толпой они уже заранее приветствуют его.       Ким Докча смотрит на друзей с робкой улыбкой. И пока в его голове не зреет логического объяснения резкой перемене в атмосфере. Вместо ожидающейся теплоты мужчину встречает немая тревога.       — Чтоб тебя, Ким Докча! — Все голоса сливаются в один.       Сначала есть ощущение — твёрдая опора под ногами, а уже после — мысль, что теперь можно обмякнуть и даже разомлеть, если опереться на надёжное.

***

      Опытный читатель давно усвоил важный аспект в своей старой новой жизни. И дело далеко не в том, что болеть — отвратительно.       — Отложи свою дурацкую книгу и отдохни, — в приказном тоне произносит вездесущий главный герой, забирая пиалу из-под куриного бульона.       — Это твоё лицо дурацкое, а у меня кульминация, — не может удержаться от едкого комментария Ким Докча, продолжая с жадностью поглощать новые главы очередной третьесортной — по мнению окружения — новеллы.       Всё чаще ассоциация, будто мужчина утоляет свою жажду в оазисе из сомнительных историй, лишь крепнет.       Почти неделя прошла со дня, как Ким Докча заболел. И вскрылось это именно тогда, когда он грохнулся в обморок, не пройдя и десятка шагов от порога.       Вместо весёлого чаепития и пространных разговоров о будущем Кима Докчу настигла карма. Переработки, сбитый режим сна, периодические откладывания перекуса, стремление угодить окружающим и сумасшедший ритм жизни, в особенности, в метро. Несмотря на многократные увещевания про заботу о себе, всё оказалось тщетным.       Сейчас Ким Докча вспоминал на собственной шкуре все прелести больного. Изнуряющая беспомощность в бытовых мелочах. Головная боль, вытекающая наружу нескончаемой мигренью. Рассеянное внимание. Чувство, словно тебя чем-то переехали, но не в целях профилактики.       И то, как плохо его организм старался вывести простуду из себя, раздражало. Раньше не было никого, кто обеспокоился бы состоянием тела Кима Докчи. Но с появлением подобных личностей становилось до жуткого неловко. Ведь обычно Ким Докча сильный. Но вот мужчина предстал не в лучшем своём облике.       — 37,9, — бесцветно отрапортовала Хан Союнг, бесцеременно выхватив градусник из рук больного. — Температура есть, мозгов нет. Тебе сколько лет, Ким Докча? Или напомнить, что послушные дети слушаются взрослых и делают, что им говорят?       — Но я не хочу спать? — Докча пытается возражать, но его тотчас перебивают.       — Мнение больного не учитывается, хён (оппа), — одновременно произносят дети. В их словах ощущаются какие-то садистские нотки радости.       — Докча-сси, порой вы бываете очень убедительным. Но не в этот раз, — без внимания мужчину не оставляет и Ю Сангах.       — Мы сегодня добрые, аджосси, и ограничимся предупреждением, — заключает Ли Джиё.       — А можно мне хотя бы главу дочитать? — с какой-то отчаянной надеждой, но без всякой веры интересуется Ким Докча.       — Нельзя, — пресекает попытку торгов Ю Джонхъюк, забирая телефон.

