Сила Земли

Он не покупал огурцы в супермаркетах. Пластиковые теплицы, гидропоника, подсветка двадцать четыре на семь — это мёртвая вода. Огурцы там вырастают гладкие, одинаковые, фаллические до оскомины, но пустые внутри. Как резиновые члены, которые не помнят ни земли, ни дождя, ни червяка, проползшего по корню. Ему нужна была настоящая плоть. Та, что помнит навоз, кислый запах прелой соломы, грубые пальцы бабки, которая щипала их с грядки в шесть утра, пока роса ещё не сошла. Рынок пах укропом, кинзой и мокрой тряпкой. Алексей переходил от лотка к лотку, руки в карманах старой куртки, взгляд ленивый, безразличный. Никто не должен был догадаться, что он ищет. — Молодой человек! Свеженькие! Первые! — голосила тётка в фартуке, заляпанном чем-то зелёным. Он остановился. Взглядом скользнул по рядам. Выбрал один. Взял в руку, взвесил. Огурец был короткий, тёмно-зелёный, весь в крупных пупырышках, с чуть загнутым концом. Тяжёлый. Прохладный. На ощупь — как живой. Алексей провёл большим пальцем по влажной кожице, чувствуя, как пупырышки царапают подушечку. Внутри что-то ёкнуло. Глухо. Снизу живота. — Этот, — сказал он. — И ещё два. Такие же. Тётка удивилась, но промолчала. Завернула в газету. Он сунул свёрток в рюкзак и пошёл к выходу, чувствуя, как тяжесть трёх тел давит на лопатки. Дома, в хрущёвке, было душно. Окна выходили во двор-колодец, и солнце сюда почти не заглядывало. Алексей задвинул шторы, зажёг свечу. Не для красоты. Свеча выжигала чужие взгляды, чужие мысли, которые налипали на стены за день. Он разулся, стянул футболку, джинсы. Остался в одних трусах, постоял посреди комнаты, чувствуя, как ступни впиваются в холодный линолеум. Алтаря у него не было. Вернее, алтарём была вся комната. Но сейчас главным был пол. Он постелил на пол старое вафельное полотенце — белое, выстиранное до скрипа. Поставил рядом миску с водой, нож с выщербленным лезвием и банку с мёдом, засахарившимся до твёрдости камня. Достал огурцы. Выложил их треугольником. Снял трусы. Воздух коснулся мошонки, и по спине пробежала дрожь. Алексей не спешил. Он сел на пол, скрестив ноги, и закрыл глаза. Нужно было выровнять дыхание. Земля под девятью этажами бетона, под арматурой, под слоем гравия и гидроизоляции, ждала. Она всегда ждала. Но слышала только тех, кто умеет стучать снизу. Он ждал, пока пульс не замедлился, пока в ушах не зашумело ровно, как прибой. Потом взял первый огурец. Пальцы сами нашли срезанный конец. Он провёл ножом — раз, и влажная мякоть открылась, запахло свежестью, сок капнул на пальцы. Алексей обмакнул срез в мёд. Кристаллы царапнули язык, когда он слизнул излишки. Сладко. Зелено. Влажно. Он лёг на спину. Полотенце под поясницей. Ноги согнул в коленях, ступни упираются в линолеум. Потолок над ним — серый, с трещиной, похожей на сухую реку. — Ну, — сказал он вслух. Голос прозвучал хрипло. — Принимай. Он закрыл глаза и медленно, очень медленно, начал вводить огурец. Сначала кончик — прохладный, скользкий от мёда и собственного сока. Кожа вокруг ануса обожгло холодом, потом отпустило. Он выдохнул, расслабляя тазовое дно так, как учился годами. Не напрягаться. Не сжиматься. Открываться. Огурец продвинулся внутрь. Пупырышки царапали стенки — сначала больно, остро, потом боль перетекла в пульсацию, а пульсация — в жар. Алексей дышал ртом, медленно, глубоко. Каждое движение — миллиметр. Он не трахал себя. Он сажал. Огурец был корнем. Корнем, который прорастает в него сверху вниз, пробивает плоть, достигает позвоночника, ищет землю. Когда вошла половина, тело выгнулось само. Он не контролировал это. Пальцы ног вцепились в линолеум, руки распластались по полу, лопатки упёрлись в вафельную ткань. Внутри разрасталось тепло. Не оргазм — нет, оргазм был бы слишком мелко. Это было расширение. Он чувствовал, как огурец становится продолжением его нервной системы. Каждый пупырышек передавал вибрацию. Вибрацию земли. Где-то далеко внизу, под фундаментом, шевелился червяк. Алексей его услышал. Толстый, медлительный, он полз по влажной глине, переваривая перегной, выпуская азот, дыша всей поверхностью кожи. Огурец вошёл до конца. Алексей замер. Из глаз по вискам скатились слёзы. Он не плакал. Это тело выделяло лишнее — всё, что накопилось за неделю: страх, злость, пустоту разговоров в офисе, тяжесть чужих ожиданий. Всё это вытекало через слёзы, через поры, через раскрытый задний проход, в котором пульсировал зелёный проводник. Он закрыл глаза и провалился.

