На пороге чужой войны

      К вечеру Мэнор погрузился в такую тишину, какой не помнили даже его стены. Тяжёлую, злую, похоронную, как будто дом оплакивал кого-то, кто давно уже умер. Может быть, самого Драко.       Он сидел в своей спальне, где мальчишкой учился сглатывать слёзы, пока Люциус Малфой повышал голос внизу, где в шестнадцать поклялся себе, глядя в тёмное окно: «Никогда. Слышишь? Никогда больше не будь слабым».       Сейчас он сидел на подоконнике, сжавшись в комок, и смотрел в сад. Свечи догорели, но он не зажигал новые. Ему нравился полумрак. В полумраке легче было убедить себя, что тебя нет, что тебя никогда и не было.       Он думал о ней. Нет, это началось не сегодня. Не тогда, когда она впервые появилась в его библиотеке с папкой, с вызовом, с лицом, которое говорило: «Я не боюсь тебя, Малфой». И даже не тогда, когда она осталась, чтобы помогать, хотя могла бы плюнуть и уйти.       Это началось в Хогвартсе-экспрессе. Первый курс. Лохматая девчонка с огромной книгой, которая смотрела на мир так, будто он принадлежал ей по праву. Она бесила его, выводила из себя. Он назвал её грязнокровкой и повторил это тысячу раз, чтобы не признаваться себе в том, что смотрел на неё слишком часто.       «Ненавижу, — твердил он себе. «Невыносимая всезнайка».       Он врал. Шесть лет. Семь. Всю жизнь.       Он повторял это так часто «ненавижу», «грязнокровка», «ничтожество», что почти заставил себя поверить. Почти.       Но правда оказалась живучей. Она сидела в нём годами, росла под кожей, как тёмная метка, только болела сильнее.       Он завидовал ей белой, жгучей, безжалостной завистью. Её смелости, которой у него никогда не было. Её светлому, живому, не задушенному чистокровной спесью уму. Её друзьям, которые шли за ней в огонь, не задавая вопросов. Её способности смотреть в лицо миру, который плевал на неё с высокого замка, и не отводить глаз.       Он хотел быть таким: свободным, смелым, настоящим.       Вместо этого он делал то, что выучил с пелёнок: кричал «грязнокровка», желал ей смерти, стоял в дверях и смотрел, как её режут, — и ничего не делал. Потому что боялся. Боялся потерять отца, статус, крышу над головой и ту жалкую, гнилую жизнь, которую называл своей. Он потерял всё равно. А она выжила и пришла спасать его.       Драко медленно провёл рукой по лицу от лба до подбородка, словно пытаясь удержать себя от распада. Потом выдохнул в темноту, в тишину, в пустоту, которая вдруг перестала быть пустой. «Ты влюблён в неё», — сказал он себе спокойно. Так говорят заклинания, которые должны сработать с первого раза. «Влюблён уже много лет. С Хогвартса-экспресса. С первой лохматой головы. С первой поднятой руки. Ты просто был слишком трусливым слизеринцем, чтобы признаться даже собственному отражению».       Правда не убила, не оглушила. Она просто легла на плечи — тяжёлая, холодная, своя. И почему-то стало легче дышать.       Он вспомнил шестой курс и его затошнило от собственного бессилия. Как он следил за ней. Коридор за коридором, поворот за поворотом. «Я слежу за Поттером», — убеждал он себя, и в этой лжи было столько же правды, сколько в словах «у Малфоев всё хорошо».       Как сердце колотилось о рёбра, когда она поворачивала голову в его сторону. Пусть с ненавистью, пусть с презрением, пусть с проклятием на губах — лишь бы видела, лишь бы не смотрела сквозь.       Как он однажды надел мантию-невидимку. Украл её у отца, не спросив. Пошёл за ней в Выручай-комнату, хотя знал, что она там с ними: Поттером и Уизли — теми, кто заслужил быть рядом.       Он просто стоял в углу, невидимый, никем не слышимый, и дышал. Тем же воздухом, той же пылью, тем же отчаянием.       Тогда он называл это ненавистью. Теперь, в темноте Мэнора, он наконец признался себе: это была любовь. Самая жалкая, самая беспомощная, самая трусливая любовь, которую только мог испытывать слизеринский принц.       Он вспомнил седьмой курс. Мэнор. Как она лежала на холодном полу, а Беллатриса резала её руку. Кровь. Крик. Буквы, которые выводило остриём ножа на её коже.       А он стоял и смотрел.       Он хотел закричать: «Остановитесь!» Хотел броситься между ними, принять каждое проклятие на себя. Но ноги приросли к паркету, потому что если бы он выдал себя, если бы показал, что ему не всё равно — его убили бы на месте. А она всё равно бы умерла, и тогда некому было бы стоять в дверях и не узнавать Поттера.       Тогда это был единственный поступок, на который его хватило. Один на всю долбанную войну.       Он не спас её. Он просто не сделал хуже. И это знание жгло его до сих пор. — Драко.       Имя, произнесённое её голосом, выдернуло его из липкой трясины воспоминаний. Нарцисса стояла в дверях — хрупкая, закутанная в тёплую шаль, с той тихой, вечной тревогой в глазах, которая не покидала её с тех пор, как отгремела последняя битва. — Ты не спустился к ужину, — сказала она с беспокойством, от которого у Драко сжалось сердце. — Я волновалась.       Он хотел ответить что-то ободряющее, что-то, что вернуло бы её улыбку, которой он почти не помнил. Вместо этого его рот произнёс: — Я не голоден.       Голос был чужим, пустым как в тот год в Мэноре. Как тогда, когда он стоял и смотрел, как режут чужую руку. Он ненавидел этот голос, но другой не нашёлся.       Нарцисса молчала так долго, что Драко почти решил, что она уйдёт. Но она бесшумно вошла и села на край его кровати. Свечи не зажигала, только смотрела на сына в темноте. Она всегда умела смотреть так, что под этим взглядом хотелось спрятаться под мантию-невидимку и никогда не вылезать. — Ты думаешь о ней, — сказала она так спокойно, будто говорила о погоде. Драко вздрогнул кончиками пальцев. Этого хватило. — О ком? — спросил он. В темноте его голос звучал почти убедительно. Почти. — О мисс Грейнджер.       Имя Грейнджер в устах его матери, в этой комнате, в этом Мэноре, где когда-то кричали «грязнокровка», прозвучало как заклинание. Как откровение. Как-то, что он боялся услышать всю жизнь.       