***

      Тик-так — и отточенным движением он бесшумно убирает очередную вымытую тарелку на полку.       Тик-так — и как ни бывало лишних капелек воды, пены или жира на столешнице.       Тик-так — и никаких побочных мыслей в голове, а правят бал лишь рефлексы.       Ю Джонхъюк давно привык к своей новой размеренной жизни. Как-никак выживаемость — одно из его главных достоинств, которым мужчина действительно гордился.       Когда-то Ю Джонхъюк и вправду верил, что конца у его ада не существует. Пока не появился один надоедливый читатель. Кто бы мог подумать, что изменение единичного кусочка мозаики настолько искажает общую структуру картины?       В итоге именно такое стороннее вмешательство приводит их к тому счастливому финалу, где они вынуждены заново учиться крепко стоять на ногах, чтобы внутренне не воспринимать себя бременем друг для друга. Но если Ю Джонхъюк уже перестал испытывать какие-либо неудобства — работу найти получилось на удивление легко, — то с Кимом Докчей оказалось сложнее. Какая-то злобная ирония — или въевшаяся до мозга костей установка — вновь заставила известного балбеса работать до изнеможения. Как будто опыт прошлого его ни капельки не научил полагаться на окружающих. Или по крайней мере не надоумил разделить ношу с теми, кто вполне способен её вынести.       Мытьё посуды и приготовление завтрака в разгаре ночи превратилось в ритуал, которому Ю Джонхъюк, как ни странно, вполне был готов следовать. Помимо укрепившейся любви к дисциплине не только на поле боя, но и на кухне (но за второе платят, и от этого польза вдвойне), мужчина находил в происходящем саморефлексию того же уровня, что читатель черпал через свои новеллы. Однако не в силе характера главного героя всё равно было не назвать чудное дурацким.       Даже для того, чтобы составить чёткий образ своего «компаньона в жизни и смерти», потребовалось немало полуночных посиделок с посудой. И проблема не в том, что Ю Джонхъюк оказывался глупым психоаналитиком, а кое-кто другой — слишком грамотным конспиратором.       Просто Ким Докча — непоследовательный человек. Количество его недостатков исчисляется в цифрах, явно доминирующих над достоинствами. И пока пытаешься оправдать или отринуть одно из уже успевших надоесть качеств, неведомым образом проскакивает другое, неизвестное.       Эгоистичная сволочь, умеющая слушать и воодушевлять, но никак не прислушиваться.       Глупый мечтатель, не верящий в то, что достоин быть любимым.       Трусливый лжец, способный на наивное и иррациональное самопожертвование.       Но теперь у Кима Докчи нет былой силы, которую он прокачивал постепенно за монеты звёздного потока. Сейчас его запястья тонкие и хрупкие, а фигура худа, но не болезненно. Кожа по-прежнему ухоженная, белая, словно фарфоровая. Даже не единого грубого шрама не осталось как подтверждения минувшей цепи событий.       Кого это волновало? Разве что самого Кима Докчу, не более. Специально ли, бессознательно ли, но мужчина всегда закрывал глаза на очевидное. Как ему казалось очевидное.       «Неважно, кем Ким Докча был, является, будет — любить его будут всегда». — Рука мужчины безжалостно кромсает бурые водоросли и чеснок на мелкие кусочки.       Чтобы донести это до человека, который привык натыкаться на стену из равнодушия, жестокости и несправедливости, требовалось время. Остальное — принять, отсрочить, отвергнуть — оставалось исключительно за Кимом Докчей. И поэтому все лишь покорно наблюдали в ожидании развязки их главной драмы.       Но как у читателя находились свои сложности, так и у Ю Джонхъюка разворачивалась собственная дилемма. Признавать правду о себе тоже нелегко. Читатель давно его уже не раздражает.       Когда мужчина теряется после неловких вопросов детей, а затем не до конца уверенно отвечает на них, Ю Джонхъюк находит это забавным.       Когда Ким Докча не совсем в трезвых уме и разуме, то он рассказывает о себе больше, чем обычно. Чаще выражает недовольство (и именно в сторону главного героя), меньше высказывает сомнительных шуток, боясь потенциальных последствий, но гораздо трепетнее стремится отстоять — а порою словно и навязать — свою точку зрения, как читателя. И тогда Ю Джонхъюк думает, что такое поведение по-своему милое.       А когда читатель и вовсе беззащитно засыпает на твёрдом плече компаньона, Ю Джонхъюк задумывается, что не так и плохо быть чьей-то опорой.       Мужчина часто застаёт мирно сопящего читателя в местах, явно для сна не предусмотренных. Возможно, когда-то он бы и проигнорировал этого сомнительного человека. Если бы и вовсе не убил, — наверняка, однозначно, навсегда. Но когда Ким Докча даже сквозь сон бормочет что-то нелепое про «рыбу-солнечника», Ю Джонхъюк не может не отметить, как глупо мужчина выглядит, и всё равно остаётся рядом, чтобы услышать продолжение. А затем переносит Кима Докчу в спальню. Не для того все спасали этого идиота, чтобы тот находил новые методы воздействия на их болевые точки, ведь так?       Тик-так — и наступает время для дегустации.