***

Сначала была темнота. Не та темнота, когда закрываешь глаза, — там всё равно мелькают цветные пятна. Это была глубокая темнота. Темнота почвы. Он лежал в ней без тела, без костей, без кожи — просто сгусток сознания, зарытый на глубину, куда не доходит свет. Потом пришёл запах. Плотный, влажный, сладковато-горький. Запах преющих листьев, грибницы, железа. Земля дышала ему прямо в лицо, хотя лица уже не было. Потом — звук. Тысячи звуков. Скрип корней, которые растут, выдавливая камешки. Чавканье воды, пробивающейся сквозь слои глины. Тоненький писк где-то далеко — личинка перекусывает волосок корешка. Алексей понял, что он не провалился в землю. Земля провалилась в него. Огурец в его заднице пульсировал, и каждая пульсация открывала новый канал. Он чувствовал, как из копчика вниз, в позвоночник, уходит нить — тонкая, серебристая, вибрирующая. Она проходила сквозь бетон, сквозь арматуру, сквозь слой щебня, залитого битумом, и впивалась в грунт. Больше не было «он» и «земля». Был один непрерывный контур. Он видел (внутренним зрением, которого раньше не знал) сеть мицелия под землёй — белые нити, опутывающие каждый комочек почвы, связывающие дерево с деревом, куст с кустом. По ним перетекала информация. Дуб на краю двора жаловался на засуху. Крапива под забором сплетничала с лопухом о коте, который зарыл тут своего дохлого мышонка. Всё это вливалось в него через огурец. Тело Алексея наверху, на вафельном полотенце, выгнулось дугой. Рот открыт, дыхание остановилось. Пенис встал, напрягся до боли, из головки сочилась прозрачная влага, но он этого не замечал. Его тащило дальше. Второй канал открылся в солнечном сплетении. Жар. Дикий, животный жар. Ему показалось, что он трахает землю, а земля трахает его, и они оба — и он, и почва, и черви, и гниющие корни — пульсируют в одном ритме. Ритме разложения и возрождения. Он вспомнил Кастанеду. Не книгами — телом. Дон Хуан говорил о том, что сила живёт в земле, и чтобы её взять, нужно стать уязвимым. Открыть самое низкое, самое грязное, самое стыдное место. Потому что земле плевать на стыд. Земля не знает стыда. Земля знает только одно: берёшь — отдавай. Алексей отдавал. Всё, что накопилось. Каждую усталость, каждую тупую смену в офисе, каждое «как дела?» от коллег, которым было насрать. Каждый вечер перед телевизором, каждое утро под будильник, каждую женщину, которая ушла, потому что он был «странный» и «закрытый». Всё это выходило через анус, впитывалось в огурец, а огурец передавал земле. Земля принимала. Жадно, без осуждения, как принимает падаль. А взамен давала. Он почувствовал это, когда вторая волна накрыла. Не жар — силу. Она вошла через копчик, ударила в позвоночник, разлилась по рёбрам, сжала сердце так, что на секунду стало страшно — не разорвётся ли? Потом отпустила. Вкус во рту появился железный, сладкий, как кровь. Язык онемел. В висках застучало, и каждый удар отдавался в огурце, который пульсировал внутри, живой, как зверь. Он открыл глаза. Или не глаза. Он увидел свою комнату сбоку, сверху, изнутри — сразу со всех сторон. Свеча горела ровно, копоть тянулась к потолку. Огурцы на полу (два оставшихся) покрылись инеем — тонкой коркой льда в тридцатиградусную жару за окном. Его тело лежало на спине, ноги широко разведены, руки раскинуты. Пот заливал полотенце, смешиваясь с мёдом и соком, который вытекал из него, смешиваясь со всем, чем он был. Он видел, как из ануса, вокруг основания огурца, прорастают тонкие белые корешки. Они тянулись к линолеуму, проходили сквозь него, как сквозь воду, и уходили вниз, к фундаменту, к земле. Это было страшно. Это было правильно. Он кончил. Не так, как обычно — резким спазмом и несколькими толчками. По-другому. Сперма вытекала медленно, густая, тягучая, почти чёрная в полумраке свечи. Она капала на живот, на грудь, и в тех местах, куда падала, кожа начинала светиться тусклым зелёным. Оргазм длился минуту. Или час. Времени не было. Когда всё закончилось, он услышал, как земля под домом вздохнула. Глубоко, протяжно. И затихла.

