Голые пальцы

Илья чувствует себя плохо на третий день после того, как Петя улетает на сборы. Сначала он списывает все на непривычное расставание с альфой, первое долгое с тех пор, как они поженились, проклинает банальную усталость. График зверский: утром лед, днем хореография, вечером ОФП. К тому же они с Петей заканчивают номера к показательным, и без своего партнера Илья чувствует себя неуклюже, словно лишился привычной точки опоры. Тошнота не проходит. Она приходит волнами, особенно по утрам, и Илья ловит себя на том, что ищет глазами урну у бортика. Он пьет воду, заедает мятными леденцами и убеждает себя, что это просто нервное. Соревнования через месяц, четверной прыжок никак не стабилизируется, а Пети рядом нет, чтобы разгрузить его голову и расслабить тело. На шестой день он просыпается от резкой боли внизу живота, садится на кровати, обхватив колени, и понимает, что так больше нельзя. Соревнования не ждут, родители зверствуют на льду, а мучиться с неизвестно чем — профессиональное самоубийство. В больницу он собирается быстро, записавшись по звонку в частную клинику закрытого типа, едет один. Не хочет дергать родителей по пустякам, а то они ненароком могут поднять лишний, никому не нужный шум. Думает, что возьмут анализы, выпишут какие-нибудь спазмолитики, и он вернется на лед уже к вечерней тренировке. Это же точно какая-нибудь ерундовая ерундовина. Врач — пожилая женщина с усталыми глазами — тяжело вздыхает, всматриваясь сквозь толстые линзы очков в мелкий шрифт, которым описаны все его жалобы при записи. Женщина качает головой, что-то бормочет под нос, но ничего конкретного ему не объясняет. Илья нервно сучит ногой под столом, не находя себе места, пока врач наконец не приглашает его в соседний процедурный кабинет. Она долго смотрит на экран монитора, водит датчиком по его животу, а потом поворачивается к омеге с выражением, которое он не может прочитать. — Вы знали? — спрашивает она. Илья не понимает сути вопроса. Сейчас, если спросить знает ли он, что замужем, то омега сначала посмотрит на кольцо на безымянном пальце, а потом ответит. О чем она спрашивает? За что вообще тут врачам такие бешеные деньги выкладывают из карманов, если Илья уже заранее должен знать свой диагноз? Он лежит на кушетке, задрав футболку, чувствуя, как холодный гель высыхает на коже, и пытается вспомнить, когда в последний раз ел нормально. Врач, цокнув, разворачивает к нему монитор и показывает пальцем на маленькое темное пятно на сером фоне, будто это какой-то очевидный ответ. Илья смотрит и не понимает, что видит. А потом она делает пометки в своих листах, и, поправив очки на переносице, поворачивает к нему голову. — Срок примерно пять недель. Сердцебиение уже есть. Вот ваш малыш, видите? Сердечко хотите послушать? Она, стукнув пальцами по клавишам, распечатывает снимок. Маленький, не больше ногтя, черно-белый овал на гладкой бумаге, которая напоминает размерами поляроидный снимок, заставляет его нервно сглотнуть. Илья берет его в руки, и пальцы у него начинают мелко дрожать. Он не чувствует радости, которую должны ощущать счастливые омеги в счастливом браке. А Илья уверен, что его брак с Петей — это лучшее событие в его жизни. Он чувствует, как где-то глубоко внутри разверзается черная дыра, которая начинает засасывать все, что он строил последние пять лет. Он думает о своем муже, который ничегошеньки не подозревает. О том, что Петя сейчас на сборах, оттачивает свою короткую программу, что у них через месяц этап Гран-при, а через два — финал. О том, что они женаты только год, и он клятвенно заверял родителям, что это не повлияет на его карьеру. Клялся, что останется спортсменом, будет чемпионом, а с Петей он чувствует себя нужным и любимым. Их брак дает ему такую невероятную поддержку, что любые другие омеги в радиусе километра белой завистью умирают. Родители же смотрели на его брак скептически. Слишком рано, говорили они. Слишком быстро. Ты еще ребенок сам, который любил играть в майнкрафт в свободное время и ждал новые серии любимого аниме. А он доказывал, что взрослый, что способен принимать решения, что его жизнь не закончится на штампе в паспорте. И теперь это. Ребенок разрушит все, что выстраивалось годами по кирпичику. Илье двадцать, Пете двадцать два. У них впереди как минимум пять лет большого спорта. Может быть, шесть, а если повезет и семь откатают. Но если Илья родит, он выпадет на год, а то и на два. Кто будет ждать омегу с ребенком в сборной, можно подумать ему местечко теплое попридержат? Или не придет кто-то более молоденький и талантливый, когда он будет кормить малыша по ночам? Он прячет снимок в карман куртки, когда понимает, что просмотрел на него несколько десятков минут, сидя в коридоре после приема. Илья вызывает машину, потому что бесконечно хочет домой в теплую кровать. Всю дорогу смотрит в окно