The Lucky Ones

      День начинается прекрасно.       Оскар проснулся до будильника, что дало ему немного времени насладиться теплом, в которое он укутан, зажатый между своими парнями. Шарль утыкается лицом в шею Оскара, перекинув через его талию руку, чтобы дотянуться до Макса, который лежит с другой стороны. Макс же прижимается к боку Оскара, его рука, перекинутая через младшего, держится за Шарля, а их ноги переплетены. Он улыбается этому теплу, которое почти граничит с некомфортным жаром, но ничто в мире сейчас не заставит его вылезти из кровати. Осторожно он ведет пальцем по брови Шарля, дорожкой спускаясь к его щеке.       Макс ворочается, и Оскар неспешно поворачивает голову, что посмотреть на умилительно сморщенный нос Макса, который только глубже утыкается ему в плечо. Оскар улыбается голландцу, целует его висок, прежде чем осторожно потянуться через него к прикроватной тумбочке за телефоном, чтобы выключить будильник до того, как он прозвенит.       Время на экране говорит, что у них есть ещё минута до того, как нужно будет вставать, выпутывать себя из кокона и пережить новый день.       Он нежно проводит рукой по щеке Макса. — Доброе утро, — шепчет он. — Хей, Макси, пора вставать.       Тот издает приглушенный, недовольный звук, на что Оскар тихо посмеивается. Он даже нежно не пытается разбудить Шарля: каким бы ласковым и милым он ни был, по утрам монегаск в основном… не в духе. — Давай, — говорит Оскар громче. — Нам нельзя опаздывать. Сегодня день гонки.       Макс снова ворчит, но всё же медленно открывает глаза моргает в направлении Оскара тяжелыми веками. — Дбр, — бурчит он хриплым ото сна голосом. Оскар наклоняется и полноценно целует его, несмотря на ужасный утренний запах изо рта, после чего поворачивается к Шарлю, который «шумно» спал, пока Макс хлопал глазами, пытаясь проснуться. — Шарли, — говорит он громче, чем было с Максом. Он чувствует себя сволочью за то, что будит Макса нежно, а на Шарля повышает голос, но со временем он выучил, что по-другому никак.       Шарль, как и ожидалось, не реагирует, и Оскар вздыхает, на что Макс довольно смеется. Австралиец поворачивается на него со строгим взглядом. — Хочешь сам его разбудить? — спрашивает он, на что Макс качает головой. — О, нет, — отвечает старший. — Твоя очередь. Вчера он сердился на меня. — Шарль, — Оскар пытается вновь, аккуратно тряся его за плечо. — Солнышко, пожалуйста, тебе нужно проснуться.       Он добивается реакции от Шарля, но только в виде ворчания, после которого к Оскару повернулись спиной и уткнулись лицом в подушку. — Да еби меня в рот, — отчаянно бормочет Оскар. — Позже — с удовольствием, — усмехается Макс. — Но сначала гонки. — Ненавижу тебя, — без всякого энтузиазма в голосе отвечает Оскар. — Неа, — Макс улыбается, потому что знает правду, — врешь.       Оскар закатывает глаза и наклоняется к Шарлю, чтобы сорвать с него одеяло.       Который, в свою очередь, отвечает жалобным визгом, когда холодный утренний воздух обжигает обнаженную кожу. — Putain, Оскар, — хрипло выдыхает он. — Доброе утро, малыш, — сладко тянет Оскар. — Выспался? — Ненавижу тебя, — утверждает Шарль, разворачиваясь лицом к Оскару и Максу, который уже встал с постели и теперь суетится позади младшего. — Ого, сколько же ненависти за одно утро, — замечает Макс, качая головой. — Может, нам стоит записаться на семейную терапию? — Не думаю, что в Монако найдется психолог, который сможет справиться с нами, — говорит Оскар, прочесывая пальцами волосы Шарля, будто извиняясь. Тот смотрит на него исподлобья, и младший наклоняется, чтобы поцеловать.       Неторопливо они покидают кровать и оказываются в ванной, проделывая хорошо отрепетированную рутину: Шарль выполняет свою сложную процедуру по уходу за кожей, пока Оскар сидит на крышке унитаза и чистит зубы, притопывая одной ногой под ритм песни Сабрины Карпентер, которая играет из динамиков телефона Шарля.       У них есть правило касательно музыки: Шарль выбирает её в ванной, Макс — на кухне, а Оскар — в гостиной. В машине они чередуются, опираясь на того, кто занял более высокую позицию в гонке. Но если Ferrari подставляет Шарля, то он выбирает вне очереди.       