***

Очнулся он от холода. Линолеум высасывал тепло из спины. Свеча догорела, фитиль чадил, воняло парафином. Комната плавала в сером предрассветном свете — он пролежал так всю ночь. Тело не слушалось. Пальцы онемели, ноги затекли, поясница ныла так, будто её переломили. Алексей попробовал пошевелиться и застонал — звук вышел чужой, низкий, животный. Огурец. Он всё ещё был внутри. Но теперь — мёртвый. Алексей осторожно, морщась от боли, вытащил его. Огурец вышел легко, почти выскользнул. Иссохший, сморщенный, чёрный, как уголь. Он рассыпался в пальцах, оставив на коже горстку серого праха. Алексей вытер руку о полотенце, с трудом сел. Всё тело гудело. Каждая мышца, каждая косточка. Но внутри, под гудением, была тишина. Такая глубокая, какой он не чувствовал месяцами. И сила. Она сидела в копчике, в позвонках, в каждой клетке. Тяжёлая, плотная, как ртуть. Если бы он захотел, он мог бы сейчас… Он поднялся на ноги. Качнулся, ухватился за стену. Прошёл к окну, отдёрнул штору. Двор-колодец тонул в сером утреннем свете. Посередине, на потрескавшемся асфальте, росло дерево. Старый тополь, который коммунальщики год назад обрезали под корень, оставив только голый ствол. Всё лето он стоял мёртвый, чёрный, и соседи уже собирались писать заявку, чтобы его спилить. Сейчас на нём были листья. Молодые, ярко-зелёные, они покрывали каждый сук, каждую веточку, которой там вчера не было. Тополь шумел на ветру живым, плотным, счастливым шумом. Алексей смотрел на него, и губы сами сложились в усмешку. — Принято, — сказал он хрипло. — Мать твою. Он отошёл от окна, налил в кружку воды из-под крана, выпил залпом. Вода пахла хлоркой, но язык чувствовал в ней железо, глину, что-то глубокое, спрятанное за трубами. Надо было мыться. Надо было выбросить полотенце. Надо было идти на работу через четыре часа. Он посмотрел на два оставшихся огурца. Они больше не были покрыты инеем — просто лежали на полу, свежие, упругие, дожидаясь. — Вы завтра, — сказал он им. — Сегодня у меня перекур. И пошёл в душ, оставляя мокрые следы на линолеуме. Из ануса всё ещё сочилась прозрачная жидкость с зеленоватым отливом, и каждый шаг отдавался в копчике глухим, сытым, земляным гулом.