такси, но ничего не видит. Перед глазами стоит серое пятно на мониторе. Сердцебиение, сказала врач, уже есть, но Илья отказался его слушать. Два дня он не берет видеозвонки от Пети. Не может заставить себя нажать на зеленую трубку. Боится, что Петя увидит его посеревшее зареванное лицо и все поймет. Альфа всегда умел читать его слишком хорошо, улавливая даже ноту изменившегося настроения. Илья отвечает короткими сообщениями: «на тренировке», «устал», «потом». Петя спрашивает в ответ: «ты точно в порядке?», «ты какой-то странный», «Илья, ответь нормально». Но омега игнорирует все сообщения, убеждая себя, что позже у них с Петей будет все замечательно, и ему нужно просто пережить этот период. На следующий день Илья записывается в клинику. Нажимает кнопку записи на сайте и чувствует, как к горлу подкатывает горькая тошнота. Пальцы не слушаются, кончики потеют и скользят по экрану, но он не струсит. Если Малинин начнет думать, то не сделает никогда. А не сделать нельзя. Утром он едет в клинику один. Снова один. Говорит родителям, что у него легкое недомогание и он поедет позже на лед. Мать через экран смотрит на него пристально, но ничего не спрашивает. Процедура проходит быстро и безболезненно, ему просто дали таблетку, потому что срок совсем малюсенький. Он лежит на той же кушетке, смотрит в потолок и считает до ста. А потом все заканчивается, он даже не помнит, что происходило конкретно. Врач говорит, что процедура прошла успешно, и теперь ему нужно поберечься пару дней, никаких нагрузок, и дает бумажку с рекомендациями. Илья тускло кивает, берет тонкую бумагу из ее рук. Омега выходит на улицу и глубоко вдыхает холодный осенний воздух. Все кончено, правда же? Теперь можно жить дальше. Без отягощения и нервов. Он возвращается домой, находит книгу, которую Петя недавно закончил читать, и именно поэтому сует снимок между страниц. Гуменник же не будет перечитывать эти глупые стихи по второму кругу через пару дней. Место идеальное, где никто не найдет, а чуть позже Малинин просто перепрячет главное недоразумение в его жизни. Вечером Илья наконец отвечает на видеозвонок Пети, который выглядел так, будто был удивлен увидеть мужа. Альфа сидит в гостиничном номере загорелый, уставший после тренировок, но глаза у него доверчивые, теплые. — Наконец-то, — говорит Петя, и в голосе слышится облегчение. — Ты бледный, Илья. Ты заболел? — Немного приболел, — отвечает Илья, стараясь смотреть в камеру спокойно. — Желудок. Уже все прошло. Петя хмурится, внимательно всматриваясь в экран. Он всегда так смотрит, когда что-то не так. Наверное, высматривает какие-то знакомые ему симптомы, черт бы его побрал закончить какие-то медицинские курсы. У Ильи иногда нет желания после тренировок и сериал посмотреть, а его муж еще в музыкальную школу успевает ходить, в университет и на разные курсы. — Ты уверен? Может, вызвать врача? — Все хорошо, — Илья улыбается, и улыбка получается почти естественной. — Правда. Ты там как? Петя начинает рассказывать про сборы, про невкусную кашу без ягод на завтрак, про то, как скучает. Илья кивает, задает вопросы, смеется в нужных местах. А внутри у него все пусто. Живот уже не болит, немного тянет, но перетерпеть можно, скрываясь за мягкой полуулыбкой. Они прощаются скомкано. Петя говорит: «Береги себя», и Илья кивает, не находя нужных слов. На следующий день он выходит на лед, часто зависает в своих мыслях, иногда не отзываясь на голоса Романа и Татьяны. Родители смотрят на него с тревогой, он выкладывается так, что к концу тренировки едва держится на ногах. Илья прыгает четверные один за другим, оттачивает дорожки шагов, вращается до головокружения. Мама просит его снизить темп, дать мышцам нормально отдохнуть, но он не слушает. Ему нужно выжечь из себя все до последнего. Каждую клетку сжечь, чтобы ему не хватало сил даже на подумать, что он устал. Малинин убеждает себя, что поступил правильно. Они молодые совсем, инфантильные, чуть глуповатые. Перед ними столько перспективных дорог, что недели не хватит пересмотреть все варианты. Ребенок разрушил бы их карьеры. Сначала Илья выпал бы, потом Петя начал бы брать на себя заботу, отвлекаться от тренировок. Они бы превратились в обычную супружескую пару, которая забыла о спорте ради призрачного «счастья», которое совсем не входило в планы. Он не для этого столько лет работал, забывая о сне и мучая себя изнурительными диетами. Не для этого Петя терпел его истерики и поддерживал после провалов. Илья гонит эти мысли по кругу, как старый граммофон на повторе, и каждый раз убеждается, что все правильно. Но по ночам он лежит без сна и смотрит в потолок, и ему кажется, что его родители уже обо всем догадались, но пока не нашли подходящего момента устроить ему взбучку головного мозга. Что та старая карга из больницы продаст желтой прессе эту информацию подороже, что