***

      Перед глазами — мир, где все краски умерли. Высохли, но оставили шанс на существование штрихов, задающих плоскую форму объектов.       Зрителей в зале кинотеатра почти нет. Он — Ким Докча — и те, кого читатель привык видеть каждый день.       Панорама перед глазами слепит лицо выжигающим белым свечением. Но это никого из присутствующих не смущает. Шин Ёсунг и Ли Гильюнг, явно заинтересованные сюжетом, то заливисто смеются, то плачут от душещипательных моментов. Ю Сангах показывает кроткие эмоции, но самые показательные — при появлении скупых слезинок, которые она смахивает кончиками пальцев. Хан Союнг, как писатель-ветеран историй, не особо находит фильм захватывающим, пока рядом сидящая Ли Джиё уже выплакала все глаза из-за единственной сцены в середине фильма. Ю Джонхъюк не выражает никаких эмоций, но внимательно изучает происходящее на экране до самого конца.       Каждый по-своему вовлечён в этот фильм. Нередко Ким Докча становится свидетелем чужого хмыканья или тихого диалога — жизненно необходимой формы сопричастности к неизвестным событиям.       Но была явная проблема. И читатель не мог её правильно истолковать.       Ким Докча находил происходящее нелепым. Вместо конкретной истории — сплошное белое пятно, без титров и действующих лиц. Вместо чёткости изображений — что на экране, что вокруг — неконтролируемая рябь. Вместо слов в шёпоте друзей — бесполезный шум без намёка на узнаваемую человеческую речь. А в центре всего — читатель, снедаемый противоречиями. И боязнью оказаться лишним на развернувшемся карнавале тлена.       Ким Докча выступает зрителем закулисья без права подсказать самому себе, как правильнее поступить. И видит: невольная марионетка надевает маску притворства, словно вторую кожу, чтобы смешаться с толпой.       Настоящих эмоций и желаний отныне нет. Есть только эта игра, в которой нельзя потерпеть поражение. Иначе истина явит себя в неприглядном виде, истекая кровью.       А потому остаётся одно — непреклонно вершить до конца этот бессмысленный одинокий маскарад.       — Аджосси?       Ким Докча ничего не говорит, продолжая завтракать.       — Докча-хён?       Вместо ответа Ким Докча столь же бесшумно подносит ложку ко рту, но останавливается на полпути.       — Докча-оппа? — Девочка нерешительно махает рукой у мужчины перед лицом.       Жест воспринимается не сразу, но он оказывает должный эффект.       — Да, Шин Ёсунг? — Между тем читатель замечает несколько озадаченно-угрюмых лиц. Атмосфера устремляет мужчину разрядить обстановку: — Думаю, я немного не выспался...       Но продолжить ему не удаётся. Со стороны кто-то старательно сдерживает смех.       — Мы прекрасно всё поняли, аджосси. — Джиё не выдержала и взорвалась, особенно когда Докча посмотрел на неё в упор.       — Докча-хён, — мальчик показывает на собственную щёку, — водоросль.       Читатель проводит ладонью по лицу, но ничего не обнаруживает. Не здесь?       — С другой стороны, балбес, — не выдерживает уже Ю Джонхъюк.       Так и оказывается. Ким Докча снимает зелёную полоску со скулы и с самым непритязательным видом кидает туда, где ей самое место.       Разумеется, он не выскажет данную мысль слух, но эта водоросль только что спасла его от нескольких неловких вопросов.       — Даже задуматься нельзя, что ли? — и кидает нарочито обиженный взгляд на оппонента.       Но никто словно не придал значения произнесённому. Дети лишь лукаво переглянулись — снова что-то выдумали? Но явно не только они замешаны в деле — Ли Джиё, Ю Джонхъюк и Ю Сангах тоже что-то для себя уяснили, обменявшись кивками. И это непонимание ситуации как-то едко кольнуло сердце Докчи.       — Аджосси? — Только никто и не думал вновь упускать его из виду. Щёлк. — Вы помните, как обещали сводить нас на ярмарку?       «Что?..»       — Да, Докча-хён. Ты ведь говорил: когда поправишься, сводишь нас в парк аттракционов!       «Это точно был я?»       — Нет, Докча-оппа обещал сводить нас на ярмарку и угостить вкуснейшими хоттоками!       «Но почему бы и нет?»       — И за продуктами надо, — вмешался в ещё не разгоревшийся пожаром спор Ю Джонхъюк.       Киму Докче не дали повода даже возразить или что-либо добавить.

***

      — Ким Докча, — неожиданно бросает Хан Союнг читателю, пока он завязывает шнурки, и продолжает лишь после того, как их взгляды встречаются. — Купи мне три совершенно одинаковых камня.       — Зачем?       — Для равновесия.       — А какая связь между тобой и этим состоянием?       — Просто заткнись и купи их для меня.       Шипение масла, стук ножей по разделочным доскам и звон металлических мисок. Громкие голоса, пытающиеся перекричать динамики с классической музыкой в современной обработке. Гигантские очереди у прилавков с едой, где острота и сладость нелепо переплетаются, не вступая в конфликт. Задорный смех и непрекращающиеся овации со стороны зоны развлечений.       Так звучит местная ярмарка, куда Кима Докчу привели дети во главе с Ли Джиё. Пока Ю Джонхъюк отсутствует, полностью отдаваясь поставленной задаче, коллективным разумом принимается решение развеяться.       Время пролетает быстрее, чем читатель успевает его осязать. Просьба Хан Союнг и вовсе теряется на задворках сознания.       — Аджосси, не хотите освежить воспоминания о навыках стрельбы? — Джиё хищно скалится, нарочито игнорируя факт собственных неудач в тире. — М-м-м?       — Если даже избранная богом войны не способна получить главный приз, то как я смею на что-то надеяться? — Поддаваться милым глазам читатель не намерен.       — Но ведь аджосси проходил военную подготовку!       — Это не значит, что я был хорош.       Продолжения диалога не случается. Грохот падающих банок и крик продавца, объявляющего: «Попадание!», пресекают мучительные метания Джиё на корню. Причём весьма неожиданным образом.       — Поздравляю, Шин Ёсунг, — успевает первым поздравить девочку с выигрышем гигантской красной панды. Мужчина услужливо предлагает жестом взять нового друга на себя.       А кое-кто тем временем раздосадованно пытается подобрать слова:       — Т-ты!.. Поздравляю, но не от всего сердца! — Джиё окидывает презрительным взглядом чужой приз, пока свой, полученный в качества утешения, — брелок с изображением осьминога, обнимающего кружку пива, — прячет в карман. Но девушка явно не теряет запал и на ходу переключается на другое: — Аджосси! А вы сможете достать оттуда что-нибудь? — И в её словах звучит значительно больше вызова, чем раньше.       На этот раз Ким Докча поддаётся, но оказывается в ситуации, где всё определяется отвратительным сочетанием удачи и навыков. Невозможно сказать, что выстрелило первым, чтобы выдать такой исход.       — Хён, это же... — Гильюнг с неподдельной заботой подбадривает Кима Докчу на протяжении всех попыток вытаскивания игрушек из кран-машины. Но спокойное выражение лица мальчика меняется вмиг, когда он замечает, что именно клешня несёт с собой.       — Оппа? — Девочка также заинтересованным взглядом из-за головы панды смотрит на мужчину.       И только Джиё, будто подобного и ожидающая, реагирует живее всех:       — Аджосси, признайтесь: у вас есть брат-близнец? Или вы просто везде успеваете?       Но её улыбка быстро сползает. Что-то не так.       Ким Докча внимательно изучает кальмара.       — Аджосси?       — У него их восемь.       — О чём вы... — пытается понять чужую логику Джиё, но теряется.       — У меня две руки и две ноги. — Докча ловким жестом прячет игрушку в пальто. — Мы не родственники.