Драко не ответил. Он просто перестал дышать и надеялся, что темнота скроет всё, что сейчас происходило у него на лице.       Он хотел солгать. Это было бы проще. Сказать, что думает о письмах, о долгах, о войне, о том, как отмыть имя Малфоев от крови. Но мать всегда видела его насквозь, даже в темноте, даже когда он сам не понимал, что чувствует. — Да, — выдохнул он. — Думаю.       Нарцисса медленно кивнула. Без осуждения, без привычного чистокровного презрения. В её глазах, которые он почти не видел в полумраке, было что-то усталое, тёплое, почти человеческое. Она кивнула так, как кивают, когда слышат то, что знали всегда. Как будто ждала этого разговора годы и ждала, когда он перестанет врать. — Я знала, — сказала она. Так говорят о том, что никогда не было тайной. — Все эти годы. Я видела, как ты смотришь на неё в Хогвартсе. Как провожаешь взглядом на Рождественских балах, даже когда танцевала с другими. Как твоё лицо меняется, когда кто-то произносит её имя. Как ты напрягаешься, как замираешь, как будто тебя ударили. — Я ненавидел её, — возразил Драко, но это прозвучало жалко. Голос дрогнул, рассыпался, не выдержал тяжести собственной лжи. — Ты ненавидел себя, — мягко поправила леди Малфой. В её голосе не было жестокости, а только та горькая правда, которую он сам отказывался принимать годами. — За то, что не мог перестать о ней думать. За то, что она была всем, чем ты хотел стать: свободной, смелой, честной. За то, что она была чище, чем мы, Драко. Чище, чем ты себя чувствовал. Чище, чем эта семья тебя сделала. И ты ненавидел её за то, что она заставляла тебя видеть себя настоящего.       Она помолчала. В тишине Мэнора эта пауза длилась вечность. — Твой отец тоже это знал, — продолжила Нарцисса, и впервые проступило что-то тяжёлое, почти виноватое. — Он никогда не говорил об этом вслух — Люциус не из тех, кто обсуждает такие вещи. Но я видела, как он сжимает челюсть, когда ты слишком долго смотрел в её сторону. Как его пальцы белеют на трости. Он боялся, Драко. Боялся, что ты испортишь род, что ты выберешь её: грязнокровку, врага. — Я не выбирал её, — слова вырвались из него глухо, с болью, с кровью. Голос звучал так, будто каждое слово приходилось выдавливать из самой глубины груди, где всё давно превратилось в шрам. — Я выбрал вас, выбрал семью. Сделал то, что должен был. А она… — Драко замолчал, и в темноте его дыхание стало прерывистым. — Она ненавидит меня. И у неё есть все права. Каждое её проклятие в мой адрес — заслуженное. Я это заслужил.       Нарцисса встала. Она подошла к сыну медленно, давая ему время отстраниться, но он не отстранился. Её рука легла ему на плечо: осторожно, почти невесомо, как будто он был сделан из стекла, которое треснуло, но ещё держалось. — Она пришла, — сказала мать. — Она здесь. Каждый день. Она не бросила тебя, как те двое. Это что-то значит, Драко. — Это её работа, — он горько усмехнулся. Усмешка вышла кривой, надломленной. — Она сама сказала. Я для неё — кейс. Дело, которое нужно закрыть и сдать в архив. Ничего личного. Профессиональный интерес. — Ты веришь в это?       Вопрос прозвучал так тихо, так просто, что у Драко перехватило дыхание, потому что если бы он верил — ему было бы легче. Он мог бы злиться на неё, списать всё на холодную грейнджеровскую эффективность и забыть. Но он не верил, и именно это убивало. — Нет, — сказал он едва слышно, будто боялся, что стены Мэнора выдадут его врагам. — Не верю. Она… — Драко судорожно вздохнул, собираясь с силами. — Она смотрит на меня не как на как на дело из досье. Она смотрит на меня как на человека. Как на того, кто может быть чем-то большим, чем моя фамилия. Иногда она забывает, что должна быть жёсткой, что я — её работа, её обязательство. И тогда… тогда она улыбается. Не той дежурной улыбкой, настоящей. Просто так. И я… — его голос дрогнул, и он сглотнул. — Я чувствую себя живым впервые за много лет, словно во мне ещё осталось что-то, ради чего стоит просыпаться.       Нарцисса ничего не сказала. Она не стала утешать, не стала обещать, что всё наладится. Она просто стояла рядом. Её рука лежала на его плече. И в этом молчании было всё: принятие, понимание, любовь, которую он так долго не замечал. — Я люблю её, — сказал Драко в тишину. И это прозвучало как признание в самом страшном преступлении. Хуже, чем метка на руке, хуже, чем годы службы Тёмному Лорду. — Я люблю её с четырнадцати лет. С того самого дня, когда я увидел, как она ударила Малфоя. Не меня. Того Малфоя, которого больше нет. Того, кто верил в кровь и чистоту, кто повторял «грязнокровка» как молитву, кто был уверен, что мир вертится вокруг его фамилии.       Он замолчал, собираясь с силами. — Она заступилась за того, кто был слабее просто потому что это было правильно, потому что она не умеет проходить мимо несправедливости. И я в тот момент понял: она — это всё, чего я никогда не смогу достичь: её смелость, её честность, её способность идти вперёд, когда весь мир против. И я возненавидел её за это. Так сильно, как только может ненавидеть четырнадцатилетний идиот. А потом… потом война кончилась. Кровь смыло дождём. Ненависть умерла, задохнулась в пепле. А любовь осталась. Глупая, безнадёжная, невозможная любовь, от которой хочется выть в подушку по ночам. Потому что я знаю: она никогда не будет моей. И никогда не узнает, что я её люблю. — Ничего невозможного нет, — тихо сказала Нарцисса. В темноте её голос звучал как далёкое эхо. — Есть, — Драко покачал головой. — Я Малфой. А она — Грейнджер. Между нами война, кровь и годы ненависти, которые я сам же в себе растил. Я не заслуживаю её. Никогда не заслуживал и никогда не заслужу. Даже если она когда-нибудь посмотрит на меня без презрения — это будет больше, чем я имею право получить.       