Петя бросит его сразу, как приедет и узнает. Ведь Илья не уследил за циклом, допустил столь ужасающую оплошность, как беременность, и это может подставить их обоих под удар. Петя прилетает через неделю. Илья встречает его в аэропорту, стоит у выхода из зоны прилета и чувствует, как колотится сердце, грозясь раздробить кости. Он боится до липкого пота, что Петя увидит несвойственную ему уязвимость. Заметит странности в разговоре, дерганность в движениях, почувствует кислинку в запахе. Но Петя выходит, улыбается, обнимает его так сильно, что трещат ребра. — Господи, я так скучал по тебе, — первое, что говорит Петя, прижимая его к себе. — Ты похудел, что ли? — Тренировался много, — отвечает Илья, уткнувшись лицом в его плечо. Дома Петя ходит за ним по пятам. Смотрит, как Илья перебирает вещи, как раскладывает продукты, как отвечает на сообщения. Взволнованно охает, когда омега по невнимательности собирает бедрами все углы в доме, прибавляя к синякам от льда и домашние. — Ты какой-то рассеянный, — говорит Гуменник на третий день. — Что происходит? — Ничего, — Илья отмахивается. — Соревнования скоро. Нервничаю немного, не получается нормально прыгнуть флип, и из-за этого родители бесятся тоже. Петя с трудом верит, понимает, что ему много не договаривают. Илья видит это по его глазам, по тому, как альфа хмурится, когда думает, что Илья не смотрит. Но Петя не настаивает, не кричит, он вообще не умеет кричать или злиться, за время, что они женаты, Гуменник ни разу не повысил на него голос, даже когда они ссорились, то соседи слышали только крики Ильи. Петр, возможно, думает, что Илья настраивается на разговор, который в его голове обязательно состоится, но омега так не считает. Несколько недель они живут в странном напряжении. Илья улыбается, шутит, приходит на тренировки, но дома избегает долгих разговоров, и, наверное, самое обидное избегает касаний своего мужа, они не занимались сексом с тех пор, как Петр вернулся. Малинин ложится спать рано или ссылается на усталость. Петя пытается пробить его защиту, но Илья уходит от ответов, переводит все в шутку или просто замолкает, пока Петя не оставляет его в покое. А потом, через два месяца, все рушится. Это обычный вечер, они оба ужинают легким салатом из свежих овощей, смотрят новую серию ситкома по телевизору. Илья уже лежит в кровати, листает бесконечную ленту соцсетей, чувствуя, как глаза слипаются. Петя задерживается на кухне, потом говорит, что хочет взять почитать что-нибудь, потому что еще не хочет спать. Илья слышит, как он ходит по комнате, как шуршит корешками, как тянет с полки одну книгу, потом другую. А потом наступает тишина. Слишком долгая тишина, от которой в момент становится страшно неуютно. Он открывает глаза и видит Петю, который стоит в дверях спальни с книгой в руках. Толстую обложку сборника каких-то стихов он узнает сразу. Применяя метод — спрячь на видном месте, чтобы никто не нашел, Илья не учел, что Петя и правда любит эту книгу. Альфа держит в пальцах маленький черно-белый снимок. Илья садится на кровати, и сердце у него пропускает удар, а потом начинает биться где-то в горле, мешая дышать. Сжимая в пальцах одеяло, Илья сглатывает тугой ком, силясь не заплакать сразу. Петя подходит медленно и кладет снимок на одеяло рядом с рукой омеги. На обратной стороне Илья видит свои каракули — имя и дату. Он тогда сам написал, чтобы не забыть. Чтобы помнить, хотя обещал себе забыть. — Я так понимаю, это и есть причина нашего отдаления? — говорит Петя. Голос ровный, но Илья слышит в нем что-то такое, от чего хочется сжаться в комок и исчезнуть. — Пожалуйста. Расскажи мне правду. Илья смотрит на снимок, как в первый раз, будто и не его вовсе. Он думал, что никто не узнает, его муж в особенности, но так выходит, что в его узком кругу общения именно Петя узнает первым. Альфа не скрещивает привычно руки, только садится на пол около кровати, не позволяя себе дотронуться до истощенного мужа. Илья выглядел хуже оголенного нерва, но Гуменник все равно хочет услышать от него вразумительное объяснение. Он, черт возьми, заслуживает знать правду! Это и его ребенок тоже! Был бы. Тихо, еле разлепляя губы, Илья начинает говорить. Слова выходят сбивчиво, он запинается, останавливается, начинает заново. Рассказывает про тошноту, про больницу, про врача, которая бесила во время приема. Про то, как боялся, что Петя узнает и разозлится из-за беременности. Про то, как решил, что их карьера важнее. Про то, как поехал в клинику один, потому что если бы сказал кому-нибудь, то струсил бы. Про то, как сунул снимок в книгу, чтобы не видеть, признался, что хотел его выбросить позже. Про то, как тренировался до изнеможения, чтобы не думать. Петя приваливается к тумбочке около кровати и слушает. Не перебивает, осмысливает каждое слово омеги, не задает вопросов, потому что боится сбить