Шарль тщательно вытирает лицо, а Макс, опираясь на дверной косяк, что-то бормочет с зубной щёткой во рту про прогноз погоды и обратный рейс домой. Его голос приятно гудит на фоне.       Он полощет рот, когда заканчивает, целует Шарля прямо в макушку над нелепой серой пушистой повязкой, которой тот убирает волосы с лица, и скрывается в маленькой кухоньке гостиничного номера, чтобы заварить им кофе. Когда Оскар покидает ванную, Шарль только принимается за чистку зубов, а Макс уже ждёт на диване, потягивая кофе, и скроллит по экрану телефона, вероятно, лайкая эдиты по Лерстаппеным со своего левого аккаунта; он кивает на журнальный столик, где стоят ещё две кружки, одна с кофе для Шарля, вторая с чаем для Оскара.       Последний поднимает свою и усаживается рядом с Максом. Их бедра тесно прижимаются, плечи соприкасаются. Оскар вытягивает шею, чтобы смотреть в телефон Макса вместе с ним, пока Шарль, спотыкаясь, не выходит из ванной, наконец-то выглядя таким же жизнерадостным и красивым, как прежде.       Он прыгает на диван рядом с Максом и ворует у него кофе, хотя его собственный стоит прямо на столике перед ним. Макс даже глазом не ведет, когда тянется за кружкой, которая предназначалась Шарлю.       Последний поворачивается и протягивает ноги через колени Макса, чтобы ступни оказались на Оскаре, и голландец машинально прижимает их ближе, укладывая руку на бедре Шарля.       Они сидят в уютной тишине, пока пьют свои кофе и чай — это их маленький ритуал молчания перед тем, как каждому придется надеть форму своей команды и покинуть номер в разных направлениях. Но перед этим Макс по очереди целует их в губы — сначала Оскара, потом Шарля, Оскар сжимает их ладони уже в дверях, а Шарль тихо шепчет им обоим: «Я вас люблю».

***

      День начался прекрасно, да, но тем не менее он очень стремительно становится хуёвым.       Оскар опаздывает на брифинг, потому что по пути попадает в пробку, поэтому, ворвавшись в зал, он ловит на себе несколько суровых взглядов.       Брифинг проходит как всегда: им напоминают о правилах папайи, которые для публики означают справедливость, а за закрытыми дверями — Ландо получает то, что хочет, а Оскар должен бороться за объедки. Он скрипит зубами, когда ему говорят, что Ландо получит выбор окна пит-стопа, а Оскар заедет после, что бы ни случилось.       Где-то в середине совещания его телефон вибрирует от уведомления — сообщение Шарля — и Оскару приходится сдержать смешок. Вероятно, Шарль увидел на паддоке пёсика и отправил им селфи с ним. Он уже давно ведёт настоящую миссию, чтобы убедить их завести щенка, но Оскар не уверен, что их расписания позволят это, да и Макс слишком большой любитель кошек, чтобы в целом рассматривать такую возможность.       Наконец их отправляют на парад пилотов, где ему приходится держать безопасную дистанцию от Шарля и Макса, потому он оказывается между Карлосом и Джорджем, вынуждено слушая истории про их девушек.       Когда Оскар поворачивается, он замечает Макса, улыбающегося ему через плечо Шарля, и улыбается в ответ.       Не то чтобы им необходимо держаться порознь, никто бы не сказал им такого, потому что никто и не знает об их отношениях. Просто выяснилось, что, когда они находятся в непосредственной близости, кто-то из них обычно забывает, какие прикосновения социально допустимы для дружбы, и Шарлю, в частности, трудно спрятать влюблённое выражение, в то время как у Макса есть прискорбная привычка рычать на любого, кто подходит близко к кому-либо из них, так что — дистанция.       Как только их выпускают и они переодеваются в гоночные костюмы, воздух вокруг будто тяжелеет, как и всегда перед гонкой. Он заполняется запахом бензина и горячего асфальта, и напряжение буквально искрит.       Он садится в болид, что стоит во втором ряду, а позади Ландо; Оскар смотрит на огни, и каждая клетка его тела напрягается. С этого момента он перестает быть Оскаром-обычным-парнем, теперь он Оскар-пилот-Ф1.       Красный.       Красный.       Красный.       Красный.

      Старт.