Нарцисса смотрела на него. Он видел краем глаза, как она открыла рот — хотела что-то сказать, возразить, утешить, но она передумала. Может быть, поняла, что никакие слова не пробьют эту стену, которую он строил годами, а, может быть, просто устала бороться с его убеждённостью.       Она наклонилась и поцеловала его в макушку, как в детстве, когда он был маленьким и мир ещё не успел его сломать. Поцеловала и вышла, оставляя его одного в полумраке спальни.       Драко просидел на подоконнике до рассвета, не смыкая глаз. Всю ночь он прокручивал в голове её улыбку, которую она так тщательно хоронила под маской кураторской невозмутимости, но которая всё равно прорывалась предательским теплом, когда он отпускал шутку про «гастрономический интерес». Он думал о её взгляде, которым она одарила его, когда он писал то письмо. В нём не было привычного профессионального холода. Только тихое, почти испуганное понимание: перед ней не кейс, не дело, а живой человек, который ещё не рассыпался в прах. И ещё он думал о её словах: «Я не могу быть твоим другом». Драко не спорил. Она была права как всегда, как во всём. Но от этой её правоты легче не становилось ни на один жалкий галлеон.       Рассвет застал Малфоя на том же месте — на подоконнике, с пустыми глазами и тяжёлым сердцем. И где-то между первыми серыми лучами и последним умирающим вздохом ночи он молча, без пафоса принял решение. Он ничего ей не скажет. Никогда. Слова, которые рвались наружу всю ночь, будут похоронены заживо — глубоко, надёжно, навсегда. Потому что он знал правду: если он скажет, она уйдёт. А он не переживёт этого. Не потому что он слабый, а потому что она стала его воздухом, его светом, его причиной просыпаться по утрам. И потерять её окончательно, стереть последнюю надежду, было страшнее любого проклятия, которое он когда-либо видел. Лучше быть её кейсом. Лучше быть делом, которое нужно закрыть и забыть. Лучше быть никем: пустым местом, пунктом в отчёте, строчкой в архиве, чем потерять её совсем. Потому что «совсем» — это когда её нет рядом. А она была. Каждый день. И этого было достаточно, чтобы не сдохнуть.       Ледяная вода обожгла лицо, но не прогнала тупую, ноющую боль в груди. Он одевался слишком медленно, словно затягивал момент, когда придётся снова увидеть её. Каждое движение было похоже на прощальное: пуговицы, манжеты, воротник — всё как перед выходом на дуэль. За час до её прихода он спустился в библиотеку и отдал распоряжение домовику: свежие цветы. «Комната должна выглядеть менее мрачной», — пояснил он. Но объяснение было для самого себя, и он ему не поверил. Потому что цветы не меняют тьмы.       Он сел на своё привычное место и замер. Как старый, выученный пёс, который давно уже понял, что хозяин не вернётся. Которого предавали, которого бросали, который знает все запахи одиночества, но всё равно сидит у двери, смотрит на ручку, которая никогда не дрогнет и ждёт. Потому что ждать — это единственное, что остаётся, когда любишь без надежды.

***

      Гермиона явилась ровно в десять, как всегда, словно по щелчку невидимого метронома, словно сама её жизнь была расписана по секундам, без единой поблажки.       Она влетела в комнату стремительная, раскрасневшаяся, с папкой, прижатой к груди, и с таким решительным выражением лица, которое отчаянно пыталось кричать: «Я профессионал. Я справлюсь. Я не чувствую ничего лишнего». Но Драко видел. Он всегда видел, даже то, что она сама в себе не замечала.       Она замерла на пороге, увидев цветы. И в ту же секунду ему захотелось зажмуриться так сильно, будто земля под ногами могла бы разверзнуться и поглотить его целиком. — Это… — она запнулась. На долю секунды её голос лишился той твёрдости, которую она так старательно вылепливала каждое утро. — Ты поставил цветы?       Драко почувствовал, как кровь горячо прилила к щекам. Он не думал, что она заметит. Он вообще не думал. — Мать попросила, — солгал он с лёгкостью отчаяния. — Говорит, в библиотеке слишком мрачно.       Мать ничего не просила. Мать даже не знала, но правду сказать было страшнее, чем смотреть Волдеморту в глаза.       Гермиона медленно подошла к вазе. Она двигалась осторожно, словно ступала по тонкому льду, и кончиками пальцев коснулась лепестков. На её лице на миг мелькнуло удивление, но лишь на миг. Она тотчас спрятала его за привычной маской, той самой, что натягивала каждое утро перед тем, как переступить порог Мэнора. — Красивые, — сказала она так тихо, что он едва расслышал. — Белые розы всегда были моими любимыми.       У Драко перехватило дыхание. Он не знал, куда деть глаза. Он не ждал, что она это скажет. Он вообще не ждал, что она заметит, что она вообще когда-нибудь замечала что-то помимо книг, работы и своих дурацких принципов. — Я… запомню, — выдохнул он, и эти два слова прозвучали так, словно он сорвал с себя всю броню до последней застёжки. Слишком искренне, слишком откровенно, слишком неМалфоевски.       И тут же пожалел об этом.       Гермиона долго и внимательно посмотрела на него, словно читала самую важную книгу в своей жизни, не пропуская ни единой детали. Драко показалось, что она видит всё: и его порозовевшие уши, и дрожащие пальцы, и ту дурацкую, ничем не объяснимую надежду, которая никак не желала умирать.       Потом она отвела взгляд, щёлкнула застёжкой папки и деловито опустилась на стул. «Зачем ты это сказал? — заорал внутренний голос. — Зачем? Она теперь знает. Она догадается. Она уйдёт».       Но она не ушла. Достала из папки три пергамента, и прежде чем положить их на стол, задержала руку всего на секунду, всего на крошечное мгновение. Но он заметил. Он всегда замечал эти её микроскопические паузы — моменты, когда она колебалась, когда профессиональная маска давала почти незаметную, но такую уязвимую трещину. — Ты в порядке? — спросила она. — Ты выглядишь… напряжённым. «Я выгляжу так, будто не спал, потому что думал о тебе. Я выгляжу так, будто меня переехала карета. Я выгляжу так, как выглядит человек, который понял, что влюблён в единственного человека на свете, который имеет право его ненавидеть». — Всё в порядке, — ответил он, хотя сам ни секунды в это не верил. — Просто переживаю. — Из-за писем? — спросила она, аккуратно укладывая пергаменты на стол ровной стопкой. — Из-за всего, — он позволил себе едва заметную, неподвластную контролю улыбку. — И из-за тебя тоже.       