чужое признание. Только смотрит. И когда Илья замолкает, выдохнув последние слова, Петя прокашливается, потому что в горле непривычно сухо, будто в глотку насыпали ведро песка. — Почему ты мне не сказал? Даже после. Почему ты просто… не сказал мне? Неужели он не заслуживает хотя бы знать, что происходит с Малининым. Он такой плохой муж, которому нельзя доверить самое ценное — душевное спокойствие? Илья пожимает плечами. Ему нечего ответить. Он не понимает, как правильно преподнести слова — «я испугался». Потому что он думал, что справится сам. Потому что не знал, как посмотреть в глаза человеку, который любит его, и сказать, что он несколько месяцев назад убил их общего ребенка. — Я бы понял, — говорит Петя, и голос у него дрожит. — Я бы, может, и согласился с тобой. Если бы ты подождал моего возвращения и сказал, да даже по телефону было бы нормально. Если бы мы поговорили, как люди, которые важны друг для друга, как семья. Илья, я твой муж, я люблю тебя больше, чем ты можешь себе представить. Я бы не бросил тебя. Никогда бы не бросил. Но ты… ты даже не дал мне шанса. Илья сидит, обхватив колени руками, и смотрит на свои пальцы. Он не может поднять глаза. Не может заставить себя посмотреть на лицо Пети. Он чувствует себя крошечным, ничтожным, грязным. Омега хочет провалиться сквозь землю. — Ты не доверился мне, — продолжает Петя, и в его голосе появляется горечь. — Самое главное, самое важное в нашей жизни, и ты решил за нас двоих. Ты даже не сказал мне, что тебе плохо, пока я не спросил прямо. Илья молчит, хрипло выдыхая. Он не может возразить. Не может оправдаться. Не может найти ни одного слова, которое сделало бы хоть что-то правильным. Тонкое золотое кольцо обжигает палец, укоризненно сжимая плоть. Петя ведь прав, Илья не доверился, более того надеялся, что муж никогда не узнает. Но Малинин всего лишь хотел спасти их карьеру, Петя должен быть ему благодарен, что омега избавил его от мук совести за эту крохотную горошинку, которая уже никогда не увидит свет. С того вечера начинается медленное разрушение их маленькой семьи. Они не кричат сразу. Сначала идет тишина, что тягучим, тяжелым болотом заполняет все комнаты. А потом тишина превращается в разговоры, разговоры — в споры, а споры — в ссоры, которые заканчиваются поздно ночью, когда оба выдыхаются и расходятся по разным углам. Петя по-джентельменски уступает ему общую спальню, когда сам уходит в гостевую комнату, но обида не уходит. Зреет противным прыщом на лбу, который все никак не пройдет. Петя не может простить. Илья не может перестать защищаться. Каждый раз, когда Петя задает вопрос «почему?», Илья замыкается, потому что ответа все равно нет. Он сам не понимает, как мог принять такое решение в одиночку, никого не поставив в известность. Он просто испугался, за себя, за Петю, за общую репутацию, за призрачные медали на шее. На тренировках он работает хуже, потому что все силы теряет на вечерних ссорах с Петей, потому что и после них не может прийти в себя и заставить тело нормально выспаться. Он и так ел по половинке зернышка в день, а сейчас этим зернышком давится, аппетита нет совсем. Мама замечает это сразу. Она видит, как он выходит на лед, запинаясь о собственные ноги, как не может довести до ума ни одну дорожку, от прыжков на этой неделе они с Романом отказываются, как никак сын у них один, другого нет, а тот разобьется и не заметит. Отец молчит, но хмурится все чаще. Однажды вечером, когда Илья приезжает домой после очередной ссоры с Петей, мама ждет его на кухне. Она сидит с чашкой чая, поджимая уголки губ в странной гримасе, пока сын греет замерзшие и дрожащие пальцы о теплую кружку. — Что происходит между вами? — спрашивает она, замечая красноватые стянутые узелки кожи вокруг глаз Ильи. Такие появляются после долгих истерик и не прекращающихся слез. — Петя тебя обижает? — Нет, — отвечает Илья, но голос его дрожит. — Если он тебя обижает, мы не будем это терпеть, — говорит мать жестко. — Я с самого начала говорила, что брак в девятнадцать лет — это ошибка. Ты не послушал. Но если он делает тебе больно, мы не будем молчать. — Он не делает мне больно, — говорит Илья, чувствуя, как к глазам снова подступают слезы. — Это я… это я сделал. Я все испортил. Он ничего не объясняет. Не может связать и двух слов. Не может сказать матери, что он сделал с их ребенком. Она бы не поняла. Или поняла бы, но это было бы еще хуже. Через три месяца Илья сидит в кабинете адвоката с родителями и подписывает документы о разводе. Весь процесс проходит достаточно быстро, потому что из общего у них только боль. Петя не присутствует. У них договоренность, что каждый занимается этим сам. Они не могут больше смотреть друг на друга без сожаления. Илья улетает с родителями и младшей сестрой в другой штат. Там хорошая школа фигурного катания, куда их всех заберут с