      Двадцать болидов срываются с места.       Первые несколько кругов проходят без особых событий — или, по крайней мере, настолько спокойно, насколько может быть спокойно, когда ты несёшься на скорости 270 км/ч. Сообщают, что Шарль хорошо стартовал и сейчас борется за второе место, а один из пилотов VCARB развернулся в первом повороте, увлекая за собой оба Sauber’а.       Потом приходит сообщение: Карлос снимается с гонки из‑за проблем с двигателем. Четвёртый сход с дистанции за день.       Фанаты точно не оставят это без внимания.       А затем. — Жёлтый флаг, жёлтый. Выезжает safety car. — Что случилось? — спрашивает Оскар, снижая скорость. — Одного из Red Bull’ов вынесло в повороте.       Что-то ухает в животе Оскара — будто органы сжимает какой-то железный кулак в смертельной хватке.       Адреналин проносится в венах, переплетаясь с тревогой, что замешивает опасный коктейль. — Что? — тяжело выдыхает он. Господи, он ещё никогда не был так счастлив лимиту скорости: будь у него скорость выше, он бы точно уже разбился. — Кто?       Он чувствует себя последним мудаком, но продолжает надеяться, что это не Макс, и молиться, чтобы это Юки врезался в стену. — Макс. Макс разбился.       Нет.       Нет нет нет нет нет.       Кто угодно, но не Макс. Только не Макс. Только не его Макс. — Он в порядке? — он знает, что звучит истерично, но уже плевать. — Мы не знаем. Он всё ещё в болиде, так что нельзя ничего сказать. Жди.       Ждать.       Ждать.       Ждать, пока его Макс не выберется из болида. — Пожалуйста, скажи, он в порядке? — Жди. Продолжай ехать. В каком состоянии шины? Ландо ещё не заезжал на пит.       Да ему поебать, в каком состоянии шины.       Он делает отчаянный вдох.       Ладно. Хорошо. Он не может позволить себе словить паническую атаку.       Контролируй эмоции.       Никому не станет легче, если он поддастся панике и сам впишется в стену на следующем повороте. Он всего-то хочет закрыть глаза, чтобы взять себя в руки, но, учитывая, что он всё ещё ведёт блядский гоночный болид, об этом не может быть и речи.       Потому он заставляет себя несколько раз глубоко вдохнуть спёртый воздух в шлеме и фокусируется на машине, виляющей перед ним.       Каким-то чудом он — целый и невредимый — финиширует пятым, и это второй худший результат за весь сезон, который его совершенно не ебёт, когда его болид наконец съезжает с трассы. — Что с Максом? — вновь спрашивает Оскар, но на другом конце радио слышен только слабый звук помех. — Он в порядке? — настаивает юноша едва ли не отчаянным голосом.       Но радио упрямо молчит, даже когда он паркуется. Он не вылазит наружу, не отключает радио, продолжая ждать ответ. Оскар даже не уверен, выдержат ли его собственные ноги, если он сейчас выберется из кокпита.       В голове эхом повторяется сообщение о крушении Макса, снова, и снова, и снова. Макс разбился, Макс разбился, жди. Мы не знаем, он всё ещё в болиде, мы не знаем. Жди, жди. — Эй? — вопросом в тишину. Опять.       Ничего.       Он судорожно втягивает воздух, ждёт ещё, но уже не знает чего именно. Как кто-то подойдет и скажет, что всё замечательно и царит мир на всей планете? Вряд ли. Он слишком долго в этом спорте, чтобы знать истинное значение тишины.       Механически, почти не осознавая движений, Оскар отсоединяется от болида и выбирается наружу на подгибающихся ногах. Он принимает протянутую руку механика и позволяет помочь себе спуститься на землю. К счастью, потом это можно будет списать на жару.       Он сразу начинает искать взглядом Шарля, но нигде его не видит. Вероятно, тот уже в комнате охлаждения, где, как ожидалось, празднует своё второе место — или же кричит на кого‑нибудь из представителей Red Bull, требуя ответов.       Оскар позволяет увести себя на взвешивание и затем на дебриф, после чего переодевается на автомате. Ни он, ни Ландо не взяли подиум, поэтому McLaren не будут долго задерживать их. По пути к хоспиталити юноша лихорадочно оглядывается в поисках Шарля, внезапно появившегося Макса или хоть кого-нибудь, кто скажет ему, что с Максом всё хорошо — или хотя бы он жив.       