На пороге чужой войны

            Вечером того же дня Гермиона сидела в своём кабинете в Министерстве. За окном давно стемнело — город утонул в сиреневых сумерках, фонари зажглись мутными золотыми пятнами, где-то внизу сигналили машины, а где-то выше проносились метлы авроров. Но девушка не уходила, сидела за столом, заваленным пергаментами, и перебирала бумаги, которые давно были отсортированы, читала отчёты, которые могла процитировать наизусть от корки до корки, подписывала запросы, ждавшие её подписи ещё с утра. Ей нужно было чем-то занять руки и мысли, но они всё равно возвращались к нему, к его пальцам на её щеке — осторожным, такими он, наверное, касался древних книг в библиотеке Малфой-мэнора. К его вопросу: «Ты бы переживала?», который он задал таким голосом, будто боялся ответа больше, чем любого проклятия. К тому, как она ответила: «Я бы не нашла себе места».       Она сказала это. Вслух. Ему.       Гермиона откинулась на спинку кресла и прижала ладони к глазам. Под веками всё ещё стояло его уставшее, но такое тёплое лицо, которое он показывал только ей или ей одной удалось разглядеть. «Ты идиотка», — подумала она с тем особым, горьким чувством, когда понимаешь, что уже перешагнула все мыслимые и немыслимые границы, а отступать поздно да и не хочется.       Дверь кабинета открылась без стука. Гарри вошёл, как всегда, быстро, шумно, с кружкой кофе в одной руке и папкой в другой. От него пахло дождём и карамелью из автомата в коридоре. — Ты ещё здесь, — сказал он, закрывая за собой дверь. — Я думал, ты ушла час назад.       Гермиона подняла глаза от папки. Она не слышала шагов, не слышала, как скрипнула дверь — она вообще последние полчаса ничего не слышала, кроме собственных мыслей, которые настойчиво возвращали её в библиотеку Малфой-мэнора, какао с корицей, к дождю за окном, к его пальцам на подлокотнике её кресла. — Работа. — слово выпало глухо. Так говорят, когда мысли всё ещё там — с тем, кого пришлось оставить. — Работа, — повторил Гарри, поставив кружку на её стол прямо поверх какого-то отчёта, который она подписывала полчаса назад, и скрестил руки на груди. — Твоя работа теперь сидеть в темноте и перебирать уже перебранные бумаги?       Она хотела возразить, сказать что-то про авралы, про срочные отчёты, про то, что он ничего не понимает в бюрократии, но друг смотрел на неё слишком пристально. — Зачем ты пришёл, Гарри?       Гермиона сказала это со всей своей грейнджеровской прямотой — без прикрас, без лишних сантиментов.       Гарри тяжело сел напротив, смотрят на неё тем взглядом, когда он собирался сказать что-то важное, что могло всё изменить. — Молли согласна.       Гермиона замерла. Весь кабинет вдруг стал очень тихим: часы на стене, казалось, перестали тикать, за окном кто-то неразборчиво крикнул, стул под ней скрипнул, когда она инстинктивно подалась вперёд. — Что? — переспросила она.       Поттер выдержал паузу, поправил очки — привычный жест, который вдруг показался ей невыносимо родным. — Она подумала. — говорил медленно, взвешивая каждое слово. — И сказала, что не против встретиться. С Малфоем.       Гермиона сглотнула, в горле пересохло. Она вдруг остро ощутила, как сильно бьётся сердце где-то в ушах, в висках, в кончиках пальцев. — Она сказала «да»?       Девушка подалась вперёд так резко, что кресло жалобно скрипнуло. В её голосе смешались жадное нетерпение и страх услышать «нет» — гремучая смесь, которую Гарри знал в ней со времён подготовки к СОВ. — Она сказала «я подумаю», — поправил Поттер. Он переложил папку из одной руки в другую. — Сегодня она сказала: «Если это так важно для Гермионы, я готова его увидеть».       Внутри что-то больно ёкнуло, словно кто-то ударил прямо в грудь. Она вдруг представила себе миссис Уизли в её клетчатом переднике, с вечно мокрыми после мытья посуды руками, которая стоит на кухне Норы и произносит эти слова. «Если это так важно для Гермионы». Не для расследования, не для Министерства, не для дела, а для неё, для Гермионы.       Гарри помолчал и вновь поправил очки. — Не знаю, что ты ей сказала, — добавил он чуть тише, — но ты её убедила.       Она опустила глаза к рукам — те ходили ходуном, и это было отвратительно. — Я ничего особенного не говорила. Я просто… передала его письмо и сказала, что он захочет увидеть. — Увидеть, — Гарри язвительно усмехнулся, — Великолепно. Драко Малфой — наследник древнейшего рода, бывший Пожиратель Смерти, хочет нанести визит в Нору. С цветами, надо полагать? Или с коробкой шоколадных лягушек? — склонил голову набок. — Может, ещё и стихи прочитает у камина? Трогательно до слёз. — Гарри… — Нет, погоди, — он поднял ладонь, останавливая её, но в глазах прыгала та самая чёртова поттеровская искра, которая всегда появлялась, когда он собирался добить оппонента словом. — Он хочет увидеть дом, где вырос человек, которого убили его дружки. Зачем? Чтобы убедиться, что Молли всё ещё печёт пирожки? Чтобы проверить, как там поживает его совесть? Она, кстати, не прописку потеряла, если что. Я могу подсказать. — Чтобы понять, — Гермиона ответила, с трудом сохраняя ровный тон.- Чтобы увидеть, что Уизли — не враги, а люди, семья, которая потеряла сына. — О, как трогательно, — Гарри усмехнулся, — Значит, Драко Малфой теперь открывает Америки? Ему потребовалось всего лишь несколько лет ненависти, война, пара смертей и твоё кураторство, чтобы понять, что мы не кусаемся?       