распростертыми объятиями. Он смотрит в иллюминатор, когда самолет набирает высоту, и чувствует, как что-то внутри него обрывается. Последние нервы сжирает тупая пустота, оставляя после себя туманное помутнение. Такая же, как в тот день, когда он вышел из клиники. Медиа трещат о разводе молодой пары, журналисты засняли, как они по одному выходили из зала суда, блогеры с жадностью обсуждают, что они уже долгое время не выкладывают совместные фото и видео, их взаимные отписки во всех соцсетях, многие замечают голые пальцы, на которых раньше сияли два золотых ободка, последним вбитым в гроб гвоздем стал переезд омеги с семьей в другой штат. На интервью Илью спрашивают, что случилось, почему они с Петей расстались, кто был инициатором. Он отмалчивается, говорит, что это личное, и просит уважать их частную жизнь. Петя отвечает так же. Никто из них не хочет копаться в этом. Никто не хочет сыпать соль на рану, которая и так не заживает. Через несколько месяцев Илья начинает тренироваться в новом штабе, обзаводится друзьями, с девчонками он был знаком, но так близко никогда не общался. Малинин вкалывает так, как не вкалывал никогда. Родители сначала пытаются сбавить его темп, но потом понимают, что это единственное, что держит его на плаву, заставляет забыть о наболевшем. На льду не нужно думать. На льду нужно прыгать, скользить, вращаться и умирать от нагрузки. Он начинает выигрывать. Сначала небольшие турниры, потом этапы Гран-при, потом чемпионат мира. Каждая победа дается ему через не могу, через судороги в ногах и сухость во рту, но он берет свое. В прессе его называют Богом четверных. А когда он прыгает первый в мире четверной аксель, это звание закрепляется за ним навсегда. А по ночам ему снятся маленькие кошмары, неразборчивый детский голос, крохотные белые ботиночки. Он не знает, откуда взялся этот образ. Он никогда не покупал детские пинетки, никогда не думал о них. Но во сне он держит их в руках, такие маленькие, блестящие, и чувствует, как сердце разрывается от того, что он никогда не наденет их на чьи-то ноги. Что некому будет их надевать. Он просыпается с мокрым лицом, лежит в темноте и смотрит в потолок. Вдохнуть удается с трудом, а заснуть больше не получается. Утром Илья идет на тренировку с темными мешками под глазами и прыгает четверные, пока мышцы не начинают отказывать. Петя заканчивает сезон и объявляет о завершении карьеры. Илья узнает об этом из новостей. Сидит в раздевалке после тренировки, смотрит на экран телефона и чувствует, как что-то острое входит под ребра. Петя ушел из спорта. В статье пишут, что тот променял лед на тренерскую работу в федерации. Набрал в группу пятерых малышей и исчез из профессионального круга действующих фигуристов. Два года они не пересекаются. Илья летает по миру с соревнованиями, собирает медали, устанавливает рекорды, с ним сотрудничают известные бренды, проводят фотосессии и берут на себя изготовление его костюмов на будущие программы. Петя сидит на детских катках, учит маленьких фигуристов держать спину и верить в себя. Их миры расходятся настолько, что кажется, они никогда больше не соприкоснутся. Но через два года судьба решает иначе. Международные соревнования, на которые выходит младшая сестренка Ильи, стартуют в начале сезона перед взрослыми. Илья берет паузу в своем графике, чтобы поддержать ее, и сидит в зрительском секторе, когда на лед выходят участники детской группы. Он узнает Петю сразу. Тот стоит у бортика, в спортивном костюме, с планшетом в руках, и что-то объясняет маленькой девочке в ярко-розовом платье. Илья смотрит на него и не может отвести взгляд. Петя изменился. Стал шире в плечах, жестче, взрослее. Только глаза те же, добрые и ласковые, которые когда-то смотрели на Илью так, что у того замирало сердце. Сейчас теплый взгляд направлен на девчушку, которая взволнованно вытирала потные ладошки о свое платье и внимательно слушала его бывшего мужа. Сначала проходит короткая программа Лизы, которой он хлопает, не жалея ладоней, Илья видит, как выступает и ученица Пети, потом награждение. Илья стоит за кулисами, ждет, когда сестра выйдет с цветами и золотой медалью, и вдруг оказывается лицом к лицу с Петей, чьей ученице досталась бронза. Они смотрят друг на друга несколько секунд, которые растягиваются в вечность. Петя в двух шагах, и Илья чувствует его запах, который совсем не изменился. Только что примесь мягкого запаха Ильи сошла на нет. Оно и не удивительно, Илья тоже перестал пахнуть своим альфой уже давно. — Привет, — говорит Петя первым. Голос хриплый, будто он долго молчал. — Я видел твои выступления. Ты невероятен. И сестра у тебя тоже растет талантливой девочкой, она молодец. — Спасибо, — отвечает Илья, и голос его звучит чужим. — А ты… ты хорошо выглядишь. Петя усмехается, но в усмешке нет веселья. Он проходится по отросшим до плеч