Оскар уверен, что Макс не умер, иначе бы гонку досрочно остановили, не было бы празднования на подиуме, люди бы не разошлись по своим делам.       Но Оскару нужно знать, всё ли с Максом в порядке, поранился ли он, болит ли у него что-нибудь, один ли он сейчас, страшно ли ему?       Он продолжает нервно проверять телефон, его голова гудит от того, как он мотает ею во всех направлениях, пытаясь уловить хоть какие-нибудь новости о Максе или голос Шарля.       Если после собрания у Оскара что-нибудь спросить, он не сможет повторить ничего из сказанного кем-либо.       Он сидит и бездумно смотрит на экран перед ним, пока все остальные усердно строчат что-то в блокнотах или на ноутбуках.       Он наблюдает, как движутся стрелки оранжевых часов в углу, мучительно медленно продвигаясь вперед, кусочек за кусочком. Слушает, как кликает клавиатура лаптопа рядом с ним.       Мысли бешенно носятся по кругу, как стервятники, смешивая Макса и всевозможные «что если?». Макса и самые ужасные сценарии. Макса и «Жди». Жди. Не слишком ли долго он ждёт?       Что с ним будет, с ними, без Макса? Что произойдет с этим спортом, с отношениями, с Шарлем. Шарль не может потерять ещё кого-то, он не справится. Он признался в этом Оскару одной глубокой ночью, пока Макс был на промо-съемках: если потеряет ещё человека, которого любит, он не будет знать, что делать. Он даже не уверен, сможет ли это пережить.       Нет, — строго сказал себе Оскар. Если бы Макс умер, он бы уже знал. Ему бы точно сообщили это.       Боже, всё хуйня. Переживания хуйня. Любовь хуйня. Забота хуйня.       Если это цена, которую он платит за любовь, за то, что он любит, за то, что любят его… а затем он думает об улыбке Макса. О смехе Шарля. Об их заботливых прикосновениях, глупых шутках, ужасном пении в машине. Об этом утре, когда он проснулся в кровати, чувствуя тепло, безопасность и счастье. Об их первых поцелуях, первых сексах, неловких, сумбурных, но очень, очень хороших. Об их ужинах и ленивых вечерах на яхтах, с которых они любовались закатами.       И если переживание — цена, которую ему нужно платить за такое счастье, он будет платить с радостью каждый день. — Оскар? — зовёт кто-то громко, вырывая его из собственных мыслей. — Э-э, — невпопад отзывается он, — да? — Так что?       Очевидно он пропустил суть вопроса. — М-м, — тянет Оскар, — можешь повторить, пожалуйста?       Его одаривают раздраженным взглядом и закатанными глазами, но вопрос повторяют. Что-то об износе шин. Он запинается, пытаясь склеить ответ, потому что, честно говоря, ничего, блять, не помнит о состоянии шин. Всё, что он помнит, — радио-сообщение и всепоглощающее чувство страха.       Но, кажется, его ответ всё равно всех устраивает, поэтому он вновь ястребом смотрит на часы и судорожно проверяет свой телефон.       Он даже не замечает, как распахивается дверь, пока все в помещении не переводят взгляд на Шарля, стоящего в дверях и задыхающегося, с красным измученным лицом и растрепанными во все стороны волосами.       Шампанское и конфетти всё ещё на нём, и несколько кусочков целлофана застряли в кудрях.       У Оскара замирает дыхание где-то в глотке. Какое-то время ничего не происходит — все, кажется, оцепенели, не понимая, что делать, пораженные тем, что пилот Ferrari в панике врывается на их закрытый дебриф.       Оскар и Шарль смотрят друг на друга, и австралиец отчаянно пытается прочитать взгляд своего парня, найти ответы, которых нет на лице, но чужие глаза так ничего ему не говорят, кроме того, что Шарль не плачет. Это должно быть хорошим знаком. — Оск, — зовет Шарль наконец, и Оскар срывается со своего места, прежде чем кто-то успевает сказать хоть слово, и бросается в его объятия, не думая о чужих пристальных взглядах и шепотках.       Шарль обхватывает его руками, в которых тепло и безопасно, но Оскар чувствует их дрожь. — Как…? — Не здесь, — тихо перебивает его Шарль. — Пойдем.       Оскар без колебаний следует за ним, и никто в зале совещаний не решается его остановить.       Дверь закрывается, и Оскар осознает, что идёт с Шарлем по знакомому лабиринту паддока. Рука монегаска крепко сжимает его собственную.       