Монолог на двоих

      Тишина в квартире над «Всевозможными волшебными вредилками» была осязаемой, тяжёлой, как слой пыли, который не решаешься смахнуть. Джордж Уизли научился сосуществовать с ней днём, прячась за звоном монет в кассе, взрывами фейерверков и натянутыми улыбками для покупателей. Но вечером, когда за последним посетителем закрывалась дверь, тишина начинала давить на виски.       Он не зажигал свет. В этом не было смысла. Джордж на автомате дошёл до ванной — самого маленького и тесного помещения в доме, где звуки не терялись в пустоте комнат, а послушно возвращались, отражаясь от кафеля.       Он закрыл дверь на защёлку. Щелчок прозвучал как выстрел. Садился на холодный кафельный пол, подтягивал колени к подбородку и прислонялся затылком к шершавой стене. Несколько минут он просто дышал, настраиваясь, как настраивают старый радиоприёмник на нужную волну.       — Ну что, придурок? — негромко произнёс он в темноту. Собственный голос звучал глухо и устало. — Опять молчишь? Вечно за тобой приходится всё доделывать.       Он замолчал, затаив дыхание. Сердце бухало где-то в горле. А потом он чуть повернул голову вправо, как будто там, плечом к плечу, сидел кто-то ещё. Джордж глубоко вдохнул, расправил плечи и его лицо на мгновение преобразилось — уголок губ дёрнулся вверх в знакомой, дерзкой ухмылке.       — Ты это мне, Джордж? — ответил он. Голос изменился. Он стал чуть выше, звонче, в нём появилась та самая невыносимая, живая искорка, которую не спутаешь ни с чем. — Сам ты идиот. Посмотрел бы на себя со стороны: сидишь в темноте, в ванной, разговариваешь с пустым углом. Мама бы в обморок упала, честное слово.       Джордж снова стал собой, горько усмехнувшись.       — Мама и так в полуобмороке каждый раз, когда я прихожу на ужин. Она смотрит на мое левое ухо так, будто ждёт, что оно отрастет обратно. Или что я… что я стану тобой.       — Ну, стать мной у тебя никогда не       получится, — ответил «Фред», и в этом голосе послышался притворный пафос. — Я был гораздо симпатичнее. И умнее. И вообще, это я придумал добавлять ириски с языком в коробки для завтраков, помнишь?       — Ты? — Джордж искренне возмутился, и этот спор был настолько настоящим, что на секунду он забыл, где находится. — Это я предложил состав! Ты вообще в это время пытался превратить крысу Рона в грелку, и у тебя ничего не вышло!       — Помню, Джордж. Конечно, я помню. У неё тогда хвост ещё неделю искрился. Рон орал так, будто его соплохвост укусил.       Джордж коротко хохотнул. Смех отразился от стен.       — Он до сих пор боится, когда я подхожу к его вещам с палочкой. Знаешь, он стал серьёзнее. В Министерстве работает. Галстук носит.              — Ронни? В галстуке? — голос «Фреда» сорвался на смешливый шепот. — О, Мерлин, за что нам это наказание… Надо будет подсунуть ему в карман парочку кусачих перьев. Пусть взбодрится на совещании.       — Надо будет… — повторил Джордж уже своим голосом. Улыбка медленно сползла с его лица. — Мы бы подсунули. Мы бы так их там всех довели, что Кингсли бы лично выписал нам пожизненный запрет на вход в Министерство.       Он снова замолчал. В ванной стало невыносимо холодно. Джордж чувствовал, как по щеке катится слеза, оставляя горячую дорожку на коже.       — Фред? — позвал он тихо. — Помнишь, как мы в первый раз испытывали «Канареечные помадки»? На том третьекурснике?       Тишина затянулась. Джордж зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна. Он напряг каждую связку в горле, вытягивая из памяти тот самый тембр, ту интонацию, которую нельзя было терять.       — Ещё бы, — ответил он за Фреда, и голос дрогнул от сдерживаемого смеха. — Он так смешно хлопал крыльями. Я тогда чуть не лопнул, пока пытался изобразить серьёзного старосту.       — Ты никогда не был серьёзным старостой, — прошептал Джордж, и из его груди вырвался всхлип, переходящий в настоящий, истеричный хохот. Он смеялся, вспоминая их детство, общие секреты и общую жизнь, которая была разрезана пополам в тот майский день.       Он хохотал до боли в лёгких, до тех пор, пока слёзы не застелили глаза окончательно. А потом наступил обрыв. Смех резко прекратился, оставив после себя пустоту.       Джордж сидел, уткнувшись лбом в колени. Тишина вернулась, и на этот раз она была торжествующей. Он был один. В закрытой ванной, на ледяном полу. Никого рядом не было. Не было никакого второго голоса — только собственные связки, воображение и отчаяние.       — Фредди… — позвал он совсем слабо, почти беззвучно.       Никто не ответил. Даже эхо не вернуло имя. Джордж чувствовал, как фантомное плечо касается его собственного.