Она вскинула классическую бровь Грейнджер, которая означала: «Сейчас я всё проанализирую и докопаюсь до сути». — Из-за меня?       И тут его сердце пропустило удар — правда сорвалась с губ, и теперь приходилось выкручиваться. — Ты всегда появляешься с новыми заданиями, — поспешно исправился он, чувствуя, как жар заливает шею. — Я никогда не знаю, чего от тебя ждать. «Трусливый слизеринец, — с горечью подумал он. — Правды не сказал, соврать не соврал. Вечно где-то посередине».       Она смотрела, изучала. Секунда растянулась в вечность, и он чувствовал, как горит кожа под этим взглядом. А потом она просто покачала головой и это было больнее любых «Авады». — Сегодня ничего страшного. Обещаю. — Ты уже говорила «ничего страшного» перед письмом Авроры, — напомнил он. — Я после этого не спал.       Он не договорил главного: что не спал не из-за писем. Что лежал и перебирал в памяти каждое её слово, каждый взгляд, что ему мерещилось, будто она стоит за дверью, а когда он открывал — там была только темнота. — Это не моя проблема, — ответила она жёстко, по делу, но что-то тёплое на миг вспыхнуло в её глазах и тут же погасло. — Ты сам напросился. Хотел же начать что-то чувствовать. — Я передумал, — он криво усмехнулся. — Можно? — Нельзя, — она почти улыбнулась, и Драко перестал дышать. — Поздно.       Он смотрел на неё, и внутри всё встало на места: не ради чёртовой крови, не ради прошлого — ради этого. Когда она смотрит на него не как на Малфоя, а просто смотрит, когда ненависть отступает на секунду, а он стоит и боится моргнуть.       Она опустила глаза первой. Он не выиграл — он проиграл окончательно. — У меня для тебя кое-что, — сказала она. — Не только новое письмо, но и ответы.       Драко выпрямился. Внутри что-то ёкнуло: то ли надежда, то ли страх, — он уже не различал их. — Ответы? — Да, — она подвинула к нему первый пергамент. — Это от матери того мальчика. Той, чьё письмо ты читал в первый раз.       Он взял пергамент. Пальцы позорно дрожали, и он знал, что она видит. «Малфои не дрожат — мысленно огрызнулся он сам на себя. — Малфои не боятся.» Но сейчас он был не Малфоем из некогда величественного Мэнора — он был мальчишкой, который боялся открыть конверт.       Он начал читать. Строки плыли перед глазами, буквы разбегались, как тараканы от света. Первое предложение пришлось перечитать трижды и только на третий раз он понял, что оно не страшное. Пока что. «Мистер Малфой. Я не знаю, зачем вы написали мне. Я не знаю, чего вы ждёте. Но я прочитала ваше письмо. И я… я не знаю, что чувствую. Гнев. Горе. И, наверное, что-то ещё, чему я не могу дать имя.       Вы сказали, что не просите прощения. Это хорошо. Потому что я не готова прощать. Но вы сказали, что видите мою боль и этого… этого достаточно.       Спасибо, что не отвернулись. Маргарет Коулман»       Два раза. Три. Четыре. Он не мог оторваться от одного слова. «Спасибо.»       Драко показалось, что в комнате кончился воздух. Эта женщина, мать, потерявшая сына из-за его семьи, благодарила его. Его, Малфоя. За то, что он написал письмо, за то, что понял её.       Он осторожно положил пергамент на стол и поднял взгляд. Гермиона, которая привыкла видеть его циничным, колким, неуязвимым, вдруг увидела другое: растерянного мальчишку, который только что понял, что прощение существует. — Она сказала «спасибо», — повторил Драко. Он звучал так, будто земля ушла у него из-под ног, будто кто-то авторитетно заявил, что Салазар Слизерин был гриффиндорцем. — Она сказала мне спасибо. — Она сказала спасибо за то, что ты не отвернулся, — мягко поправила девушка. — За то, что делаешь сейчас. Это не прощение, Малфой. Не заслужить его так быстро, но это… это шаг. И ты его сделал сам.       Он кивнул. Глаза всё ещё были прикованы к пергаменту. Пальцы бережно скользили по краю.       «Она не простила, — пульсировало в висках. — И никогда не простит. Кто бы её винил? Но она не выбросила моё письмо, не сожгла. Она его прочитала и нашла в себе силы ответить».       Горло сжало так, что стало трудно дышать, поэтому он просто сидел и молча смотрел на расплывающиеся строки, пока тишина не стала невыносимой. — Ты гордишься мной? — спросил он вдруг.       Она смотрела на него. На этого человека, который когда-то желал ей смерти, ненавидел её за кровь, который сейчас сидел перед ней с глазами растерянного ребёнка и ждал ответа, боясь, что его сочтут недостойным.       Гермиона замерла. Вся её броня «я только анализирую», «это моя работа», «это не моя проблема» дала трещину, потому что она не ожидала. Она никогда не была готова услышать от Малфоя: «Скажи, что я не зря стараюсь. Скажи, что я не чудовище. Скажи, что я… хороший».       Она молчала, и тишина становилась тяжелее с каждой секундой. — Я… — Гермиона запнулась. Это было так на неё не похоже — она всегда знала, что сказать, всегда шла вперёд с железной уверенностью в своей правоте. Но сейчас она молчала, перебирая слова, и ни одно не подходило. — Я думаю, что ты делаешь успехи. — Это не ответ, — тихо сказал Драко. Он не давил, не требовал, не наступал. Он просто ждал, как умел только он — бесконечно, безнадёжно, терпеливо.       Она помолчала. В библиотеке повисла такая тишина, что стали слышны вещи, которые обычно тонут в шуме дня: как за окном срывается и падает капля, как скрипят половицы под тяжестью молчания, как она дышит, слишком часто для человека, который ничего не боится. И как бьётся его сердце — так громко, что Драко был готов поклясться: она тоже это слышит, но просто молчит.       Потом она медленно кивнула, будто решение уже созрело, но слова всё ещё режут горло. — Да, — сказала она. — Я горжусь. Немного.       