Чей дракон спит в пещере?

— Ах, остров Олаф... Он был не просто кусочком земли посреди моря, а настоящей колыбелью и крепостью. Этот остров, словно великий старый лев, прилёг отдохнуть среди волн и уснул навеки, обратившись в камень и землю. Представьте: высоко-высоко на севере, там, где вода холодна и прозрачна, словно слеза, а летнее солнце, кажется, никогда не заходит за горизонт, находится это место. Его южный склон, как щека льва, большой и зелёный. Там, на террасах, цепляются друг за друга огороды, а овцы щиплют жёсткую, сладкую траву. Домики же, словно грибы после дождя, жмутся друг к другу, раскрашивая свои стены в яркие цвета, чтобы скрасить долгую зиму. Ветер приносит с собой запах соли, дыма и мокрого дерева. А спина льва... О, это совсем другая история. Там, на скалистых вершинах, которые вздымаются к небу чёрными зубцами, обдуваемые всеми ветрами, кричат чайки. Только самые смелые из наших предков осмеливались строить там смотровые вышки, чтобы первыми увидеть паруса — дружеские или вражеские. Говорят, в пещерах на северном обрыве до сих пор живёт дух первого поселенца Олафа-Молчаливого. Он не любит шума, но если принести ему кусочек вяленой рыбы и тихо посидеть рядом, он может нашептать, откуда ждать шторм. Сердцевиной острова, его душой, был пролив Разлуки — узкая, бурная полоса воды, разделяющая Олаф на две части. Когда-то мой прапрадед построил мост через этот пролив, и это было не просто сооружение, а настоящее произведение искусства, выполненное из дуба и пенькового каната. В бурю мост раскачивался так сильно, что казалось, будто стонет сам остров. Но уже тридцать зим, как его не стало, сильный шторм сломал его, как спичку и с тех пор западная часть острова стала тихой и заброшенной. Теперь туда ходят только за тайнами, тишиной или за одинокими ягодами морошки. Жизнь на этом острове, это как договор. Договор с морем, которое кормит нас, но может и забрать, с небом, которое дарит нам солнце, но и обрушивает снежные лавины, с землей, которая щедра, но и строга. Мы не богачи, наше богатство — это наши крепкие руки, ясные глаза, истории, которые мы рассказываем у очага, и память, которая длится дольше, чем самая суровая зима. Мы дети Олафа, и пока кто-то помнит, как шумит ветер в старых вязах у причала, остров будет жить. — голос омеги затихает, становясь мягче, ближе. — Так заканчивается история в старой книге с потрепанным переплетом. Но знаете что, мои дорогие? Иногда старые книги умалчивают о самом главном. — пауза —Самое важное в этой истории не скалы и не пролив, а самое главное это вы. Пока я, ваш верный Чимин, читаю вам эту историю, а вы, обнявшись, слушаете, прижавшись к моим коленям, остров Олаф существует здесь и сейчас, в нашем общем дыхании. И даже после того, как нас не станет, он будет жить в ваших рассказах, которые вы однажды поведаете своим детям. — блондин медленно осматривает всех присутствующих детей на поляне и продолжает — Так что, кто хочет печенья в форме кита? И хватит уже тыкать в меня пальцами, Лиа, я знаю, ты узнала на картинке наши дома! — в этот же миг послышались радостные детские крики и смех, которые словно эхом стали разноситься по всему острову. Пак Чимин — живой парадокс величайшего острова Олаф. Сын могущественного вождя, чье имя означало «тот, кто крепок как камень», но сам он был словно тростинка на ветру. Он был наследником культуры, где клык дракона на поясе мужчины, будь то альфа или омега — служил символом их статуса. Однако на поясе Чимина висел лишь нож для чистки рыбы и мешочек с сушеными ягодами. Пак не просто неудачливый охотник, он словно антиритуал, каждая его попытка добыть хоть что то от дракона превращается в фарс, который островитяне рассказывают у огня, чтобы почувствовать свое превосходство. Его неудачи стали гарантией того, что в мире все еще есть порядок: есть сильные «все», и есть слабый «он». Его терпят как священного юродивого, невольного хранителя общего чувства нормальности. Взгляды Чимина на жизнь отличались от взглядов окружающих. Он видел мир не так, как другие люди, а словно сквозь него или даже между его слоями. Он