      Самый страшный его страх заключался не в том, что он сойдет с ума. Он боялся, что голос Фреда в его памяти начнет «выцветать».

      Звуки — это первое, что стирается. Сначала ты забываешь смех, потом интонацию вопроса, а затем голос превращается в плоское воспоминание, лишенное жизни. Джордж не мог этого допустить. Он репетировал партию Фреда с фанатизмом одержимого. Подбирал нужную высоту звука, ту самую «трещинку» в голосе.       Прошла минута. Или час. Джордж не знал. Он почувствовал, как немеют ноги. Нужно было вставать, выходить отсюда, ложиться в пустую постель и завтра снова улыбаться покупателям. Но страх — липкий, первобытный страх — сковал его. Страх того, что если он сейчас замолчит, если он перестанет подбирать правильные ноты для голоса брата, то Фред умрёт окончательно. Не в битве, не от взрыва стены, а здесь, в его памяти. Исчезнет этот специфический наклон головы, эта манера растягивать гласные, когда он задумывал очередную пакость.       Джордж сглотнул вязкий ком в горле. Он вытер лицо рукавом свитера и снова чуть повернул голову вправо, в пустоту.       — Слышишь, — сказал он, и его голос снова стал чуть выше, приобретая ту самую, родную, невыносимую уверенность. — Ты чего замолчал? Я тут рассказываю, как Ли Джордан пытался пригласить ту девчонку из Слизерина на свидание, а ты уснул?       Он подождал секунду. Его губы дрогнули в болезненной, но нежной улыбке.       — Помню, Джордж, — ответил он сам себе голосом брата. — Как я могу забыть. Давай, продолжай. Что там было с Ли? Я весь во внимании.       Джордж выдохнул. Сердце чуть замедлило свой бешеный ритм. Фред всё ещё был здесь. Пока Джордж говорил за двоих, они оба были живы.       И он продолжил говорить в темноту ванной, пересказывая их общую жизнь самому себе, вечер за вечером, лишь бы только голос Фреда никогда не затих навсегда.       Каждый вечер он запирался в ванной, чтобы не дать брату уйти. В этой маленькой комнате Фред Уизли всё ещё был жив.       Но в конце каждого такого «сеанса» наступал момент, когда магия рушилась. Это случалось, когда Джордж случайно открывал глаза и видел зеркало. В тусклом свете на него смотрело лицо — его собственное, но непоправимо «ополовиненное». Один глаз, одна щека… и отсутствие второго отражения рядом.       В эти секунды он осознавал: сколько бы ни имитировал этот родной голос, диалог всегда оставался монологом. Тишина в ванной после его слов становилась ещё плотнее и тяжелее, чем до начала. Она давила на плечи, напоминая, что он — лишь эхо, пытающееся стать полноценным звуком.       Он вставал, вытирал влажные ладони о штаны и выходил из ванной, снова надевая маску «выжившего близнеца». До следующей ночи. До следующего раза, когда ему снова понадобится услышать, как кто-то назовет его по имени— даже если этим «кем-то» будет он сам.