Гермиона отвела взгляд и принялась поправлять складку на мантии, которой не было и в помине. Этот маленький, почти незаметный жест выдавал её с головой. — Но не говори никому.       Он почти рассмеялся. Не насмешливо, скорее удивлённо, с тем странным облегчением, которое приходит, когда понимаешь, что не сойдёшь с ума в одиночку. — Тайна, — сказал он. — Обещаю.       Она быстро отвела глаза, будто боялась, что он прочтёт в них что-то запретное. И подвинула к нему второе письмо. Её пальцы дрожали, совсем чуть-чуть. Но Драко Малфой за свою жизнь научился замечать дрожь: свою, чужую и в особенности её       «Она тоже не спит по ночам», — подумал он. И в груди разлилось странное чувство: облегчение от того, что он не один в своей бессоннице, и новая, острая тяжесть — от осознания, что именно она не спит. — Это от Авроры, — сказала она, возвращаясь к деловому тону. — Той девушки, чей брат погиб у камина.       Драко взял письмо. Пальцы всё ещё дрожали после первого. Второе было длиннее и, как показалось ему сначала, опаснее. Длинные письма обычно означали либо надежду, либо приговор.       Он начал читать и через несколько строк понял, что забыл, как дышать. «Мистер Малфой. Я не ожидала ответа. Честно говоря, я не ожидала, что кто-то вообще прочитает моё письмо. Мне сказали, что его покажут какому-то Пожирателю для реабилитации, и я согласилась, потому что… потому что хотела, чтобы кто-то на той стороне узнал и понял, что мы не просто имена в списке.       Вы написали, что будете помнить. Спасибо. Мне кажется, это всё, что я хотела услышать, чтобы кто-то помнил. Не «мне жаль», не «я не виноват», а просто «я помню».       Я прочитала ваше письмо пять раз. Потом показала маме. Она сказала, что, может быть, не все Пожиратели монстры. Может быть, некоторые просто были детьми, которые не знали, как сказать «нет».       Я не знаю правда ли это, но я хочу в это верить ради своего брата, ради себя, ради всех, кто не вернулся. Спасибо, что не забыли.       Аврора»       Драко дочитал и не мог пошевелиться. Письмо выпало из пальцев на стол, но он этого даже не заметил. Он сидел, глядя в одну точку на стене, и чувствовал, как внутри что-то рушится и одновременно строится заново.       Его руки дрожали, но он не пытался скрыть. — Она сказала, что не все Пожиратели — монстры, — прошептал он. Эти слова всё ещё жгли, не умещались в сознании, как слишком большая правда для слишком маленькой души. — Она сказала, что некоторые были просто детьми. — Да, — Гермиона смотрела на него в упор. В её взгляде не было привычной аналитики. — Что ты чувствуешь?       Он устало провёл рукой по лицу. Ладонь скользнула по закрытым глазам, по переносице, по сжатым губам, будто он проверял, всё ли ещё на месте. — Не знаю, — он покачал головой. — Облегчение? Потому что кто-то наконец сказал это вслух. Страх? Потому что если я поверю, что тогда делать с тем, кем я был? Стыд? — он замолчал на секунду, сглотнул. — Всё сразу. Она дала мне надежду, которую я не заслуживаю. И я не знаю, что с ней делать. Как жить с тем, что меня могут простить. — Ты не можешь контролировать, что другие тебе дают, — Гермиона чуть подалась вперёд. — Ты можешь только решать, что с этим делать. — И что мне делать с надеждой? — спросил он.       Спросил так, будто она дала ему в руки раскалённое железо и сказала: «Держи». — Не разбивать её, — ответила та. — Своими же руками.       Драко в упор посмотрел на неё. Она помолчала, а потом добавила почти шёпотом: — Это не тебе решать, заслуживаешь ты или нет. Это ей решать, а она решила дать тебе шанс.       Драко сжал челюсть. Он чувствовал, как подступает что-то к горлу: то ли истерика, то ли облегчение, то ли ещё что-то, для чего в словарном запасе Малфоев не было названия.       Юноша осторожно отложил письмо Авроры и посмотрел на третий пергамент, который всё ещё лежал на столе. — А это что? — спросил он. — Новое письмо, — девушка подвинула его к нему. — От женщины, которую ты, возможно, знаешь. Молли Уизли.       Краска ушла с лица так быстро, будто кто-то выключил свет. — Уизли? — переспросил он. В горле пересохло. — Мать Рона Уизли? — Да, — кивнула Гермиона. Она не отвела взгляд, но Драко видел, как напряглись её плечи. — Она согласилась поделиться своей историей. О Фреде.       Драко отшатнулся, и стул скрипнул по полу. — Нет, — голос сорвался. — Только не это. Грейнджер, я не могу. Фред Уизли… он… он был…       Он запнулся. Слова застряли где-то в груди. — Он был чьим-то братом, — тихо сказала девушка, — чьим-то сыном. Он был человеком, который улыбался, даже когда было страшно, и его убили во время битвы за Хогвартс. В битве, в которой ты сражался на другой стороне.       Она не сказала этого с укором, не как обвинение, а просто как неопровержимый факт, который он носил в себе каждый день.       Драко закрыл лицо руками. Ладони дрожали. Дышать стало трудно. — Я не могу, — повторил он. Голос глухо звучал сквозь пальцы. — Это слишком. Молли Уизли… она потеряла сына. А я… — он сглотнул, — я был там. Я сражался против её семьи. Как я могу читать её письмо?       Он думал о Норе, о рыжих волосах, о той кухне, где его никогда не ждали, о женщине, которая пекла пироги и отправляла детей на войну, и не все вернулись. «Я стоял на другой стороне, — думал он. — Я держал палочку. Я мог… я мог быть тем, кто…»       Он не договорил даже в мыслях. — Ты можешь, — твёрдо сказала Грейнджер. — Ты прочитал два письма, написал ответы и справился. — Это другое, — он поднял голову и не смог спрятать слёзы. Они предательски стояли в глазах. — Это Уизли. Это семья твоих друзей. Как ты можешь просить меня об этом?       Он смотрел на неё и видел: ей тоже больно. Она не хотела приносить это письмо, но принесла, потому что обещала помочь, потому что верила. — Потому что я верю, что ты изменился, — сказала она. — И потому что Молли тоже так считает, наверное. Она не стала бы писать, если бы не хотела, чтобы ты прочитал.       