Шарль выводит его через заднюю дверь на парковку и осторожно усаживает Оскара на пассажирское сиденье арендованного — и ужасно припаркованного — Ferrari. — Шарль, — с мольбой зовет Оскар, как только монегаск оказывается на водительском сидении и за ним закрывается дверь. — Они мне ничего не сказали. Я не знаю, что с ним. Мне страшно, мне никто ничего не сказал, — торопливо проговаривает он дрожащим голосом. — Малыш, — шепчет Шарль, повернувшись к Оскару, и заключает его лицо в своих ладонях. — Малыш, всё хорошо.       Оскар поднимает на него широко распахнутые глаза, а Шарль судорожно кивает. — Всё хорошо, он в порядке.       Рыдание вырывается из Оскара — что-то между облегчением и гневом.       С ним всё хорошо. С Максом всё хорошо. — Он в порядке, — повторяет Шарль, — немного потрепанный, но в норме. Он в больнице под наблюдением, но мы можем навестить его. Я разговаривал с его сестрой, — его большие пальцы мягко водят по скулам Оскара, нежно, любовно. — Почему? — выдавливает юноша. — Почему мне просто не сказали? Почему мне никто не сказал, что с ним всё хорошо? — Я не знаю, — признается монегаск, — не знаю. Мне так жаль, что тебе пришлось переживать. Прости, что меня не было рядом, mon cœur. — Ты не виноват, — мямлит Оскар. — Поздравляю с подиумом, кстати, — он тянется и вынимает из его волос кусочек блёсток, перебирая в пальцах. — Спасибо, — говорит Шарль, всё так же держа ладони на чужом лице. — Надо дать твой номер Виктории, чтобы она и тебе могла написать в следующий раз.       Они оба застыли на словах Шарля. — Лучше бы не было следующего раза, — выдыхает Оскар, но знает, что с их работой «следующий раз» может случиться снова. — Поехали к нашему чемпиону? — спрашивает Шарль, вместо того чтобы ответить Оскару: потому что он тоже знает, что это может повториться и, скорее всего, произойдет вновь.       Оскар кивает. — Знаешь, если ты продолжишь в том же духе, то уже скоро я буду встречаться с двумя чемпионами, — бодро говорит Шарль. Но Оскар знает, что Шарль борется с мыслью о том, что они оба скоро станут чемпионами, в то время как для него это остаётся несбыточной мечтой, целью, к которой он подступается снова и снова, только чтобы её вырвали обстоятельства вне его контроля. Всё же он знает, что иногда Шарль чувствует себя оставленным позади, менее достойным. Он всё ещё с этим работает. — Ага, — отвечает Оскар, — и ты тоже им станешь. Я это знаю.       Шарль мягко улыбается, когда включает передачу и выезжает с парковки. — Может быть, — говорит он. — Надеюсь на это.       Они едут в больницу в тишине. На первом же светофоре Шарль тянется и обхватывает руку Оскара, крепко сжимая в своей, успокаивающе водя большим пальцем по тыльной стороне ладони кругами.       Оскар позволяет себе постепенно расслабиться в спокойной твёрдой хватке Шарля и его осторожным вождением по улицам.       Больница выглядит так, как и все остальные. Белая, безвкусная, пахнущая дезинфекцией и смертью.       Шарль ни разу не отпускает ладонь Оскара, пока выводит его из крытой парковки и направляет к посту медсестры, где спрашивает о Максе.       Она смотрит на них в легком недоумении: Оскар в командной форме, а Шарль весь липкий из-за шампанского. Должно быть, они выглядят нелепо, а ещё, судя по всему, достаточно отчаянно, потому что она ничего не спрашивает, только обходит свою стойку и ведет их вглубь больницы. — Мистер Ферстаппен предупредил, что вы придете, — будничным тоном говорит она. — С ним всё хорошо, — добавляет она, оглядываясь через плечо. — Он попросил передать вам, чтобы вы не переживали.       Оскар смеется сквозь. Глупый чудесный Макс. Он прекрасно знал, что они будут переживать, пока не услышат слова медперсонала. — У него несколько ушибов и трещина в ребре, но без перелома. Через несколько недель он будет в полном порядке. Мы задержим его только на ночь для наблюдения, — оповещает она и останавливается около двери палаты, указывая на неё. — Он полностью ваш. Ему повезло, — говорит она спустя секунду, переводя взгляд с одного на другого, а на её лице понимающая улыбка. — Всем вам.       