***

      Остаётся загадкой, что компания Кима Докчи не исследовала на местной ярмарке. Одиночные носки с неординарными принтами. Фотобудка, где Ли Джиё и Ли Гильюнг устраивают негласный поединок за звание «самой фотогеничной позы». Скромный ларёк с поддержанными книгами и журналами, среди которых обязательно находится что-то, что просто нельзя не выкупить.       Остановиться с целью оценить обстановку не выходит — дети, фонтанирующие энергией, утягивают читателя за собой из одной гущи событий в другую.       Так происходит до тех пор, пока телефон неожиданно не напоминает о своём существовании входящим звонком.       — Привет, Джун Хивон-сси. — Ким Докча начинает разговор без всяких вступительных речей и сомнений.       — [Привет, Докча-сси!] — Голос на проводе преисполнен счастья, но ощущается лёгкая примесь зажатости. — [Мне жаль, я делаю это лишь сейчас, но... С днём рождения, Докча-сси! Ведь лучше поздно, чем никогда?]       На мгновение мужчина испытывает замешательство, но оно не выбивает из колеи:       — Всё в порядке. И спасибо за поздравление.       — [Но ведь вы все явно его отметили... Сначала мне было неловко звонить на следующий день после дня рождения. Потом я узнала, что ты заболел, Докча-сси. А после и вовсе была вовлечена в работу с Уриэль и Хюнсунг-сси...] — Ким Докча слушает эмоциональный монолог, не перебивая. Возможно, даже ещё какие-то компрометирующие звуки выдаёт, потому что их без внимания не оставляют: — [Докча-сси?]       — Мы ничего не отмечали, — спокойно развеивает первое заблуждение женщины. — И да, я заболел, но связаться ты со мной не могла, потому что кое-кто конфисковал мой телефон. — Джун Хивон ничего не сказала, но Ким Докча уверен: в плане заботы о здоровье читателя она солидарна с методами бывшего регрессора. — И я рад, что у вас с Уриэль и Хюнсунг-сси всё хорошо. — Улыбка непроизвольно ещё больше приклеивается к его лицу.       — [ЧТО?!] — Ким Докча недооценил настройки голоса чужого голоса, на секунду отстраняет телефон от уха на несколько сантиметров. — [Как это — «не отмечали»? И почему ты так спокоен, будто твой день рождения ничего не значит?] — Ким Докча не говорит, но думает, что обида женщины даже из-за озвученной мелочи действует на него сильнее, чем поздравление. — [Я обязательно всё им выскажу-]       — Не нужно ничего делать, Хивон-сси. Да и я давно уже выгорел по отношению к этой дате. Всё в порядке, правда.       — [Ты это уже второй раз говоришь, Докча-сси].       — Могу сказать снова. Но это правда.       — [Сделаю вид, что поверила].       — Спасибо.       — [Береги себя, Докча-сси].       Мужчина не сразу переводит телефон в спящий режим. Ещё несколько секунд смотрит на значок завершения звонка, будто что-то для себя обдумывая.       Какофония из привычных шумов и ароматов будто бы вторит неозвученному запросу и сразу окунает читателя в колею.       В действительности Ким Докча не до конца понимает, нравится ему ярмарка или нет. Но счастливый вид детей оттесняет всяческие колебания.       — Докча-оппа! — Ёсунг мило улыбается, указывая на стенд пёстрых оттенков. — Может купим каштанов?       — Я первый хотел спросить! Докча-хён, давайте возьмём сладкий картофель? — без стеснения Гинъюнг пытается переманить мужчину на свою сторону.       — Тогда я возьму ещё ккуабеги! — говорит больше для себя Джиё.       — А разве вы хотели не хоттоки? — полусерьёзно напоминает Докча, но не выражает никакого отказа на озвученные предложения.       — Одно другому не мешает, хён (оппа, аджосси)! — И, не получая согласия, уносятся прочь, чтобы сделать заказ.       Внезапно Ким Докча отмечает, словно на одну причину радоваться становится меньше. Со стороны их компания выглядит органично: Ли Джиё и остальные мчатся навстречу новым впечатлениям, а Ким Докча, выступая в роли сопровождающего, следует позади, но также участвует в общих шалостях. Но когда дети отдаляются настолько, что мужчина остаётся в толпе в одиночестве, Ким Докча ощущает себя в чём-то обделённым.       Словно он пытается запрыгнуть в вагон, набитый практически под завязку, который норовит захлопнуть дверь прямо у него под носом. Словно Киму Докче нет места в новом направлении жизни, и ему стоит смириться и дождаться прибытия следующего рейса.       Или, может быть, он излишне драматизирует, и всё на самом деле в порядке?       Или, что ещё вероятнее, объективнее смотреть на вещи Ким Докча так и не научился?