Он откинулся на спинку стула, глядя на неё с таким видом, будто она только что предложила ему удочерить Коросту. — Мы всегда были людьми, Грейнджер, — он специально назвал её по фамилии, дабы показать что злится. — Даже когда он называл нас грязнокровками и кровоизменниками. Мы не изменились. — он сделал паузу, и его глаза за стеклами очков сверкнули. — Это он изменился или просто делает вид. Прости, что я не прыгаю от радости при мысли о том, чтобы привести его в дом, где оплакивают сына и брата. Может, он ещё и чаю с печеньем попросит? — Он не делает вид, — ответила нежно, с той защитой, которую невозможно скрыть — слишком долго она спорила сама с собой, чтобы сейчас притворяться.       Гарри это заметил. Конечно, заметил. Он знал её с одиннадцати лет, чёрт возьми. — О, Мерлин, только не говори, что сейчас начнётся, — парень закатил глаза к потолку, — Ты говоришь о нём так, будто он твой… — Кто? — Неважно, — он отмахнулся, делая вид, что изучает папку у неё на столе. — Нет, скажи       На лице Гарри появилось странное выражение — так смотрит человек, который всё осознал, но боится произнести это вслух, чтобы не разрушить хрупкое. Он покачал головой, не отводя глаз. — Ты слишком близко к нему, Герми. — Поттер наклонился вперёд, упираясь локтями в колени, — Ты теряешь объективность, прямо как в школе, когда ты влюблялась в профессора Локонса, только теперь объект твоей слепой преданности — бывший Пожиратель Смерти. Прогресс налицо. — Я не теряю, — возразила она, и Гарри заметил, как дёрнулся её подбородок. — Я делаю свою работу. — Твоя работа, — он сделал паузу, специально растягивая слова, как кошка, играющая с мышью, — реабилитировать преступника, а не защищать его от моей критики. Я, знаешь ли, ещё не обвинил его в покушении на убийство. Пока. Могу добавить, если хочешь, чтобы ты и это оправдала.       Она хотела ответить. Открыла рот и…закрыла, потому что он был прав — последние полчаса она именно это и делала: защищала, оправдывала, объясняла. Не как куратор — как… кто? — Я не защищаю, — девушка почувствовала, как внутри закипает злость. — Я просто говорю факты: он меняется, читает письма, плачет над ними, он пишет ответы. Если это не попытка измениться, то что тогда? — Попытка выглядеть хорошим, — отрезал Гарри. Он даже не повысил голоса — это было страшнее, чем если бы он закричал. — Попытка получить УДО, выйти на свободу и делать вид, что ничего не было.       Он встал и мерно прошёлся по кабинету. — Ты знаешь, Герм, — продолжал он, не глядя на неё, — Фред не может прочитать ни одного письма. Джордж не может на него посмотреть. Молли до сих пор ставит на стол лишнюю тарелку. А твой Малфой плачет над бумажками и получает шанс на искупление. Красиво устроились, правда? Пока одни живут с дырой в груди, другие — с театральным раскаянием. — Ты не веришь в это. Ты просто боишься. — Чего? — он усмехнулся, но усмешка вышла натянутой. — Что он украдёт твою любимую полку в библиотеке? Что я не смогу больше называть его хорьком? Уж с этим я как-нибудь справлюсь.       Она покачала головой с грустью, какая приходит, когда видишь боль в другом раньше, чем он сам успел её осознать. — Что он действительно изменится. И тогда тебе придётся признать, что люди, которых ты ненавидишь, могут стать лучше, а это значит, что твоя ненависть не имеет смысла.       Повисла звенящая тишина. Лицо Гарри покраснело от глухой, беспомощной ярости, не знавшей выхода. Кулаки сжались так, что костяшки побелели. Он смотрел на неё и в этом взгляде было всё: и боль, и ярость, и страх, и что-то ещё, очень старое, очень детское, спрятанное глубоко под слоями войны и потерь. — Ты не имеешь права говорить мне о моей ненависти, — сказал он сквозь зубы. — Ты не теряла родителей, не росла в чулане. Ты не смотрела, как умирают люди, которых ты любишь, потому что кто-то решил, что они недостойны жить.       Стул с грохотом отлетел назад, но Гермиона не отступила. Она тяжело поднялась, собираясь «добить». — О, прости, Гарри. Я забыла, что ты единственный, у кого было тяжёлое детство. Как я смела? Может, мне ещё и извиниться за то, что мои родители живы? Или за то, что у меня была кровать? — Гермиона… — Нет, ты хотел поговорить о правах? — она шагнула вперёд, и в её глазах сверкнуло опасное пламя, которое в школе заставляло Снейпа замолкать на полуслове. — Давай. Я лежала на полу в Мэноре, Гарри. Я смотрела в потолок и считала секунды до того, как Беллатриса полоснёт меня снова, а Драко Малфой стоял в дверях и нихера не делал. Я помню цвет его глаз в тот момент, как дрожали его руки, помню, что он не сказал ни слова.       Она замолчала на секунду, переводя дыхание. — И знаешь что? Я была там, истекая кровью на полу, а тебя не было. Так что не надо мне рассказывать про чуланы и родителей. У каждого своя война, Поттер. И я выиграла свою сама, без твоей помощи, так что если я, после всего этого, могу дать ему шанс — ты можешь хотя бы попробовать заткнуться и не мешать.       Гарри смотрел на неё с открытым ртом. Он не видел её такой… давно. Наверное, с тех пор, как она ударила Малфоя на третьем курсе. Тогда тоже сверкали глаза, летали искры, и никто не хотел вставать у неё на пути. — Ты правда веришь, что он изменится? — в голосе не осталось ни язвительности, ни злости.       Гермиона не отвела взгляда. — Я верю, что он пытается. Это уже лучше, чем делают большинство.       