волосам, что собраны в хвост, и отводит взгляд. — И тебе спасибо. Илья кивает, не зная, что сказать. Вокруг шумят, смеются, зовут кого-то, а они стоят в этом коридоре, и между ними два года молчания и столько всего, что не выскажешь за один разговор. Илья перебирает в голове миллион и одну идею для диалога, но Петр неумышленно останавливает его. К нему подбегает та самая малышка в розовом платье и показывает медаль, запинается на радостях в словах, но неуклюже подпрыгивает в чехлах на коньках. — Мне пора, — говорит Петя, посмотрев на часы. — У меня вторая девочка сейчас выступает в другой номинации. Если хочешь… приходи посмотреть. Илья смотрит, как они уходит, почему-то только сейчас замечает, что у альфы в руках была ее олимпийка. В грудной клетке щемит, когда немного отойдя, альфа присаживается на одно колено перед девочкой и осторожно застегивает на ней кофту, боясь зацепить кожу на подбородоке. Они идут по коридору, лавируя между людьми, и не оглядываются. А потом Илья разворачивается и идет в противоположную сторону, ждать сестру, чтобы поздравить ее с первой крупной победой в сезоне. Он думает, что не пойдет на выступление ученицы Пети. Что лучше не бередить прошлое. Что у них больше нет ничего общего, и уже не будет. Сестра выходит быстро, о чем-то тараторит, не снимая медали, Илья отводит ее к маме, а сам отлучается на пять минут. Но через время он сидит на трибуне ледовой арены. Девочка катается уверенно, технично, с каким-то особым упрямством в каждом движении. Илья замечает, как Петя у бортика следит за каждым ее шагом, как подбадривает, как сжимает планшет в руках, когда она идет на прыжок. После выступления Петя поднимает голову и смотрит прямо на него. Их взгляды встречаются, и Илья понимает, что Петя знал, что он придет. Они расходятся после соревнований, не сказав больше ни слова. Илья с мамой и сестрой летят домой, он набирает текст Пете, стирает, набирает снова, стирает. Встреча выбила его из колеи, что даже Лиза сказала о его странном поведении и вечной задумчивости. Она даже понарошку обиделась на него за неискренние поздравления после ее победы. Илья извинился перед ней, признавшись, что плохо себя чувствует, она поверила и обняла его, поглаживая по светлым волосам. Ночью, примерно в третьем часу, когда все домочадцы спали, а кошки шуршали на первом этаже, Илья подскакивает на кровати липкий от пота. Один и тот же кошмар, преследующий его по пятам, снова застает его врасплох. Сложно отделаться от мысли, что он совершил ошибку, за которую расплачивается до сих пор. Ошибкой стал даже не сам факт аборта, а то, что Петя имел право знать об этом, Илья же решил тогда иначе. Илья провалил самый важный тест в замужестве — доверие. Но сейчас единственное чего ему хочется — это услышать Петю, неважно, что он будет говорить — ругаться, посылать его куда подальше, или шипеть в трубку о ненависти. Хоть Малинин и прекрасно знает, что его бывший альфа на такое не способен. Илья находит контакт в телефоне, который игнорировал два года, нажимает на вызов, но через пару гудков почти сбрасывает, когда в трубке раздается щелчок. — Алло? — голос Пети сонный, хриплый, но Илья узнал бы его из тысячи. — Это я, — говорит Илья. И замолкает. Он не знает, что сказать. Зачем позвонил? Чего хочет? Это был не состыкованный с головой порыв. — Илья? — Петя мгновенно просыпается, в голосе появляется тревога. — Что случилось? Который час? — Третий, — выдыхает Илья. — Я… я просто… Он не может закончить. Горло сжимается, глаза щиплет, и вдруг слова вырываются сами, вместе с рыданием, которое омега стойко сдерживал два года. — Я ничего не чувствую, Петь. Я выиграл чемпионат. Я прыгнул пять четверных, сделал аксель. А я ничего не чувствую. Только пустоту. Я часто вижу кошмары с маленькими пинетками. Постоянно, понимаешь? Они мне снятся, и я просыпаюсь, и мне кажется, что я убил кого-то. Я убил нашего ребенка, Петь. Петя молчит болезненно долго. Илья слышит его тяжелое и прерывистое дыхание, будто ему тоже рану вскрыли наждачкой. Омега боится, что Петя повесит трубку. Боится, что тот скажет то, чего Илья не сможет вынести. — Мне тоже больно, — наконец говорит Петя. Голос низкий, почти безжизненный. — Возможно, я немного мазохист, но я смотрю на нее каждое утро. Илья замирает. Сердце пропускает удар. — На что? — еле слышно хрипит, шмыгая носом. — Фото УЗИ, оно лежит у меня на тумбочке все это время. Кажется, нашему ребенку сейчас было бы примерно полтора года, не знаю почему я об этом думаю, но не могу не думать. — Зачем? — шепчет он. — Зачем ты мучаешь себя? — Возможно, я просто не хочу забывать о нем, — Петя делает паузу, и Илья слышит, как он сглатывает. — Чтобы помнить, что я мог быть отцом. Что у нас мог быть ребенок. Что ты не дал мне шанса. Даже малюсенького шансика сказать, что я люблю тебя. Что я люблю его. Что мы справимся. — Я