Драко смотрел на неё долгую минуту, а потом медленно коротко кивнул как приговор себе. — Ладно, — голос сел до шёпота. — Я прочитаю. Но… — он посмотрел на пергамент, — можно я сделаю это позже? Когда ты уйдёшь? — Конечно, — Гермиона не сразу убрала руку. — Я не буду тебя торопить.       Она хотела что-то добавить, но передумала. Слова застряли где-то на полпути: между «будь осторожен» и «я волнуюсь». Вместо этого она вдруг спросила: — Ты завтракал?       Драко удивлённо моргнул. Он явно ожидал чего угодно: новой порции писем, нотации, молчания, но не этого. — Что? — Завтракал. — Гермиона говорила так, будто спрашивала о чём-то совершенно обыденном, будто её сердце не колотилось где-то у горла. — Ты выглядишь так, будто ничего не ел.       Она не врала. Он действительно выглядел ужасно: бледный, под глазами тени, скулы заострились, как будто он не спал неделю и питался только собственными мыслями. — Я… — он запнулся и провёл рукой по волосам — нервный жест, который она замечала уже в который раз. — Нет. Не хотелось.       Гермиона сердито вздохнула и полезла в свою сумку, которая вмещала в себя половину её жизни. Пошарила внутри, что-то прошептала, и наконец достала небольшой свёрток, завёрнутый в бумагу, перевязанный простой бечёвкой. — Джинни испекла печенье, — кладёт свёрток на стол. — Сказала, что я слишком много работаю и выгляжу как смерть. — она помолчала. — Но тебе, наверное, нужнее.       Она не добавила «чем мне», не сказала «ты выглядишь хуже». Просто положила печенье и отодвинулась, как будто это ничего не значило.       Драко смотрел на бумагу так, словно это было что-то невероятное, как будто она вытащила из сумки не домашнее печенье, а философский камень. — Ты принесла мне печенье? — переспросил он. — Не специально, — слишком быстро сказала она. — Оно просто было в сумке, а ты не ел. — И ты решила меня накормить. — Я решила, что ты не должен умереть с голоду до следующего письма, — поправила она. — Это было бы неудобно для отчётности.       Он почти рассмеялся настоящим, тёплым, почти живым смехом. От этого смеха у Гермионы что-то сжалось в груди. — Неудобно для отчётности, — повторил он, разворачивая свёрток. — Конечно, только поэтому.       Она хотела что-то сказать. «Да, только поэтому», «Не придумывай лишнего», «Я здесь по работе», но слова застряли в горле. Она просто смотрела, как он берёт шоколадное печенье с кусочками орехов, Джинни всегда пекла такие, когда хотела кого-то утешить, и откусывает маленький кусочек. — Вкусно, — сказал он и улыбнулся. — Передай Джинни спасибо. — Передам, — кивнула Гермиона и отвела взгляд. — Когда она перестанет меня допрашивать о том, как проходит реабилитация. — А что ты ей говоришь?       Она почувствовала, как щёки начинают розоветь. Слава Мерлину, в полумраке библиотеки это было не так заметно. — Что всё идёт по плану, — сказала она, глядя в окно. — И что ты не кусаешься. — Я никогда не кусался, — возразил он. В голосе проскользнула тень прежнего язвительного Драко. — Только огрызался. — Это одно и то же.       Он тепло улыбнулся, а у неё внутри всё переворачивалось, как в котле с неправильно сваренным зельем. Она постаралась не смотреть, уставилась в окно, на сад, на деревья — куда угодно, только не на его лицо.       «Я здесь по работе, — повторяла она про себя. — Я здесь по работе. Он — кейс. Кейс, который нужно закрыть». Но кейсы не улыбаются так, что хочется забыть всё: войну, кровь, годы ненависти. Кейсы не смотрят на тебя так, будто ты — единственное тёплое место во всей вселенной. — Грейнджер… — он помолчал. Печенье замерло в руке, недоеденное. — Можно я задам тебе вопрос? Личный.       Она напряглась. Он видел, как её плечи поднялись на полдюйма, как пальцы вцепились в край папки, но она кивнула, потому что она была Гермионой Грейнджер, которая никогда не отступала. — Почему от меня отказались прошлые кураторы? — спокойно спросил он, как будто спрашивал не о себе. — Вордсворт и Боунс. Что они сказали в своих рапортах?       Гермиона не ожидала этого вопроса. Он видел это по её глазам, на секунду в них мелькнуло что-то растерянное, почти испуганное. Она помолчала, собиралась с мыслями. — Ты уверен, что хочешь знать? — Да, — он смотрел на неё без обычной защиты. Просто уставший, сломанный Драко, который устал бояться правды. — Я хочу знать. Что во мне такого, что два человека не смогли выдержать даже недели?       Она опустила глаза на папку. — Ничего, — тихо сказала Гермиона. — В тебе нет ничего такого. Дело было в них. — В них? — он не мог поверить, слишком легко было свалить всё на других. — Вордсворт не умел слушать. — Гермиона подняла голову. В её глазах была та самая твёрдость, которую он так боялся и так любил. — Боунс не умела быть терпеливой. Они пришли с готовыми ответами и не хотели задавать вопросы.       Она помолчала, а потом добавила, почти шёпотом: — А ты не тот человек, который принимает готовые ответы.       Драко смотрел на неё. В груди что-то сладко, больно защемило. — Ты тоже пришла с готовыми ответами, — заметил он. — Я пришла с готовностью их менять, — поправила она. — Это разница.       Он отложил печенье.       Девушка вздохнула и открыла папку. Драко заметил, как её пальцы на секунду замерли, будто она не была до конца уверена, что правильно делает. Потом она достала два запечатанных конверта. Копии, которые ей выдали при передаче дела, с грифом «конфиденциально». — Вордсворт писал, что ты «клинически неспособен к сотрудничеству», — сказала она. — Что ты игнорируешь любые попытки контакта, отвечаешь односложно или молчишь. Что он не может работать с пациентом, который не хочет работать над собой.       