Девушка помолчала, собираясь с мыслями. — Большинство даже не пробуют, оправдывают себя, прячутся за чужими спинами, делают вид, что ничего не было. А он… он каждый день открывает письма, которые его уничтожают. Он читает про то, как разрушили его соратники чужие жизни и не отворачивается, не приказывает домовику выбросить папку в камин. Он читает и плачет, и отвечает.       Сделала вдох и снова выдохнула. — Может быть, он никогда не станет хорошим человеком. Может быть, он всегда будет Малфоем — высокомерным, колючим, невыносимым, но он пытается, а для меня это важнее, чем готовый результат.       Гарри молчал, смотрел на неё — на эту невозможную молодую женщину, которая умудрялась видеть свет там, где он видел только пепел. Потом медленно кивнул. — Ладно. Делай что хочешь, но я не буду на этой встрече. Не могу.       Он не смотрел на неё. Смотрел в пол, на свои ботинки, на трещину в паркете, лишь бы не смотреть в её глаза. — Никто и не просит.       Гермиона хотела добавить ещё что-то тёплое, что сгладит эту боль, которую она только что вскрыла своими словами, но не успела. Гарри развернулся и вышел, оставив дверь открытой. Коридорный свет упал на пол длинной жёлтой полосой, и девушка смотрела, как эта полоса медленно сужается — дверь качалась на петлях, не решаясь закрыться до конца. Она глядела ему вслед, чувствуя, как холодеют руки, как тогда, после Мэнора, после битвы — когда адреналин схлынул, и осталась только пустота.       Гарри ушёл, не хлопнув дверью, — просто исчез, оставив за собой тишину и недосказанность.       Она механически села в кресло, как кукла, у которой кончился завод, закрыла лицо ладонями и глубоко вздохнула.       Пахло кофе, который Поттер оставил на её столе, недопитый. Пахло бумагой, дождём и чем-то ещё. Может быть, концом старой дружбы, может быть, началом новой правды.       Она сидела так долго. Минуту, пять, десять. За окном совсем стемнело, и дождь, кажется, перестал или нет. Она уже не различала. «Ты справишься, — сказала она себе. — Ты должна».

***

      На следующее утро Гермиона отправилась в Министерство раньше обычного. Здесь ещё пахло ночью — дезинфицирующими зельями уборщиц, старым пергаментом и тишиной, которую нарушали только редкие шаги дежурных авроров. Лифты работали в полсилы, экономя магию до прихода всего начальства, но ей это даже нравилось — меньше вопросов, меньше глаз. Ей нужны были документы: разрешение на временный выезд Драко из Мэнора, сопроводительные бумаги, подписи, три копии и печать…много печатей.       Она шла по коридору, и каждый шаг отдавался в груди глухим, тяжёлым эхом. В голове прокручивала аргументы, которые, по ее мнению, были чёткие, логичные, неопровержимы. Она готовила их всю ночь, лежа без сна в своей холостяцкой квартире, глядя в потолок и вспоминая его лицо, пальцы на её щеке, его «расскажи мне о тебе».       Гермиона остановилась перед дверью кабинета начальницы Отдела Магического Транспорта — женщины по имени Веспера Кроу, которую в Министерстве боялись и уважали в равной степени. Даже её имя звучало как приговор: Веспера Кроу, ворон, тёмная, острая, безжалостная к глупостям и бюрократическим ошибкам.       На табличке у двери не было ничего, кроме фамилии: ни приветствий, ни званий, только «Кроу». И этого было достаточно, чтобы у любого чиновника подкашивались колени.       Гермиона не боялась. Она просто очень хотела, чтобы сегодня всё получилось. Девушка поправила мантию один раз, другой, одёрнула рукава, проверила на месте ли палочка, глубоко вздохнула и постучала. Три раза. Коротко. Чётко. По уставу. — Войдите, — раздалось из-за двери сухой голос.       Гермиона вошла. Кроу сидела за огромным столом, заваленным свитками так плотно, что самой хозяйки почти не было видно — только чёрные волосы, собранные в строгий узел, да острые очки в тонкой оправе. Она смотрела на неё поверх стёкол немигающим, холодным взглядом птицы, которая уже решила клевать или пропустить. — Мисс Грейнджер, — сказала она. — Вы редко заходите без записи. Что-то срочное?       В её голосе не было интереса, лишь лёгкое недовольство, как у кошки, которую оторвали от важного дела. — Да, — Гермиона положила на стол подготовленные документы. Папка шлёпнулась о дерево с тихим звуком. — Мне нужно разрешение на временный выезд подопечного из места домашнего ареста для встречи с потерпевшей стороной. Речь о мистере Малфое.       Она говорила ровно, чётко, без единой запинки, как и планировала всю ночь.       Веспера взяла бумаги с той особой неторопливостью, которая должна была показать, что время начальницы дороже времени просителя. Пробежала их глазами — страницу, вторую, третью. Ни один мускул не дрогнул на её лице. — Молли Уизли? — миссис Кроу подняла бровь. В этом жесте было столько скепсиса, сколько другие не выкладывали за целую речь. — Сама согласилась?       В её словах чувствовалось недоверие, не потому что она не верила Гермионе — просто за двадцать лет работы в Министерстве Кроу привыкла, что потерпевшие не соглашаются. Они требуют, молят, угрожают, пишут жалобы, но очень редко соглашаются. — Да, — кивнула Грейнджер. Она стояла ровно, не сутулясь, не отводя глаз. — Мистер Малфой написал ей письмо. Она ответила и теперь готова встретиться лично. — Письмо, — повторила Веспера. — Не адвокат? Не Министерство? Сам написал? — Сам. От руки. Три черновика выбросил, пока не получилось, — добавила Гермиона и тут же прикусила язык. Слишком много деталей, слишком личного.       