***

Этой истории не существовало в «Путях выживания».

      Ситуация имела достаточно предпосылок для своего развития. Только вот Ким Докча не слишком привык действовать вне рамок сценария. Или вернее будет уточнить — вне рамок сценария, который даже ему не под силу предвидеть, а уж тем более предотвратить?       Ким Докча стоит перед дверью, которая должна быть открытой. Однако ручка не поддаётся. Мужчина нажимает на дверной звонок — реакции нет. Он не кричит на всю округу, но говорит достаточно громко, чтобы его можно было услышать:       — Ребят, откройте, пожалуйста. Не снаружи же мне ночевать?       Затея также обречена на провал.       Изнутри будто исчезли признаки жизни: ни шагов, ни голосов. Света нет, если заглянуть в замочную скважину, — внутренняя дверь также предательски прикрыта.       «В чём дело?» — Ким Докча всё ещё держится за ручку, но уже не дёргает её вниз. Просто ждёт. Но чего именно?

[Что, если конец, который они хотели, должен был умереть с тобой, там?]

      Голос, исходящий из запретных зон сердца, всё же обрёл очертания.       — Ребят, ваша шутка переходит границы, вам не кажется?       Ёсунг и Гильюнг, что убежали вперёд, не могли додуматься до подобного. Даже Джиё, что не упускает возможности поддеть мужчину, не станет так подло поступать. Джонхъюк, может, и держится особняком, но и он бы открыл эту чёртову дверь. Однако тогда читатель получит очередной едкий комментарий, а заодно предоставит вопиющие доказательства собственной глупости. Про Союнг и Сангах и говорить нечего.       Ключи Ким Докча предусмотрительно отдаёт детям. На звонки в дверь и на телефонные никто не отзывается.       А паника, надёжно спрятанная, разрастается.       «Что мне делать?» — Ким Докча не замечает, насколько сильно потеет в этом холодном полумраке.       «А точно ли это шутка?» — Невидимые шестерёнки начинают несколько нервный анализ обстановки.       «Чего я не знаю?..» — Вопрос, что страшит сильнее всего остального.       Вопреки ожиданиям внутренняя война затухает в зародыше.       Щёлк.       — Идиот. Заходи. — Знакомая манера речи выдёргивает Кима Докчу с небес на землю.

***

      — Чтоб тебя черти драли, Ким Докча!       Телефон Хан Союнг летит аккурат в лицо читателя, но поцелуя в упор не происходит. Своевременно мужчина прикрывается ладонью и ловит направленный в себя предмет.       Без задних мыслей Ким Докча начинает изучать открытое диалоговое окно. YS: В чём дело, Хивон-сси? LJ: Нуна, что ты так долго пишешь? HS: ? LJ: ??? LG: ?? JH: Чёрт, стёрлось. Скажу короче: почему никто не поздравил Докча-сси с днём рождения? Мы же как одна семья, но почему допустили такую оплошность? HS: чего LJ: О чём ты, Хивон-сси?? HS: блять HS: опять этот придурошный фигню сморозил YS: Хивон-сси, ты не так поняла ситуацию. Союнг-сси, мат в чате под запретом. HS: плевать HS: кальмар опять нарушил наши планы @all JH: О чём ты, Сангах-сси? И о каких планах говорит Союнг-сси? YS: Поскольку Докча-сси заболел, мы не смогли организовать вечеринку-сюрприз. И договорились провести её позже. LJ: Докча-аджосси опять захотел испытать себя в переработках LJ: Но он купил вкусные тортики SY: Да, торты были бесподобны!!!       Переписка вызывает ожидаемые чувства. Джун Хивон и вправду решает поступить по-своему. Но мужчина не злится, лишь подавляет улыбку, что непроизвольно расцветает при каждом последующем сообщении. Даже то, что Кима Докчи там нет как участника, не исключает его упоминания. SY: Мы задержим оппу, насколько сможем, но напишите сюда, пожалуйста, когда примерно нужно возвращаться домой. LJ: Мастер, куда вы пропали? @YJ LG: А хён не слишком активно летает в облаках?? HS: это его обычное состояние HS: нам же лучше       Любой другой, пожалуй, обиделся бы на такое отношение к себе, но эта атмосфера настолько тёплая и родная, что Ким Докча сознательно игнорирует тщательный заговор в свою сторону.       «Удивительная способность — не написать ни слова, но остаться важным участником замысла». — Не может не подумать про себя Ким Докча, сверив бывшего регрессора мимолётным взглядом. YS: Ребята, возвращайтесь. @LJ, @LG, @SY HS: твою налево, где тебя носит? @YJ LJ: Аджосси отстал от нас, но мы придём раньше LJ: Пробок не словили :с HS: ничего страшного HS: под дверью покумекает       — Дочитал? А теперь возвращай. — От женщины не ускользнул сторонний жест читателя. — Все только тебя и ждут.