С этими словами она разворачивается и уходит — её шаги эхом разносятся по коридору.       Оскар мгновение смотрит на дверь, а Шарль терпеливо ждёт, словно знает, что Оскару это нужно, чтобы в нём всё устаканилось.       Макс жив. Не только это. С ним всё хорошо. Почти идеально. Оскар чуть не плачет от облегчения, проводя руками по лицу, чтобы прийти в себя.       Наконец он толкает дверь и заглядывает внутрь.       Макс ровно сидит на больничной койке, смотря вниз на экран телефона. Со скрипом двери он поднимает голову и смотрит прямо на Оскара, просияв. — Привет, lifje, — говорит Макс, отбрасывая телефон на кровать рядом с собой. — Я как раз собирался написать тебе. Они вечность искали мой мобильник.       Оскар осторожно заходит в палату, Шарль сразу за ним, и Макс улыбается еще и ему. — Привет, — выдавливает Оскар, переминаясь с ноги на ногу, не зная, что с собой делать. — Идите ко мне, — ласково зовёт Макс, приглашая их двоих, а Оскар мнётся, потому что Макс всё ещё ранен и он… — Ты ни в коем случае не навредишь мне, — говорит Макс, словно смог прочитать его мысли. — Пожалуйста, иди сюда, мне нужны обнимашки.       Оскар, отбросив всякую осторожность, резко запрыгивает на кровать Макса, прильнув к его боку, и крепко прижимается.       Шарль стоит позади и с улыбкой наблюдает за ними, понимая, что Оскару ещё требуется немного времени, чтобы убедиться, что с Максом всё хорошо. — Я так переживал, — бурчит Оскар в больничный халат Макса. Тот осторожно обхватывает лицо австралийца ладонями и наклоняет голову так, чтобы Оскар смотрел на него, прежде чем прижаться своими к губам юноши.       Оскар позволяет Максу увлечь себя поцелуем, позволяет себе раствориться в нём, ощущая его под своими руками, на своих губах, теплого, мягкого и живого. — Со мной всё хорошо, — заверяет Макс. — Я рядом с тобой и со мной всё хорошо, — он помогает Оскару взобраться на себя, как коала, и проводит ладонями по его волосам. Наконец сердце Оскара успокаивается в его груди.       Оскар вспоминает время, когда они трое ещё не были вместе, когда были МаксиШарль — и Оскар, и как они пытались заманить его в свои отношения, словно бродячего котёнка, и как долго до него доходил намёк, что все эти игры в падел, прогулки на яхте и ужины были не совсем дружескими, и как в итоге потребовалось, чтобы Шарль закатил глаза, вздохнул и просто поцеловал его на глазах у Макса, а Макс в ответ широко, радостно улыбнулся, — чтобы Оскар наконец всё понял и стал частью их — МаксиШарльиОскар       Он вспоминает, как яростно сопротивлялся своим запутанным, противоречивым чувствам. Чувствам, которых, как ему казалось, у него не должно было быть, но он также помнит облегчение, которое испытал в ту первую ночь, когда заснул вместе с ними, зажатый между в квартире Шарля в Монако — той самой квартире, которую он продал в прошлом месяце, чтобы переехать в новую, более просторную, уже вместе с Максом и Оскаром.       Он помнит, в какой безопасности чувствовал себя, будто ничто в мире не сможет до него добраться. Он надеется, что Макс сейчас чувствует себя так же, когда Шарль ложится рядом с другой стороны, осторожно, чтобы не тревожить Макса.       Оскар не поднимает голову, но чувствует, как тянется Макс, чтобы поцеловать Шарля, слышит шепот Шарля: «Je’taime, mon ange», и как Макс сразу же отвечает: «Ik houd van je». — Я люблю тебя, — признает Оскар позже в тишину. Макс ёрзает под ним. — Я люблю вас, — эхом повторяет он. — Вас обоих. Очень сильно.       Шарль тянется через Макс, чтобы обнять Оскара. — Je t’aime, — совсем тихо. — Tellement.       День заканчивается прекрасно.       Оскар засыпает, прижатый к узкой больничной кушетке, положив голову на грудь Макс, а с другой стороны от него Шарль, протянувший руку через голландца, чтобы держать Оскара.       Макс засыпает между ними в полном умиротворении, одной рукой запутавшись в волосах Оскара, а другой обняв Шарля, словно защищая. И последняя осознанная мысль Оскара, прежде чем сон окончательно овладел им, была о том, что он, безусловно, один из счастливчиков.