Кроу заметила. Разумеется, заметила. От её внимания ничего не ускользало. — Неожиданно, — сказала она наконец, небрежно отложив документы в сторону, но так, что Гермиона поняла: их не отправят в корзину. Миссис Кроу сняла очки и посмотрела на неё внимательно. — Вы проделали большую работу, мисс Грейнджер.       Она выдержала паузу. Перо в её пальцах повертелось и замерло. — Двое ваших предшественников не смогли даже близко подойти к такому результату. — Они не пытались понять его, — сказала Гермиона, и в её словах впервые за этот разговор прозвучало что-то настоящее. — Они пытались сломать, загнать в рамки, запугать протоколами, заставить чувствовать вину через унижение. Они видели в нём только метку на руке и фамилию, а не человека, который просыпается в холодном поту от криков, которых никто не слышит.       Она замолчала, поняв, что сказала лишнего, но отступать было поздно. Веспера Кроу смотрела на неё поверх сложенных пальцев. — А вы? — спросила она едва слышно.       Гермиона выдержала паузу. Внутри всё дрожало от усталости, от бессонной ночи, от того, что она слишком долго носила эти слова в себе, и теперь они вырывались наружу, как переполнившая чаша. — Я пытаюсь показать ему, кем он может стать. Не кем он был, не кем его сделали, а кем он может стать, если кто-то хотя бы раз посмотрит на него без страха и презрения.       Она перевела дыхание. — Остальное — его выбор. Я не могу за него захотеть измениться. Могу только не закрывать дверь, когда он пытается выйти.             Часы на стене щёлкнули — минута, вторая. Веспера Кроу медленно кивнула, и в её птичьих, холодных глазах мелькнуло что-то, отдалённо похожее на уважение или, может быть, на старую, забытую веру в то, что люди меняются. Даже такие, даже после всего. — Любопытно, — сказала Кроу, возвращаясь к бумагам. — Обычно идеалисты долго не живут в этом отделе. Но вы, мисс Грейнджер, держитесь. Возможно, потому что вы не идеалист. Возможно, потому что вы просто… упрямая.       Гермиона почувствовала, как щёки так некстати розовеют. Она опустила голову, делая вид, что поправляет край папки. — Это моя работа, — выдохнула это твёрже, чем позволяли ей её же ощущения. — Это больше, чем работа, — сухо возразила Кроу. — Работу делают по инструкции, а вы идёте против течения, рискуете карьерой и тратите на подопечного личное время. Я, знаете ли, не вчера родилась.       Она взяла перо, макнула в чернильницу и неторопливо, с той особой торжественностью, с какой ставят подписи под историческими документами, и поставила свою. — Я одобряю, — сказала она, поднимая глаза. — Но с одним условием.       Гермиона внутренне встряхнулась. «Условие» от Кроу всегда означало что-то, что заставит попотеть. — С каким? — спросила девушка, не скрывая осторожности. — При встрече должны присутствовать вы и мистер Поттер. — миссис Кроу откинулась на спинку кресла и сложила руки на груди. — Как официальные представители Министерства и как люди, которым Молли Уизли доверяет.       Гермиона застыла, чувствуя, как в груди всё холодно рухнуло вниз. — Мистер Поттер сказал, что не хочет присутствовать, — осторожно, через силу вытолкнула слова — каждое царапало горло. Она не хотела выдавать Гарри, но и врать начальнице отдела было себе дороже.       Веспера даже бровью не повела. — Тогда уговорите его, — она пожала плечами. — Это не моя проблема. Моя проблема — безопасность потерпевшей стороны. Поттер — аврор, а вы — куратор и начальник отдела, проконтролируете подопечного. Если Поттер откажется — встреча не состоится.       Гермиона хотела возразить, хотела сказать, что Гарри не просто аврор, а человек, который потерял слишком много, что у него есть право не хотеть смотреть на Малфоя, что нельзя заставлять… Но она посмотрела в непроницаемое лицо Кроу. Душевные страдания? Не для Веспер. Её мир строился на подписях, печатях и отсутствии трупов. — Хорошо, — сказала Гермиона, сглатывая ком в горле. — Я поговорю с ним. — Удачи, — женщина уже вернулась к своим бумагам, давая понять, что аудиенция окончена. — Документы заберёте у секретаря через час.       Гермиона вышла из кабинета и прислонилась к стене. Холодная штукатурка впилась в спину через мантию. Коридор казался бесконечным — длинная перспектива из серых плит и тусклых ламп, которая уходила куда-то в полумрак.       Она закрыла глаза. Гарри. Она должна уговорить его присутствовать на встрече с Малфоем. Гарри, который вчера сказал «я не могу», который смотрел на неё с такой болью, что у неё до сих пор ныло под рёбрами.       «Ты просишь слишком многого», — подумала она. И сама себе ответила: «Я прошу ровно то, что нужно».       Она открыла глаза, оттолкнулась от стены и пошла к лифтам. Секретарь, печати, документы, а потом — разговор. Самый тяжёлый разговор в её жизни.       Она не знала, сможет ли уговорить друга, не знала, выдержит ли Драко, не знала, не сломается ли Молли, когда увидит его — не знала ничего. Знала только, что должна попробовать. Иначе зачем всё это? Зачем бессонные ночи, исписанные черновики, её собственные слёзы в подушку? Зачем этот странный, колючий, такой невозможный человек, который пил с ней какао и смотрел на дождь?       Она нажала кнопку лифта и вошла внутрь. Двери закрылись, и кабинка медленно поползла вверх. — Ты справишься, Грейнджер, — сказала она своему отражению в зеркальной стене. Отражение выглядело усталым, но не сломленным…пока не сломленным.