***

      Один день — зато какие отличающиеся эмоции.       Сначала ты ощущаешь себя настолько разбитым и никчёмным, что принимаешь любой повод для беспокойства за катастрофу полевого масштаба. Но продолжаться вечно накал страстей не может. Хотя бы по той разумной причине, что это — бесполезная трата собственного ресурса.       Потом наступает неожиданное просветление. Жизнь — в глобальном понимании — отличается стойкостью к разного рода катаклизмам. Она научена перерастать даже самое отчаянное положение, невзирая на время. Стоило бы у неё поучиться.       Но пока что...       Ким Докча не хочет задумываться о причинах своего экзистенциального кризиса, который совсем недавно почти не стал достоянием общественности.       — Ким Докча — тугодум. Вы разве не знали?       Празднование дня рождения началось с разъяснения тех моментов, на которые мужчина не обращал внимания. Может быть — самую малость — он и правда, как и начала Хан Союнг, был несколько... бестолковым в некоторых областях собственной жизни.       — Но ведь всё было очевиднее некуда! — Ли Джиё, к своей чести, пыталась оправдать доброе имя аджосси. — Суп с водорослями ни с того ни с сего не едят! — Хоть и сказала, но тут же поникла, понимая слабость приведённого аргумента.       — Поэтому ты не стала останавливать Джонхъюк-сси? — Ю Сангах тоже сомневалась, стоит ли давать Докче настолько прямые намёки.       — А ты смогла бы его остановить? — Ким Докча не намеревался отсиживаться в сторонке, получая ответы.       — Разумеется. — Нотки цинизма на лицо. — Разве ты не в курсе, как мы сразились и я победила? — Женщина, сложив руки на груди, с гордостью тигра смотрит на проигравшего.              — Хватит нести бред. — Видно, что сказанное немного задевает самолюбие Ю Джонхъюка. Левая бровь слегка дёргается. — Еда остывает.       — У нас тут вечеринка вообще-то, мистер главный-герой-даже-в-чужой-день-рождения. — Хоть Хан Союнг и огрызается, но негласно принимается за угощения.       — С днём рождения, аджосси (хён, оппа)!       — Прости, что припозднились, Докча-сси. С днём рождения!       — С днём... — К потоку хочет присоединиться и Союнг, но резко передумывает: — А, к чёрту. С праздником нас всех! — и чокается рюмкой с остальными.       Наконец-то Ким Докча чувствует: наваждение сна начинает потихоньку отступать.       Нет мучительной отчуждённости от окружения. Нет непонимания чужих эмоций. Нет ничего, что вынудило бы вновь оставаться пассивным наблюдателем. Есть только радость, разделяемая с близкими. Деликатесы от домашнего шеф-повара. Спонтанная мысль в голове: «И как он только везде успевает?» Разговоры обо всём и ни о чём, в том числе о содержательности прогулки по ярмарке: «Вы не поверите, что выиграл аджосси в кран-машине!!!» И много-много смеха.       Та приятная атмосфера, что была нарушена нежданной минутой слабости человеческого организма, теперь царит сейчас. А то, что помешало сохранить её тогда, осталось какой-то сумбурной глупостью в прошлом.       — Я тоже хочу выпить! — Джиё пытается казаться взрослой, но по-прежнему проигрывает в провокациях.       — Детям только сок, — парирует Ким Докча донельзя неубедительно. Его щёки уже порозовели от нескольких капель алкоголя.       — Но я уже не школьница, аджосси!       — Джун Хивон-сси не одобрит.       — Подло, — бурчит под нос. Но когда девушка представляет разочарованное лицо нуны, мигом сдаётся: — То есть... А какой сок есть вообще?       Только одно становится камнем преткновения на ещё долгом пути к безмятежному спокойствию. Ким Докча не знает всех планов своих друзей, но кое в чём уверен наверняка: тело непроизвольно напрагается в ожидании подвоха.       И интуиция его не подводит. Шин Ёсунг и Ю Джонхъюк совместно прикатывают на столешнице торт.       — Это... — Губы замирают в начале фразы. Слов, способных передать внутреннее смятение, нет. По крайней мере таких, чтобы обошлось без минимума ругательств.       Угрожающих размеров торт в форме помидора, стилизованного под формат злой улыбающейся тыквы, и табличка «EAT ME» смотрят на читателя. И Ким Докча нервно сглатывает.       — Его сделал мастер, аджосси, — с наслаждением выдаёт девушка. — Вы не имеете права отказываться или принижать чужие вкусы.       — Поблагодарите потом Джонхъюк-сси. Всё же из нас он готовит лучше всех. — Милая улыбка Сангах и её лёгкое похлопывание по плечу заставляют взрогнуть.       — ...Будто бы у меня есть выбор.       На короткое мгновение Ким Докча сомневается в вещественности прав именинника. Но происходящее настолько нелепо, что даже для вида разозлиться не удаётся.