мог заметить узор на крыле стрекозы, но не обратить внимания на корень под ногами. По сравнению с другими викингами его голос был тихим и слегка хрипловатым из-за долгого молчания. Омега привык к тому, что его не всегда замечают и не всегда слушают. Его движения не обладали той грациозностью и тренированной уверенностью, которые свойственны охотникам. Во всём он был белой вороной. Его истинная уникальность заключалась в его уединении. Пока причал наполнялся победными криками, Чимин на пустынном утесе вёл свою тихую дипломатию. Его «подданные» — каменные ящерицы, которых в этих краях называли «драконами на один укус». Для них он был не неудачником, а большим и тихим человеком, который приносил им рыбу. В этом мире у блондина существовали свои негласные правила. Первое правило гласило: проявляй уважение к тем, кто меньше, слабее и беззащитнее тебя. Второе правило — будь готов делиться, даже если у тебя самого мало. И наконец, третье правило, особенно важное: наблюдай и слушай, шелест чешуи, свист ветра в расщелинах и далекий рёв настоящего дракона из тумана. *** Омега с теплотой в сердце наблюдал за счастливыми лицами детей. Он был рад, что в эти непростые времена смог подарить им немного радости. Отряхивая штаны от сухой травы, Чимин услышал тихое фырканье за спиной, которое заставило его вздрогнуть. Он не стал оборачиваться, лишь уголки его глаз сморщились в улыбке. Омега сразу узнал эти шаги, такие тяжёлые, уверенные, от которых слегка дрожали половицы даже в самый спокойный день. — Ты снова рассказываешь им эти глупости? — произнес альфа, приближаясь. Его голос звучал низко и грубо, словно скрип камня о камень, но в нем не было злобы, скорее, лишь привычная усталость. Из-за спины Пака появилась широкая фигура в поношенной кожаной безрукавке. Юнги, главный претендент на роль вождя и фиктивный муж Чимина, положил свою огромную, покрытую шрамами руку на спину омеги. — Вся деревня помнит твой мост через Разлуку, дорогой. Не было там никакого «произведения искусства». Это были старые, гнилые доски, которые чуть не рухнули под твоим отцом, когда он гнал через них коз. — Юнги бросил оценивающий взгляд на детей, которые притихли, затаив дыхание. — Вместо того чтобы разводить тут романтику, лучше бы ты наточил свой меч. Лезвие тупее, чем твоя башка после двух кружек эля. — Пак наконец повернулся к Мину. Его светлые глаза, встретились с темными, колючими глазами драконоборца. Взгляд Юнги всегда напоминал Чимину северный обрыв, суровый и неприступный, но где-то в глубине скрывались те самые тайные пещеры. — Мой меч,— тихо произнес Чимин,— знает своё место. На стене, рядом с историей. Но, знаешь, Юнги, точить можно не только сталь. Можно точить ум и память. Именно этим я и занимаюсь. — Ты только занимаешься тем, что забиваешь детям головы, — проворчал Юнги, но его рука по-прежнему лежала на спине омеги. Он смотрел не на блондина, а куда-то вдаль, где начинался туман, окутывая бухту молочной дымкой. — Твои истории не остановят шторм, не помогут поймать рыбу и не залатают дыру в крыше. — А твой меч способен остановить войну? — спросил Чимин с лукавой улыбкой, и в его голосе зазвучали знакомые нотки старой, доброй перепалки. — Разве раскалённый металл способен заставить солнце светить ярче? Нет. Но мои истории... Мои истории согревают, когда гаснет огонь. Они напоминают нам о том, кто мы и откуда, и являются нашим надёжным якорем в этом мире! — Юнги тяжело вздохнул, затем отвернулся, и его могучие плечи, обычно такие непоколебимые, слегка ссутулились. — Якорь... — пробормотал он, и его голос внезапно утратил всю свою грубость, став просто усталым. — Якорь хорош, когда корабль стоит в бухте. А когда он в море, и волны швыряют его, нужны крепкий борт и верный руль. А не сказки о том, каким корабль был сто лет назад. — Мин сделал шаг от омеги, но остановился и, не оборачиваясь, добавил. — Завтра с рассветом принеси свой меч. Я посмотрю, что с ним можно сделать. А то стыдно будет. Если придут чужие паруса, а наш скальд встретит их тупым железом и красивой басней. — и уже почти уходя, он бросил через плечо,последнее, так