***

      Гермиона аппарировала к воротам Мэнора сразу после встречи с секретарём. Утро было серым, холодным, небо затянули тяжёлые облака. Она стояла у кованых ворот, сжимая в руке папку с письмами, и смотрела на фамильное поместье, которое теперь казалось ей не таким чужим, как раньше. Папка была в сумке, но сегодня не была главной. Сегодня девушка везла другое — разрешение, подписи, печати и новость, которая могла всё изменить или всё разрушить.       Домовик встретил её на пороге. Поппи поклонился так низко, что его нос почти коснулся пола. — Хозяин Драко в библиотеке, — сказал он, и в его писклявом голосе Гермионе почудилась тревога. — Он ждёт.       Она кивнула, сунула папку под мышку и пошла по коридору. Знакомый путь. Третий поворот направо, потом прямо, мимо портретов, которые на этот раз молчали. Может быть, им надоело её осуждать или Драко приказал.       Она толкнула дверь и вошла. Библиотека встретила её теплом и запахом старых книг. Камин ярко горел отбрасывая оранжевые блики на корешки фолиантов. За окном по-прежнему серело, но здесь, внутри, было уютно и почти… почти как дома.       Драко сидел за дубовым столом. Перед ним лежал чистый лист пергамента и перо. — Ты сегодня напряжённая, — заметил он, поднимая голову. Серые глаза скользнули по её лицу, как будто он пытался прочитать ответ на свой вопрос раньше, чем она откроет рот. — Что случилось? Твой Поттер читал нотации о моральном облике?       Он отодвинул чистый лист в сторону, бесполезный, как оказалось, и откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. «Я готов к удару. Бей».       Гермиона села напротив, положила сумку на пол и посмотрела на него. Внутри всё дрожало от волнения, от бессонной ночи, от того, что она слишком долго носила это известие в себе, и теперь слова рвались наружу. — У меня есть новости, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Хорошая и… сложная. — Начинай с хорошей, — на его губах мелькнула усмешка, но какая-то натянутая, неживая. — Плохое я как-нибудь переживу. У меня за последние годы выработался иммунитет.       Гермиона глубоко выдохнула, словно перед прыжком в холодную воду. — Молли Уизли согласилась встретиться с тобой.       Драко замер. Его лицо и без того бледное стало белее, как бумага, на которую он только что смотрел. Исчезли последние крохи цвета, даже губы побелели. Он смотрел на неё так, будто она сказала ему не «Молли Уизли согласилась», а «Завтра казнь» или «Ты свободен». Что-то слишком большое, слишком неправдоподобное, чтобы в это можно было поверить. — Что? — переспросил Малфой, с трудом выдавив из севшего голоса хрипоту. Он даже подался вперёд, опираясь ладонями о стол, словно боялся, что, если отпустит, — упадёт. — Она сказала, что подумает, — Гермиона говорила медленно, чётко, как учительница, которая объясняет сложную тему самому непонятливому ученику. — И подумала. Она готова тебя увидеть.       Драко сглотнул. Кадык болезненно дёрнулся. Он перевёл взгляд на свои руки, сжимающие край стола. — Когда? — его голос звучал так, будто слова приходилось вытаскивать из самого себя по одному, с болью. — Завтра утром, — ответила Гермиона, и каждый звук падал на стол тяжёлым камнем. — Завтра? — лицо исказилось от чего-то, похожего на панику. — Так скоро?       Драко резко встал, что стул отлетел назад и чуть не упал. Он прошёлся по комнате не своей обычной ленивой, кошачьей походкой, а нервными, рваными шагами. Запустил руки в волосы, взлохматив их ещё сильнее. — Я не готов. Я думал, будет больше времени, хотя бы неделя ну или месяц. — он резко развернулся к ней. — Гермиона, я даже не знаю, что я ей скажу. «Простите, что вашего сына убили мои дружки»? , «Вот чёрт, надо было не стоять столбом»?       Он замолчал, тяжело дыша. Плечи его вздымались, как у загнанного зверя.       Гермиона сидела неподвижно, не сводя с него глаз. — Ты никогда не будешь готов, — тихо сказала девушка. Она не двигалась с места, глядя снизу вверх. — Это не то, к чему можно подготовиться. Ты просто делаешь это. Прыгаешь и молишься, чтобы внизу оказалась вода, а не камни.       Драко сжал челюсть так сильно, что на скулах заходили желваки. — А если она посмотрит на меня и увидит только Пожирателя? — в его глазах метнулось что-то дикое. — Если она скажет, что не хочет меня видеть? Если я приду и сделаю только хуже? Если я посмотрю на неё и не смогу выдавить ни слова, потому что у меня в голове будут только… только крики и зелёный свет?       Голос его сорвался. Он резко отвернулся, провёл по лицу пальцами — бесполезный жест: то, что не отмыть, не сотрёшь и так.       Гермиона не отступила, сделала шаг вперёд, ещё один. Теперь они стояли так близко, что она слышала его прерывистое дыхание. — Она уже знает, кто ты, — ответила она мягко. — Она прочитала твоё письмо. Не выдержку, не отчёт, не пересказ. Она прочитала его целиком. Строчку за строчкой. Она знает, что ты написал про Фреда.       Драко замер, даже дышать, кажется, перестал. — Она не ждёт от тебя чуда, — продолжила Гермиона. — Она не ждёт, что ты упадёшь на колени и будешь молить о прощении. Она просто хочет увидеть тот ли ты, за кого себя выдаёшь.       