***

      Наступает ночь. Обычно призванная награждать мирным сном или ядовитым кошмаром сегодня она терпит сокрушительное поражение. А взамен ночь дарует нечто более важное.       Сна ни в одном глазу, как и лихорадочных мыслей. В теле ощущается позабытая лёгкость, а в голове — зыбкая пустота. За окном фонари не горят, а гнетущая темнота комнаты не вызывает скуку и не убаюкивает. Ким Докча расфокусированно смотрит в потолок, заново оценивая события последних дней.       Каждая частичка сценария теперь полноценно встаёт на положенное место.       Почему Хан Союнг казалась такой загадочно вспыльчивой всю текущую неделю.       Почему Ю Сангах, Ли Джиё и дети завтракали с большим сомнением во взглядах, ощущаемом кожей.       Почему Ю Джонхъюк настолько вжился в роль повара и даже чаще стал спускать с рук мелкие, но гадкие привычки читателя.       Всё — ради единственного момента.

[Если какой-то день утерял краски, это не становится фундаментом для аналогичной позиции окружающих.]

      Так минует половина ночи. Ким Докча ворочается, усердно пытаясь заглушить шлейф мыслей. Доходит до того, что мужчина кладёт подушку на голову, закрывая уши, чтобы сосредоточиться на отсутствии звуков. Но бесполезно.       По итогу душевных терзаний Ким Докча решается спуститься вниз, чтобы хотя бы отдалённо создать образ человека, приносящего пользу по дому. И замирает на входе в кухню.       Знакомый силуэт встречает его спиной. Безмолвный мужчина стоит у раковины. Даже без полной видимости Ким Докча подмечает, насколько выверенными движениями происходит мытьё посуды. Мозолистые руки этого красивого, но грубого человека способны не только на спасение мира любыми средствами. И Ким Докча убеждается в этом снова, наблюдая исподтишка.       «Ю Джонхъюку подходит роль отца-волка». — В какой-то момент читатель хаотично усмехается, а бывший регрессор оборачивается.       — Что? — небрежно бросает он, а Ким Докча тотчас отгоняет идею, насколько органично мужчина вписывается в интерьер дома своей механической заботой.       — Не спится. Не хотел мешать. Могу уйти, если мешаю, — на автомате выдаёт читатель, но замечает, что в чужой мимике не читается желания прогнать незваного гостя.       Ю Джонхъюк принимается за следующий этап работ по кухне — вытирание и сортировка посуды. Что-то внутри заставляет читателя поддаться первичному замыслу:       — Помочь? — и указывает на гору тарелок со столовыми приборами.       — Как хочешь.       Ким Докча принимает это за согласие и уже тянется к ложкам с вилками. И чтобы обстановка опять не провалилась в тишину, он желает завести разговор. Только темы, которую они могли бы обсудить, найти не удаётся. Но на удивление Кима Докчи первым диалог инициирует Ю Джонхъюк.       — Ты весь день витаешь в облаках. — В его словах нет ни доли вопроса или упрёка. — Вот ещё тарелки, — тут же добавляет. Сложно сказать, надеется ли мужчина на ответную реакцию.       — Ю Джонхъюк, — а тем временем принимает пополнение. — Скажи... Тебе нравится эта жизнь?       Где-то с минуту-полторы кухня хранит тяжёлое молчание. И только биение собственного сердца намекает, что жизнь всё же существует. Ким Докча успевает пожалеть, что спросил. Но ответ приходит прежде, чем читатель намеревает отмахнуться.       — Да. — И замолкает.       «Ким Докча, идиот, ты действительно надеялся на развёрнутый ответ?»       — А ты, Ким Докча. Тебе нравится эта жизнь? — Мужчина забыл, что любое оружие, будь оно даже словом, приобретает форму в руках прожжёного жизнью регрессора.       — Я... — Рот открывается, но сразу закрывается. Поворачивает голову и встречается со взглядом Ю Джонхъюка, но быстро отводит глаза в сторону. Врать ему не хочется: — Не знаю.       — Хоть сценарии и закончились, — Ю Джонхъюк неожиданно снова перехватил инициативу, — но иногда я вижу сны. О прошлом. О регрессиях, которые уже, казалось, не вспомню. О людях, которых в некотором смысле уже не вернуть. О том, если бы оказался в тех местах сейчас, всё могло закончиться иначе. Но...       — Но? — Читатель не может отделаться от ощущения, что ему жизненно необходимо услышать продолжение.       — Но то — лишь сон, Ким Докча. — Они опять смотрят в упор друг на друга. Чужие слова метят метко. Эхом они ещё несколько раз проносятся в голове. — Я не намерен отпускать настоящее, отдаваясь шёпоту прошлого. Поэтому...       Однако читатель не слышит следующей фразы. Обдумывая другую мысль, которую хочется озвучить, Ким Докча снова выдерживает минуты молчания, перебиваемые звоном тарелок и прочей кухонной утвари. Ю Джонхъюк лишь искоса наблюдает за своим компаньоном, не выражая протеста чужому решению.       — Есть ещё кое-что, что я хочу сказать, — всё-таки начинает Ким Докча, сжимая лежащий в кармане один из трёх одинаковых камней.