тихо, что дети почти не услышали: — Про пещеры Спящего Гнева, даже не думай дальше рассказывать. Мало детям этих тварей здесь, так ещё и в историях. — Чимин сидел, глядя на растущий рядом нежный колокольчик, и его улыбка на лице стала мягкой, победоносной и бесконечно нежной. — Видите? — прошептал он детям, подмигнув. — Даже самая прочная скала нуждается в лишайнике, чтобы не казаться совсем уж голой и безжизненной. Он говорит о мечах и штормах... а сам помнит каждую мою глупость. И, между нами, — Чимин понизил голос до секретного шепота, — это он когда-то, много зим назад, рассказал мне ту историю про пещеры. Когда мы с ним... ну, это уже совсем другая история. А про драконов... — и в этот момент в голосе омеги зазвучала новая, металлическая струна. — Он прав. Я не договорил самую важную и опасную часть, но я не могу её не рассказать вам... — все дети, сидевшие рядом с Паком, заметно напряглись и насторожились, с еще большим вниманием и интересом слушая блондина. — Мост через Разлуку, дети мои, не просто соединял два берега реки. Он вел к подножию Хребта Спящего Гнева, где в глубоких и темных пещерах жили драконы. — омега сделал паузу, позволяя этому страшному слову нависнуть в воздухе. — Много лет назад они питались не скотом, а забвением. Они пожирали нашу память, легенды, имена предков. И чем старше и мудрее становилась наша деревня, чем больше у нас было историй, тем сильнее и живее становились драконы. Их логово находилось именно там, по ту сторону Разлуки. — пауза — Мой прадед, построивший первый мост, осознавал это. Он не просто стремился добраться до новых пастбищ, он желал заключить договор. Не воевать, ведь мы были слишком малы по сравнению с ними, как муравьи. Он хотел договориться. Этот мост был не просто дорогой, он служил предложением, рукопожатием, протянутым через пропасть. Знаком того, что мы не враги, что мы уважаем их территорию и их, так сказать, диету. А они, в свою очередь, не будут насылать на наши умы туман, в котором растворяются воспоминания. Поэтому каждые пять зим мы были вынуждены бросать в пропасть самое ценное, что у нас было. И это были не овцы или зерно, а летописи, книги и лучшие песни скальда, записанные на пергаменте. Мы отправляли это всё, чтобы утолить их каменный голод. — Чимин медленно начал собирать сухие ветки и кору, чтобы развести огонь. — Однажды Олафу-Молчиливому, это надоело и на одном из собраний в главном зале он сказал жителям острова, что наша память не должна быть данью, что мы сильнее драконов, что мост должен означать равенство, а не подать. И Олаф решил напасть на драконов, убив их главного, что бы остальные видели превосходство викингов. Мой дед пытался остановить это всё, но его не послушали и тогда... — Что же произошло, Чими? — спросила маленькая Лиа, дочка кузнеца, с лёгкой грустью в голосе. Омега повернулся к ней, и на его лице отразилась печаль. — На нашу деревню опустился туман забвения. Люди просыпались и не узнавали своих детей, рыбаки забывали дорогу домой, а старейшины не могли вспомнить законы. Это были не сказки, дети, а настоящий ужас. Мост для Олафа и его последователей стал дорогой в один конец — не к драконам, а к безумию. На самом деле, мост разрушил не сильный шторм, а те, кто остался на острове. Они сожгли его, чтобы разорвать эту связь и не дать голодным теням перебраться на нашу сторону. Но драконы продолжают приходить к нам и по сей день, не давая забыть о том, что произошло много лет назад. Мы сожгли мост и запечатали Разлуку страхом и запретами. Мы спасли свою память, но... мы потеряли что-то другое. Часть смелости, часть любопытства и веру в то, что даже с монстром можно найти общий язык, если хватит мудрости не предлагать ему меч, а протянуть книгу. Пусть даже в жертву... — сказал Чимин, поднимаясь со своего места, — Вам пора по домам дети мои, а мне дежурить, так что собирайте свои подстилки и бегом к своим родителям, а то опять скажут что я вас держу в плену — на лице блондина засияла нежная улыбка. Он помог маленьким викингам собраться, а затем, разведя костер, стал внимательно осматривать окрестности острова.