Драко смотрел на неё бесконечно долго, а затем его плечи чуть поникли, и невозможно было понять: что-то сломалось внутри или, напротив, обрело покой. — А если нет? — его голос дрогнул, обнажая то, что он так тщательно прятал за насмешкой. Он смотрел на неё с такой болезненной уязвимостью, что у неё перехватило дыхание, а сердце сжалось в тугой комок. — Если я переступлю порог, а для неё я так и останусь тем мудаком Малфоем, который стоял и глазел, вместо того чтобы действовать? — Ты не тот. — в её словах не было ни капли сомнения. — Ты изменился, Драко. Ты читаешь эти письма и плачешь над ними, когда никто не видит. Ты выводишь ответы дрожащей рукой. Ты спрашиваешь меня… переживала бы я, если бы тебя не стало. — Гермиона замолчала на секунду, словно только сейчас осознавая смысл собственных слов. — Разве это похоже на того Малфоя, который стоял и глазел, вместо того чтобы действовать?       Он не отвел взгляда. Секунду, другую…целую вечность, казалось, он вглядывался в неё — в эту девушку, которая видела его насквозь, которая сама того не зная, уже держала его разбитое «я» в своих ладонях.       Драко ответил медленным кивком, подводя черту под чем-то самым важным. — Ладно, — выдохнул он, и это прозвучало как первый шаг с обрыва в неизвестность. — Я согласен.       Гермиона не выдохнула с облегчением — напротив, её лицо стало ещё серьёзнее. — Это ещё не всё. — она выдержала паузу, давая ему время приготовиться. — На встрече должны присутствовать я и Гарри. Как официальные представители. — Поттер? — в голосе что-то надломилось. — Он будет там?       Он не спросил «зачем». Он знал зачем. Он спросил «будет ли», потому что в его мире Гарри Поттер всегда был мерой вещей и, чаще всего, мерой боли. — Он будет, — жёстко сказала Гермиона. Она не позволила себе отвести взгляд. — Я поговорю с ним сегодня. Он не в восторге, но… я его уговорю. — Ты уверена?       Это прозвучало не как сомнение в ней, а как тихая мольба: «Пожалуйста, скажи мне, что есть за что бороться».       Гермиона посмотрела на него в упор. В её глазах горел огонь, который когда-то давно, в другой жизни, он назвал бы «невыносимым гриффиндорским упрямством», а теперь… теперь он не знал, как это назвать и боялся узнать. — Я должна быть уверена, — сказала она медленно, чеканя каждое слово. — Потому что если я не уверена, то кто тогда?       Она не сказала «я верю в тебя», не сказала «ты справишься», а лишь то, что было правдой: что взвалила на свои плечи ответственность за него, за Гарри, за эту дурацкую встречу, за всё. И что подвести его или их, не имеет права. А следом, без жалости к себе, принялась сдирать собственную защиту, слой за слоем.       Драко не отвечал. Он пил её уверенность, как умирающий пьёт противоядие — с последней надеждой. Если не подействует, он сломается под тяжестью чужих глаз. Тогда зачем всё это нужно было вообще начинать?       Малфой молчал, затем поднялся, пересёк разделявшее их пространство и сел напротив. Протянул руку к её ладони, беззащитно лежавшей на столе. Его пальцы коснулись её запястья. Она ощутила его на тонкой коже — там, где под тканью прятался шрам. Он пробовал на ощупь её прошлое, её боль, её прощение.       Гермиона перестала дышать оттого, что этот жест ничего не требовал взамен. Драко просто касался, просто был рядом, просто гладил то, что другой человек вырезал на ней навсегда. И ей вдруг стало некуда деть собственное сердце — оно колотилось где-то в горле и не желало успокаиваться.       Она хотела что-то сказать, спросить, зачем он это делает или сказать, что не нужно, но слова застряли где-то глубоко, потому что внутри неё вдруг стало тесно от чего-то огромного и тёплого. — Я пойду, — произнёс парень. — Ради тебя. — Не ради меня, — возразила Гермиона без жёсткости. — Ради себя самого. — Ради тебя. Только ты не смотришь на меня как на ничтожество. И, если я тебя разочарую… я не вынесу этого.       Эти слова упали между ними тяжёлыми камнями. Гермиона знала, что должна возразить, объяснить, что он идёт не ради неё, а ради своего будущего, ради памяти тех, кому пишет письма, ради возможности смотреть в зеркало без отвращения. Но она промолчала, потому что поняла: сейчас это неважно. Важно то, что он идёт, боится, но идёт. И важно, что она не отпустит его руку.       Она потупила взгляд на его пальцы — длинные, бледные, с чуть заметной дрожью. Они всё ещё лежали на её запястье, где под тканью прятался шрам, напоминающий о том, что они из разных миров, что между ними слишком много боли, слишком много непрощённого. Драко трогал этот шрам, пытаясь забрать его себе. Каждым касанием он стирал чужую жестокость — он был готов нести её боль вместо неё. — Завтра утром, — произнесла Гермиона. — Я приду за тобой в девять. — Я буду готов, — ответил он без колебаний. — Не лги. — девушка позволила себе едва заметную улыбку. — К такому никто не бывает готов.       Он помолчал, затем медленно провёл пальцами по её запястью, от шрама до самого края рукава, как будто прощался, как будто хотел запомнить ощущение её кожи. — Тогда я сделаю вид, что готов, — сказал Драко. — Это я умею.       