Драко криво усмехнулся, будто кто-то внутри него засмеялся и тут же заплакал. — Я помню его. — он откинулся на спинку стула, глядя куда-то в потолок. — Он пришёл в новой мантии Министерства и с первой минуты дал понять, что я — мусор, который нужно утилизировать. Он не смотрел на меня как на человека. Он смотрел на меня как на проблему. — Как ты себя чувствовал? — это было похоже на обычный вопрос из сессии и не похоже одновременно, потому что она правда хотела знать. — Как мусор, — повторил Драко. — Который нужно утилизировать.       Повисла тишина. Гермиона переложила первый конверт в сторону и взяла второй. — Боунс была другой, — продолжила она. — Она пыталась быть жёсткой. Она думала, что если будет давить, ты сломаешься и начнёшь сотрудничать. Она кричала на тебя. Угрожала. — Гермиона помолчала, перечитала строчку про себя. — На третьей встрече швырнула в тебя папкой. — Она швырнула в меня папкой, потому что я назвал её «тупой аврорской сукой», — сказал Драко. — Я был… я был зол. Не на неё, а на себя, но она была единственной мишенью. Я не должен был этого говорить. — Ты был прав, что не должен был, — кивнула Гермиона. — Но она тоже была не права. Она не пыталась понять, почему ты злишься. Она просто наказывала тебя за поведение.       Драко долго посмотрел на неё, будто видел в первый раз. — А ты? Почему ты не сдалась? Почему ты не швырнула в меня папкой, когда я назвал тебя…       Он запнулся. Слово застряло в горле, как кость. — Грязнокровкой? — спокойно закончила за него Гермиона. — Ты не называл меня так. Ни разу с того момента, как я переступила порог Мэнора.       Драко замер. Его лицо вытянулось, словно он только сейчас, в эту самую секунду, осознал то, что она сказала. Он перебирал в памяти их разговоры. Он ни разу не сказал этого слова. — Ты не говорил этого. Ты злился, огрызался, пытался меня спровоцировать, но ты не перешёл эту черту.       Она помолчала, взяла паузу, чтобы собрать мысли. — Может быть, потому что ты изменился ещё до того, как я пришла. Может быть, потому что война что-то сломала в тебе. — она смотрела на него, не отводя глаз. — Я не знаю, но я увидела, что ты готов пробовать. Вордсворт и Боунс не увидели, а я увидела.       Драко молчал. Он смотрел на неё так, будто она только что назвала его по имени, настоящему, тому, которое он сам забыл. — Ты всегда так хорошо в людях разбираешься? — спросил он чужим голосом. — Не всегда, — она покачала головой. — Иногда я ошибаюсь. — уголки её губ дрогнули. — Но не в этот раз. — Откуда такая уверенность?       Гермиона долго посмотрела на него. — Потому что ты всё ещё здесь, — сказала она. — Ты не закрылся. Ты читаешь эти письма. Ты плачешь над ними. Ты пишешь ответы. — она сделала крошечный шаг вперёд. — Человек, который не хочет меняться, не делает этого. — Ты слишком в меня веришь, — сказал он глухо. — Это опасно. Но спасибо, что увидела меня.       Гермиона отвела взгляд, чтобы не смотреть на него. — Это моя работа, — слова звучали неубедительно даже для неё самой. . — Ты уже говорила, — в его голосе было что-то тёплое, почти нежное. — В первый день. И во второй. И в третий. — Значит, повторю ещё раз, если ты забудешь. — Не забуду, — пообещал он. И она поверила, потому что он смотрел на неё так, будто записывал каждую чёрточку на подкорку. — Это вряд ли забудешь.       Гермиона молчала. Она чувствовала, как горит шея, как предательски теплеют щёки. Она ненавидела себя за это, что не может оставаться холодной, что он видит. Он ничего не ответил, взял письмо Молли Уизли, которое лежало на столе и аккуратно положил перед собой. — Я прочитаю его сегодня, — сказал он. — И напишу ответ. Обещаю.       Гермиона кивнула и встала, собирая папку быстрыми, деловыми движениями, чтобы не показывать, как дрожат руки. — Драко, — сказала она, не оборачиваясь. — Мм? — Ты не мусор, который нужно утилизировать. — голос слегка дрогнул. — Ты никогда им не был. Я вернусь послезавтра. Постарайся поспать. — А ты постарайся поесть, — ответил он, кивнув на пустой сверток из-под печенья, который так и осталась лежать на столе. — Ты отдала мне всё.       Она посмотрела на сверток, потом на него, потом снова на сверток. — Я не голодна, — это прозвучало как оправдание, а она ненавидела, когда что-то звучало как оправдание. — Ты всегда не голодна, — он устало покачал головой. — Это не значит, что не нужно есть.       Гермиона замерла в дверях. Ей хотелось сказать что-то колкое, что вернёт их в безопасные рамки «куратор-подопечный», про профессиональные границы, про то, что он не имеет права. Но слова не пришли. — Ты мой куратор или я твой? — спросила она наконец.       Драко тепло посмотрел на неё. — Просто беспокоюсь, — и это прозвучало так искренне, что Гермиона не нашлась с ответом.       Она просто стояла, сжимая папку, и чувствовала, как внутри неё что-то переворачивается. Там, глубоко, под всеми слоями «я профессионал», «я справлюсь», «я не чувствую ничего лишнего». — Малфой, — сказала она, не оборачиваясь. — То, что ты чувствуешь к Авроре и Маргарет… это не слабость. Это сила. Не прячься от неё.       Он не ответил. Слова застряли где-то в горле, комком, который невозможно проглотить.       Она уже взялась за ручку двери, когда он нашёл голос. — Грейнджер, — окликнул он.       Она обернулась. В полумраке коридора её лицо казалось бледным, уставшим и таким живым, что у него заныло в груди. — Спасибо за печенье, — сказал он. — И за розы. — За розы? — она нахмурилась, чуть склонила голову. — Ты же сказал, их мать поставила.       Он виновато улыбнулся. — Я соврал.       Гермиона замерла, смотря на него долгую секунду, а потом с грустью покачала головой.       Она вышла, но дверь закрыла не сразу — задержалась на мгновение, словно хотела сказать что-то ещё.       Не сказала.       В коридоре она прислонилась к стене, прижала папку к груди и шумно выдохнула. «Не прячься, повторила она про себя. — Не прячься».       Но она пряталась каждый день, каждый раз, когда смотрела на него и делала вид, что видит только кейс.       Она закрыла глаза и прошептала в пустоту: — Что ты со мной делаешь, Малфой?