боялся, — выдыхает Илья, и слезы текут по щекам, он не вытирает их. — Я боялся, что если рожу, то придется уйти из спорта, что он станет огромным крестом на карьере, мы тогда отбирались на олимпиаду, я бы не успел восстановиться. Моя беременность, это моя вина, моя проблема, я не хотел обременять нас. Я не хотел терять себя. — А ты не боялся потерять меня? — голос Пети срывается, в нем впервые за два года слышна боль, которую он копил в себе. — Ты не боялся, что я не прощу? Что я уйду? Что ты останешься один, без меня, без ребенка, без ничего? — Я думал, ты поймешь, — плачет Илья, сжимая телефон так, что пальцы белеют. — Я думал, ты скажешь: «Ты прав, карьера важнее». Я думал, ты выдохнешь с облегчением. Я не знал, что ты так хотел этого ребенка. Я не знал, что ты… — Я хотел не ребенка, — Петя почти кричит, и Илья слышит, как он встает, как ходит по комнате, не в силах усидеть на месте. — Я хотел тебя! Я хотел нашу семью! Я хотел, чтобы ты был счастлив. Я хотел быть с тобой! А ты выбросил меня, как что-то ненужное. Не поговорил со мной, я бы не заставил тебя рожать, если бы ты этого не хотел. Мы бы нашли общее решение. Но ты думал, что умолчать о ребенке и аборте будет хорошим выходом. Если ты скрывал от меня нечто настолько важное, то о какой семье может идти речь? О каком доверии мы говорим? Неужели я не заслуживал правды, Илья? Илья молчит. Он не может говорить. Слезы душат его, слова застревают в горле. Он слышит, как Петя тяжело дышит в трубку, как пытается успокоиться. — Я не заслуживаю прощения, — наконец говорит Илья. Голос ломается, но он продолжает, потому что если остановится — никогда не скажет. — Я знаю. Я знаю, что не заслуживаю. Но я хочу… я хочу попробовать. Не вернуть то, что было. Этого не вернуть. Я знаю. Я хочу построить новое. Если ты сможешь меня простить. Если сможешь… дать мне шанс, пожалуйста. Петя молчит так долго, что Илья начинает бояться, что связь оборвалась. Он проверяет телефон, но долго не может посмотреть нормально на экран сквозь слезы, что замылили взгляд. — Я не знаю, смогу ли простить, — наконец говорит Петр. Голос тихий, уставший, день и так был насыщенный, а сейчас среди ночи звонит бывший маленький любимый муж, и снова сажает его на эмоциональную карусель. — Может этого не будет никогда. Я не знаю, правда. Илья закрывает глаза, чувствуя, как внутри все обрывается. — Но я хочу попробовать, — продолжает Петя, и сердце Ильи снова начинает биться. — Я хочу попробовать научиться жить с этим. С тем, что мы потеряли. Я хочу попробовать быть с тобой. Если ты тоже готов, но, Илья, я больше не выдержу подобных новостей, я тоже человек, Илья, я не железный. — Я готов, — шепчет Илья, чувствуя, как слезы текут по щекам, но это уже слезы облегчения. — Я больше никогда не буду молчать о подобном, я понимаю, что тебе тоже было плохо, что ты волновался за меня, я был неблагодарным. Но не оставляй меня больше, мне плохо без тебя. — Приезжай, когда сможешь, — Петя вздыхает устало, Илья уверен, что бывший муж прикрыл глаза, сухими пальцами вытирая веки от сырости. — Мы должны поговорить. Не по телефону. Я хочу видеть твои глаза. Хочу понять, говоришь ли ты правду. — Хорошо, — выдыхает Илья. — Я ужасно хочу тебя увидеть. Я понял, что тогда, на совернованиях, мы даже не прикасались, я чувствую, как у меня горят пальцы. Повисает тишина. Илья не хочет класть трубку. Боится, что, если положит — все исчезнет. — Петь? — зовет он. — М? — Я люблю тебя, и эти два года тоже любил, и разводиться не хотел. Прости, я такой глупый. Пауза немного затянулась, но дыхание у альфы становится мягким, можно подумать, что он приподнял уголки губ. Илья слышит, как сердце колотится — может, у него, может, у Пети. — Я знаю, ты тоже прости меня, я был несправедливо резким к тебе, — наконец говорит Петя, и в голосе появляется что-то мягкое, почти нежное. — Я тоже люблю тебя. Даже когда ненавидел. Приезжай, маленький, я буду ждать. Через несколько дней утром Илья стоит с огромным чемоданом на пороге квартиры, где они когда-то жили вместе. Рука дрожит, когда он поднимает ее, чтобы позвонить. Дверь открывается не сразу. Илья уже начинает думать, что Петя передумал, что он не откроет, что все было просто сном, вернее продолжением его кошмара, где он придумал себе хороший финал. Но дверь открывается. Петя стоит на пороге в старой футболке, растрепанный, небритый. Он потягивается, пытаясь проморгаться, чтобы точно понять, что зрение не ошиблось, но перед ним его маленький бывший муж. — Ты даже быстрее, чем я думал, — глупо вздыхает, расчесывая свою копну пальцами. — Мне кажется, что я опоздал, — отвечает Илья. Петя смотрит на него долгим взглядом. Потом отступает в сторону, пропуская внутрь, ничего не комментирует по поводу чемодана. Когда они говорили по телефону, для них было очевидно, что они попробуют снова, не