Она ничего не ответила, только кивнула, боясь, что голос дрогнет. — Сегодня без писем? — спросил небрежно, но Грейнджер уловила напряжение: он боялся, что она уйдёт сразу, что разговор закончится и он снова останется один с собственными мыслями. — Сегодня без писем. Перед завтрашним днём тебе нужно отдохнуть.       Она сказала это решительно, почти как приказ, потому что знала: если предложить выбор, он откажется. Скажет, что не устал, что письма помогают, что всё в порядке, но она видела тени под его глазами, как он потирает переносицу, когда думает, что никто не смотрит, как тяжело ему даются эти дни, каждое письмо, каждое прочитанное имя. — Я всё равно не усну, — признался он.       В нём звучала такая привычная, такая выстраданная усталость, что у Гермионы сжалось сердце. — Попробуй.       Она понимала, что это почти бессмысленно, что страх не отпускает его по ночам, что он ворочается, что просыпается в холодном поту после кошмаров, о которых никогда не рассказывает, но она должна была хотя бы попытаться, сказать эти слова, чтобы он знал: она заботится. Она помнит. Она рядом.       Гермиона двинулась к двери. Каждый шаг она отсчитывала с нарочитой медленностью, приказывая себе не оглядываться хотя бы до порога. Но когда до спасительной черты оставался всего шаг, девушка замерла. Рука сама нашла косяк. Она стояла так, собирая волю в кулак, — спиной к нему, но всем телом всё ещё здесь. — Драко… Спасибо, что согласился.       Она произнесла это на удивление просто — без привычной для неё многословности, без попыток подобрать правильные фразы. Не стало ни «я знаю, как тебе тяжело», ни «ты очень смелый» — только короткое «спасибо». Но этого оказалось достаточно, потому что всё остальное он уже прочитал в её глазах, потому что между ними давно не осталось места для пустых слов.       Драко поднял голову, и их взгляды встретились. Гермиона застыла. В его глазах не было ничего из того, к чему она привыкла: ни благодарности, ни облегчения, ни той горькой усмешки, что вечно пряталась за серыми тонами, и даже цинизма, его защиты, не осталось. Этот взгляд она уже знала. Однажды он так же смотрел на неё, когда вдруг протянул руку и убрал прядь волос, упавшую на глаза. — Спасибо, что не отвернулась.       Гермиону будто ударили кулаком в солнечное сплетение, потому что она всё поняла: он не про сегодня, не про Гарри, не про дурацкую встречу — он про всё. Про то, что она смотрела на него, когда другие отводили глаза, что она осталась. «Ты заслуживаешь, чтобы кто-то оставался», — вертелось на языке, но она не смогла выдавить ни звука, только кивнула и вышла.       В коридоре девушка прислонилась спиной к стене и выдохнула. В груди всё дрожало, пальцы мелко тряслись. Она закрыла глаза и несколько раз глубоко вдохнула, заставляя себя успокоиться, а потом аппарировала в Министерство.

***

      Гермиона нашла Гарри в тренировочном зале авроров. Он не заметил её появления — слишком поглощён тем, что вымещал на манекене всё, что копилось внутри. Удары были злыми, резкими, неаккуратными — таким Поттер позволял себе быть только здесь, в одиночестве, когда никто не видел его неприкрытой ярости.       Манекен трещал по швам: из пробитого плеча сыпалась солома, голова болталась на сломанном креплении, но Гарри продолжал снова и снова, будто надеялся пробить дыру в самой реальности.       Гермиона остановилась у входа и смотрела, как он раз за разом врезает кулаком в уже изуродованную грудь манекена. В такт ударам вздрагивали его собственные плечи. Тяжёлое дыхание заполняло зал.       Она знала, что не стоит подходить в тот момент, когда он ещё не видит цели, что лучше подождать, пока он сам не остановится, не выдохнет, не почувствует её присутствие.       Гарри нанёс последний удар — особенно сильный, от которого манекен жалобно скрипнул и замер, окончательно сломавшись. Он опустил руки, упёрся ладонями в колени и тяжело задышал, не оборачиваясь. — Гарри, — окликнула она.       Секунда и Поттер окаменел. Плечи вздрогнули от нового напряжения, словно кто-то невидимый добавил тяжести. Затем он медленно выпрямился, но так и не поднял глаз. Взгляд ушёл вниз — на грязный пол, на солому, на старый потрескавшийся манекен, лишь бы не смотреть на неё. — Что тебе надо? — глухо спросил он, как разговаривал лишь с тремя людьми: с ней, Роном и Джинни. С теми, перед кем можно было не играть. — Поговорить. — О чём? — не спрашивал — проверял. Ей не нужно было объяснять, что ему всё известно, но Гарри заставлял её озвучить то, о чём оба молчали. — О встрече с Малфоем в Норе.       Поттер резко развернулся, автоматически скрестив руки на груди. Она узнала этот жест: он всплывал всякий раз, когда мир давил слишком сильно. В Хогвартсе — перед Дамблдором, в лесу — когда надежда умирала и теперь — здесь, напротив неё, с глазами, полными огня. — Я уже сказал, — отчеканил он. — Я не приду.       Она не проронила ни слова, только смотрела на его израненные пальцы, где кровь уже засохла коричневой коркой, а магия так и не прикоснулась к ссадинам, будто он хотел помнить или наказывать себя. — Ты должен, — она сделала шаг вперёд. Её слова звучали твёрдо, но жёсткости в них не было — лишь усталая решимость того, кто исчерпал все другие пути. — Кроу поставила условие: при встрече должны присутствовать двое официальных представителей Министерства, т.