***

      Драко сидел неподвижно, глядя на закрытую дверь. В библиотеке всё ещё пахло ею — мятой, бумагой, чем-то неуловимо тёплым. Он просидел так, наверное, целую вечность, а потом перевёл взгляд на письмо Молли Уизли и очень медленно развернул пергамент.       Пальцы дрожали. Он боялся каждого слова, каждой буквы, каждого намёка на то, что его ненавидят, и имеют на это право. Но он читал. «Мистер Малфой. Мне сказали, что вы читаете письма тех, кто пострадал от войны. Сказали, что вы хотите понять.       Я долго не решалась писать. Честно говоря, я не хотела. Моё сердце до сих пор разрывается на части, когда я произношу имя Фреда. А писать о нём — значит снова переживать тот день. Снова видеть, как он улыбается за секунду до того, как стена рухнула. Снова слышать смех Джорджа, который оборвался на полуслове.       Но я подумала: если есть хоть малейший шанс, что кто-то на той стороне прочитает эти строки и поймёт, что война — это не списки имён и не статистика, а живые люди, которые улыбались, мечтали, любили… то я должна написать.       Фред был моим сыном. Он родился на пять минут раньше Джорджа и никогда не давал ему забыть об этом. Он был непослушным, шумным, невыносимым. Он превращал завтрак в балаган, ужин — в представление, а любое семейное торжество — в хаос. И я клянусь вам, мистер Малфой, я не променяла бы этот хаос ни на что на свете.       Он мечтал открыть магазин с Джорджем. Они придумали название, когда им было тринадцать. Рисовали вывески на салфетках, спорили, какой цвет лучше: Фред хотел оранжевый, Джордж — фиолетовый. В итоге они выбрали оранжево-фиолетовый, и это было ужасно. Но они были счастливы. Я не знаю, видели ли вы тот день. Битву за Хогвартс. Я не знаю, где вы были и что делали, но я знала, что мои дети там. Все мои дети. И я не могла их защитить.       Когда я увидела Фреда на полу, я подумала, что мир остановился, что время больше не течёт, что я никогда больше не услышу его смех. И я была права. Джордж больше не шутит так, как раньше. Рождество стало тише. Завтраки — тише. Всё стало тише.       Я не знаю, зачем я вам это пишу. Может быть, чтобы вы знали: когда вы смотрели на тех, кого считали врагами, вы видели не врагов. Вы видели чьих-то сыновей, чьих-то братьев.       Я не прощаю вас. Не сейчас. Может быть, никогда. Я не знаю, как прощать того, кто стоял на другой стороне, пока мой сын умирал. Но я знаю, что Гермиона верит в вас, а я верю ей, поэтому я пишу это письмо.       Прочитайте его. Запомните имя моего сына. Фред. Он любил шоколадных лягушек и терпеть не мог печенье с предсказаниями. Он мечтал сделать мир смешнее. Он не хотел войны. Никто из них не хотел войны.       Я молюсь, чтобы вы нашли свет, мистер Малфой. Не потому, что вы его заслужили. А потому, что если вы найдёте его — значит, смерть моего сына не была напрасной. Значит, из этой войны кто-то вынес урок. Значит, вы станете лучше, чем были. А я буду знать, что мой Фред умер не просто так.       Молли Уизли»       Он не заметил, как слёзы потекли снова. В библиотеке никого не было, только он, свечи, которые давно догорели, и белые розы.       Он посмотрел на розы, они стояли в вазе и пахли так, как пахло её шампунем, когда она наклонялась над столом. Он вдыхал этот запах и чувствовал себя так, будто она всё ещё здесь. «Ты идиот», — сказал он себе. — Безнадёжный идиот».       Но улыбнулся сквозь слёзы и боль Молли Уизли. Мать человека, которого убили Пожиратели. Женщина, которая потеряла сына по ту сторону баррикад. Она написала ему: «Я не прощаю вас. Но я молюсь, чтобы вы нашли свет. Потому что если вы найдёте его — значит, смерть моего сына не была напрасной».       Драко сидел в пустой библиотеке, сжимая письмо в руках так сильно, что костяшки побелели, и плакал. Плакал, как не плакал даже в суде. О Фреде, который улыбался, даже когда мир рушился; о матери, которая ждала сына и не дождалась; о девочке, которая до сих пор слышит голос брата и просыпается по ночам; о себе — о том мальчишке в чёрной мантии, который хотел быть смелым, но был слишком труслив.       А когда слёзы закончились, когда в груди осталась только пустота и странное, почти незнакомое облегчение, — он взял перо. Опустил его в чернила. И начал писать. «Миссис Уизли. Я не знаю, как начать это письмо. Я переписывал первую строчку десять — двадцать раз. Потом я порвал все листы и начал заново, потому что нет слов, которые могли бы описать то, что я чувствую, и нет слов, которые могли бы оправдать то, что я сделал.       Я прочитал ваше письмо три раза. Первый раз — с ужасом, второй — с болью, третий — со стыдом. Таким огромным, что я не знал, куда его деть. Я сидел в своей библиотеке, в доме, который когда-то был символом всего, что я считал правильным, и чувствовал, как этот дом рушится. Кирпич за кирпичом. Не потому, что кто-то наложил проклятие, а потому, что я наконец увидел.       Я не знал, что Фред любил шоколадных лягушек, не знал, что он терпеть не мог печенье с предсказаниями. Я не знал, что он мечтал сделать мир смешнее. Я не знал ничего. И это самое страшное. Я смотрел на вашу семью и видел врагов. А вы были просто людьми. С завтраками, ужинами, рождественскими традициями и детьми, которых вы любили больше жизни.       Я стоял на другой стороне. Я сражался за то, во что уже не верил, потому что боялся признаться себе, что ошибался. Я был трусом. Я смотрел, как умирают люди, и ничего не делал. Я не могу вернуть Фреда. Я не могу сделать так, чтобы вы снова услышали его смех. Я не могу ничего и это хуже всего.       Вы написали, что молитесь, чтобы я нашёл свет. Я не знаю, заслуживаю ли я ваших молитв. Я не знаю, заслуживаю ли я света. Но я знаю одно: я никогда не забуду имя Фреда. И я никогда больше не буду смотреть на другую сторону и видеть врагов. Спасибо, что написали. Спасибо, что сказали о нём. Спасибо, что дали мне шанс узнать, кем он был. Я не прошу у вас прощения. Я знаю, что не имею на это права. Но я обещаю вам: я сделаю всё, чтобы стать человеком, который не будет стоять и смотреть. Человеком, который заслужил бы ваш свет, даже если никогда его не получит.       Драко Малфой       P.S. Оранжево-фиолетовый — это действительно ужасно. Но я почему-то уверен, что это была лучшая вывеска на всём Косом переулке.»       Он писал долго, переписывал, зачёркивал, начинал заново. Он писал Молли Уизли то, что не мог сказать никому, что ему жаль, что он не просит прощение, но будет помнить. Всегда.       Уже утром он отдал письмо домовику вместе с длинным конвертом, запечатанным серебряной печатью Малфоев, которую никто не просил его ставить. И вместе с письмом он передал маленькую записку на отдельном клочке пергамента. «Спасибо за печенье. Оно помогло. Д. М.»       Он помедлил. Посмотрел на перо, потом на розы и добавил в постскриптуме почти неразборчиво, как будто боялся, что передумает: «P.S. Розы действительно для тебя. Надеюсь, ты не злишься.»       Домовик исчез с хлопко, а Драко пошёл наверх в свою спальню. Лёг в постель, не раздеваясь, даже не сняв рубашку, и впервые за долгое время уснул без кошмаров.       Ему снилась она. Она улыбалась ему. По-настоящему, не той дежурной улыбкой куратора, а той, которую он видел, когда она думала, что он не смотрит. Она не отворачивалась, не прятала глаза и в её руках были белые розы.       И во сне он наконец сказал ей то, что не мог сказать наяву. — Я тебя помню, — прошептал он. — Все эти годы. Только тебя.       Она не ответила. Просто смотрела и улыбалась. И этого было достаточно.       А в Мэноре наступило утро.