смогут не. — Заходи скорее. Илья переступает порог. В квартире все как прежде. Те же обои, та же кухня, даже посуда та, которую выбирал Илья, когда только переезжал к Пете, раскритиковав его прежние сервизы. — Я ничего не трогал, — тихо говорит Петя, закрывая дверь. — Честно говоря, мне хотелось все вернуть много раз, но каждый раз, когда ты брал новое золото, я отказывался. В конце концов просто ждал. — Два года? — Илья не оборачивается, боится, что, если увидит лицо Пети, то разревется. — Мне казались они вечностью, но сейчас я их почти не помню, — Петя подходит ближе. — Я рад, что ты снова рядом, кажется, я сходил понемногу с ума без твоего запаха. Илья поворачивается. Петя стоит в двух шагах. Так близко, что можно дотронуться. Илья смотрит на него, на его лицо, которое помнит лучше, чем свои программы, на его руки, которые когда-то держали его так нежно, на его глаза, которые всегда смотрели на него с нескрываемым жадным обожанием и трепетной нежностью. — Я не знаю, с чего начать, — шепчет Илья. — Начни с правды, — Петя делает еще шаг. — Всей правды. Мы никуда не торопимся. У нас много времени. — Сколько? — голос Ильи дрожит. — Столько, сколько нужно, чтобы научиться прощать, — Петя протягивает руку, касается пальцами щеки Ильи и вытирает прохладную слезу. — И просить прощения. Илья прикрывает глаза и льнет к ладони, как котенок, чувствуя это ласковое прикосновение. Первое за два года. Два года боли, пустоты, одиночества — и вот оно, самое необходимое тепло, что греет лучше пуховых одеял. — Я буду просить, — говорит омега, открывая глаза. — Каждый день. Каждый день буду говорить, что мне жаль. Что я был дураком. Что я тебя люблю. Что я не хочу жить без тебя. — Не надо каждый день, — Петя убирает руку, но не отходит. — Один раз, но по-настоящему. Этого правда будет достаточно, я не хочу, чтобы ты чувствовал вину постоянно. — Я хочу, — выдыхает Илья. — Я так хочу. — Хорошо, — альфа не останавливает чужие эмоциональные подрывы, позже Илья и сам перестанет, когда себя простит, а пока, если ему так будет легче, Гуменник препятствовать не будет. Петя протягивает руку, нежно захватывает в плен его ладонь, поглаживая костяшки большим пальцем. Он часто так делал, когда они выходили гулять, когда дурачились на льду или в спальне. Становится необъяснимо тепло, и омега не может сдержать улыбки. Илья сжимает пальцы Пети крепче, сейчас им не хватает только их обручальных колец. — Идем на кухню, нужно позавтракать, наверняка ты ничего не ел, — Петя тянет его за собой. — Я поставлю чай, будешь печенье? Есть овсяное, твое любимое. — Ты помнишь? — Илья идет за ним, не отпуская руки. — Я все помню, — Петя оборачивается и не скрывает уставшую улыбку. — Каждую мелочь. Ты мой муж, хоть и бывший, надеюсь, твои предпочтения не сильно поменялись. Они идут на кухню, и Илья впервые за два года чувствует, что хочет поесть, посидеть рядом с альфой, просто легко провести время, не умирая на льду. Ему так сильно не хватало дома, что хочется расплакаться. Когда Петя ставит перед ним чашку с чаем, тарелку с омлетом и блюдце с печеньками, он сметает все до последней крошки, ловя на себе теплый взгляд альфы. Ночью Илья просыпается от кошмара. Он садится на кровати, тяжело дыша и пытаясь унять дрожь, он не знает вскрикнул ли во сне или нет, но кажется да, потому что Петя приходит из соседней комнаты. Альфа садится рядом, захватывая обе его ледяные ладони в свои и старательно греет. — Илья? Кошмар приснился? — альфа гладит его взмокшую спину, терпеливо выжидая ответ. — Опять, — хрипит Илья. — Все то же самое. Петя молча притягивает его к себе, укладывает головой себе на грудь, обнимает. Илья чувствует его ровное сердцебиение, и от этого становится легче. — Я здесь, — шепчет Петя. — Я рядом. — Я убил нашего ребенка, — судорожно выдыхает Илья, еще секунда и сорвется. — Я никогда себе этого не прощу. — Тише, — Петя гладит его по волосам. — Нам нужно отпустить. Мы научимся жить с этим. Хорошо? — А если не научимся? — Научимся, — Петя целует его в макушку. — У нас есть время. Вся жизнь. И если когда-нибудь ты будешь готов… мы можем попробовать. Илья поднимает голову с его плеча и смотрит на Петю в темноте. — Ты правда хочешь? После всего? — Я хочу быть с тобой, — Петя сжимает его крепче. — А дети… возможно, потом в будущем… мы не должны отказываться от возможности из-за того, что случилось. Когда-нибудь мы будем готовы. — А если я никогда не буду готов? — Тогда будем просто мы, — Петя улыбается. — Этого достаточно. Ты — моя семья, Илья. С ребенком или без. Я люблю тебя. И всегда буду любить. — Поспи со мной, я не усну один, — бормочет в чужую шею, заставляя альфу забраться в постель с ногами. Илья утыкается лицом в шею Пети, чувствуя, как руки крепко обнимают, надежно прижимают, что даже не дернуться. И впервые за долгое время засыпает без кошмаров.