е. ты и я. — Найди кого-нибудь другого. — он даже не повернулся, так и застыл у стены, прижавшись лбом к холодному камню, надеялся, что тот вытянет из него всю горечь, всю ярость, которая не находила выхода. — Другого не будет, — смотрела на него в упор, хотя видела только спину, на плечи, которые стали шире после войны, на то, как он изменился и как остался прежним. — Или ты, или встреча не состоится.       Гарри горько усмехнулся. В мёртвой тишине зала этот звук прозвучал как пощёчина. — Значит, нет и всё, — бросил он, развернувшись. — Слышишь, Гермиона? Нет. Меня там не будет. Ни завтра, ни через неделю — никогда. Запомни, блять.       Она не сдвинулась с места, так и стояла терпеливо перед ним со скрещёнными на груди руками. Ждала, потому что знала: Гарри может кипеть часами, но он не способен причинить боль тем, кого по-настоящему любит. — Гарри. — Гермиона взяла его за руку. Пальцы были холодными, костяшки разбитыми, но он не отдёрнул. — Пожалуйста. Молли согласилась. Она готова его увидеть. Это огромный шаг для неё, для него. Если ты сейчас откажешься, всё рухнет.       Парень молчал. Он рассматривал их переплетённые пальцы, её руку — такую уверенную, такую живую. И внутри что-то потихоньку отпускало. — А если я приду и меня понесёт? — процедил он. — Если я вмажу ему? Если ляпну какую-то херню, о которой буду жалеть? — А я и не уйду, — ответила она, не задумываясь. — И вовремя отдёрну. Но, Гарри… поверь в себя. Ты сильнее всей этой грязи и всегда был.       Он покачал головой. Губы сжались в тонкую линию. — Да пошло оно. Я ненавижу его, Гермиона. — голос хрипнул. — Ненавижу за то, что он нихера ничего не сделал, что его долбанутая тётка пытала моих родителей, что его папаша хотел моей смерти. За то, что он…       Гарри запнулся, отводя взгляд, и сделал короткий вдох. — За то, что он украл тебя.       Девушка не отступила, не отдёрнула ладонь, только смотрела на друга — он выглядел сейчас более потерянным, чем когда-либо, даже в лесу, даже на исходе всех надежд, он не был таким. — Что? — Ты стала другой, — голос Гарри звучал ровно, но она чувствовала, как он давит каждое слово. — Ты светишься, когда о нём говоришь. Я не слепой. На кухне, помнишь? Ты про его письма рассказывала. Глаза у тебя горели, как у девчонки, а не у начальника отдела. Ты…       Он запнулся, сжав челюсть так, что мышцы заходили под кожей. — Я теряю тебя. И меня рвёт не только от него, но и от себя тоже. Потому что я не заметил, как ты одна вывозила. Не был рядом, пока ты нас обоих из дерьма вытаскивала, я… я просто существовал и думал, что с тобой всё в порядке. Какой же я идиот… — Гарри. — Гермиона вцепилась в его руку, не отпускала. — Ты всегда был со мной. Ты мой друг, самый лучший. И никто, слышишь, никто не сможет тебя заменить. Никогда в жизни.       Она замолчала на секунду, подбирая слова. — А Драко… это не то же самое. Я даже не знаю, как сказать. Сама не понимаю до конца, но я не могу его оставить. Не сейчас. Не после того, на что он идёт.       Он не проронил ни слова. Смотрел на неё, не отрываясь, и слушал. — Я прошу тебя не как представитель Министерства, — сказала девушка почти беззвучно. — А как друг, как человек, который не бросил тебя тогда и не бросит сейчас. Приди, постой в стороне. Ни слова, ни улыбки, ни прощения — просто будь там…для меня.       Он молчал так долго, что тишина стала давить. Наконец Гарри кивнул — не сразу, неохотно, но кивнул. — Ладно. Я приду, — голос был глухим. — Но если он хоть пальцем… — Не сделает. — Гермиона даже не дала ему закончить. — Обещаю.       Она сама сделала первый шаг и обняла его, крепко, по-настоящему. Гарри не шевелился несколько секунд, и девушка почти испугалась, что он отстранится. Но он вдруг выдохнул, прижимая её так, будто она была последним якорем в его шторме.

***

      Дома Гермиона прошла в спальню, села на край кровати и долго смотрела в одну точку на противоположной стене, открыла ящик прикроватной тумбочки, достала дневник в потёртом кожаном переплёте и перо. Писала всего одну минуту. Вывела аккуратным, каллиграфическим почерком единственное предложение: «Завтра мы идём в Нору, мне страшно, но я верю».       Она посмотрела на эти слова, перечитала три раза. Страх был настоящим, сидящим где-то в солнечном сплетении, но вера была сильнее: не в удачу, не в магию — в него.       Гермиона закрыла дневник, положила под подушку и выключила свет. Она лежала на спине, глядя в потолок. В голове крутились обрывки разговора, его пальцы на её запястье, теплота в глазах, «Спасибо, что не отвернулась».       Она перевернулась на бок, свернулась калачиком, а потом снова на спину.       Сон не шёл. Девушка думала о том, как он гладил её шрам — медленно, осторожно, словно пытался забрать боль себе. О том, как сказал «ради тебя» — упрямо, несмотря на её возражения. О том, как смотрел на неё, когда она уходила — долго, потерянно, не мигая, будто боялся, что это последний раз.       Но перед тем как провалиться в беспокойный, полный смутных образов сон, она поймала себя на том, что улыбается в темноте. Без причины. Без повода. Просто потому, что завтра она снова его увидит.