***

      «Но то — лишь сон, Ким Докча. Я не намерен отпускать настоящее, отдаваясь шёпоту прошлого».       Об одной вещи до текущего момента мужчина предпочитал не говорить до победного. Дело даже не в устоявшейся неуверенности в себе или порождённой ею трусости. Ким Докча всегда сомневался настолько, насколько позволяло его нутро. Но каждый заботливый жест, ненавязчивый и одновременно пристальный взгляд, вполне осмысленные уступки — словом, любое непримечательное, но внимательное действие отчего-то отдавалось в Киме Докче надеждой.       И эта надежда, несмотря на всю её глубину, по-прежнему оставалась хрупкой. А также по-своему несуразной. Но почему-то разговор, в котором нет избыточной сентиментальности, вызывает желание выложить все карты. Снять маски, которые мешаются. И наконец-то перестать нести всё в себе, думая о ничтожности утаиваемых чувств.       Наверное, происходящее обусловлено действием соджу в крови? А может так звучит усталость, которая до определённого момента не могла обнаружить верную форму выхода наружу.       — Есть ещё кое-что, что я хочу сказать. — Почему-то сейчас в голосе нет места сомнениям. Посуда давно кончилась. Ю Джонхъюк только что сам вытер последнюю тарелку и ждёт, что выдаст читатель. Но происходит непредвиденное.       Ким Докча притягивает к себе Ю Джонхъюка и легонько касается своими губами его. Он решает проверить свою иллюзию. Требуется жалкое мгновение, и его хватает с лихвой, чтобы сделать выводы обоим. Первым из образовавшегося штиля эмоций выходит Ким Докча:       — ...нравишься, — тихо звучит в полусумраке кухни.       Глаза смотрят ясно. Затем на губах появляется присущая ему улыбка. Глупая и непринуждённая. Ю Джонхъюк догадывается: читатель не верит во взаимность, но играет с огнём. В своём стиле.       А что, если его чувства имеют право на жизнь? Но Ким Докча уже порывается уйти. Не получается — Ю Джонхъюк притягивает за запястье мужчину и целует. Но не так, как это делает читатель. Без неловкости, уверенно и продолжительно. Так, чтобы до Кима Докчи дошло не только то, что его чувства взаимны, но и что он нужен всем. В том числе Ю Джонхъюку.       — Не пойми неправильно, я... — Бегающий взгляд говорит больше, чем кажется.       — Знаю. И это мой ответ.       Ким Докча часто моргает, пытаясь понять, что к чему.       — Разве у меня есть шанс на взаимность?       И его снова затыкают поцелуем. Ненапористо и нежно. Совершенно не вяжется с образом человека, кто прошёл через ад, даже больший, чем Ким Докча.       — Этого недостаточно для подтверждения?       — Нет.       — Что... — Только теперь читатель отвечает той же монетой.       Но в сравнении с идеальными навыками бывшего регрессора Ким Докча воспринимается со своими поцелуями как ребёнок, начавший осваивать новую грань жизни. Обвив руками шею Ю Джонхъюка, пока последний стискивает его в собственных объятиях, Ким Докча не унывает и целомудренно чмокает чужие губы. Румянец покрывает его щёки и уши.       И никакое соджу тут оказывается не причём.       [Он любит, он любим, и так, скорее всего, будет всегда.]

***

      Помимо правды, известной читателю, есть ещё кое-какая, о которой он не подозревает. Ю Джонхъюк, несмотря на внешнюю чёрствость, всегда был чутким человеком. Даже если прошло слишком много времени, когда мужчина проявлял свои чувства слишком ярко, выражать их совсем бывший регрессор не разучился.       Пусть он немногословен — рука его не дрогнет, когда настанет важный момент. Пусть он эгоистичен и груб, но бывают дни, когда и с его губ не слетает приказов и колкостей. Пусть он не действует напролом, а сохраняет дистанцию, — это лучший способ оценить обстановку и принять взвешенное решение.       А когда это касается Кима Докчи, подобрать момент разговора становится трудно. Потому что кое-кто любит всё усложнять. Убегать, надумывать, отрицать, защищаться — как угодно.       Но если хотя бы на секунду Ю Джонхъюк убедится, что Ким Докча покинул панцирь самобичевания, он будет действовать. Вопреки словам о своей осторожности.       Оглядываясь мысленно на себя прошлого, Ю Джонхъюк удивляется твёрдости собственных слов. Так и происходит. Когда неловкое бормотание, называемое громким словом «признание», слетает с губ читателя, внутри Ю Джонхъюка щёлкает переключатель режима ожидания в направлении действия.       «Ты тоже мне нравишься, Ким Докча». — Но в отличие от упоминаемого бывший регрессор не любит разбрасываться сантиментами.       Мужчина смотрит на тонкие линии вен в области запястий читателя. Ю Джонхъюк аккуратно прикасается к ним, проводит по одному из сосудов большим пальцем. На мгновение мужчина замирает, слегка надавливая, словно надеется подтвердить наличие пульса. Полусонный Ким Докча не придаёт этому значения, а просто наслаждается прикосновением. Даже не исключает, что оно — самое обжигающее из всех, что ему приходилось переживать.       А затем Ю Джонхъюк легонько целует эту область запястья, ранее отмеченную его же теплом. Также аккуратно, нежно и продолжительно.