Formidable

Она похожа одновременно на самую прекрасную приму из балета, который ему в детстве показывала мама, и на девочку с соседнего двора, с которой он мог бы копаться в одной песочнице и которая точно раскачала бы его качельку так, чтоб он упал и расцарапал коленку. Степа потерянно вздыхает. Странно желать одновременно и плакать в эту тонкую шею, чувствуя ее легкие прикосновения к его макушке, и быть задушенным этими бедрами, и упасть с качельки, раня кожу до крови, лишь бы она заливисто смеялась над его неловкостью — не со зла, ни за что не со зла? Она — чемпионка США, Принцесса фигурного катания, неземная, недоступная, отделенная от него статусом, рейтингом, тусовкой. Она — свет, ангел, феечка, такая красивая и воздушная, что Степе плакать хочется. От чувства прекрасного. Был бы он художником — написал бы ее; задумчивую, погруженную в себя, но такую уверенную; или мимолетно-счастливую, смеющуюся над чем-то с Эмбер и Алисой; или уставшую, сходящую со льда после хорошей программы, с тяжело вздымающейся грудью и подрагивающими пальцами. Ему мало что остается — наблюдать за ней уже высшая в мире награда, лучше Чемпионства мира и всех медалей Олимпиады. У него достаточно непроницаемое — славянское — лицо, чтобы никто ничего не понял; да и это нормально — не отводить от нее глаз, никогда. Однажды, ближе к концу этого выматывающего Миланского цикла, он ловит взгляд идущего рядом с ней Малинина — взгляд то ли изучающий, то ли осуждающий. Как будто в первый раз видит человека, влюбленного в его подругу. — Ты, — одним словом обвиняет Илья, подходя к нему позже, уже после всех прокатов и страстей, — ты смотришь на Изабо. — А ты, — тихо и на том же русском, стараясь звучать не угрожающе, но достаточно весомо, — смотришь на Гуменника. И? Крайне сомнительная догадка, хоть и проницательная. Илья хмыкает и отстраняется. — Ладно, ты не так уж и плох. Удачи на льду, Стивен Гоголев. Это "не так уж и плох" бабочкой надежды порхает в горле, и, ну, почему вообще насекомое в глотке должно ощущаться приятно? Степа хочет поплакать, побиться головой об картонные стены и чтобы она погладила его по голове, задушила своими бедрами или усмехнулась из-за его нелепости — хоть что-нибудь, блять, Степа всеядный, Степа все сожрет. *** Изабо с любопытством смотрит программы других участников игр — ей интересно, с кем они будут катать на одном льду, даже если не соревноваться; интересно, с кем будут жить в одной олимпийской деревне, даже если в разных корпусах; интересно, с кем можно познакомиться и поболтать, даже несмотря на культурную разницу и языковой барьер. Каждая вторая фамилия — славянская, и не Изабо с ее корнями и тренерским штабом насмехаться, но каждая следующая смешит сильнее предыдущей. Ютуб подкидывает ей Стивена Гоголева — она о нем и так все знает, он же канадец, да и известный. Конечно, он выиграл квоту от Канады, но она не планировала сегодня смотреть его прокаты — они знакомы, а она хотела чего-то новенького, необычного. Замирает, не переключая. Что-то цепляет — ладно, он цепляет всегда, но на этот раз остановить программу кажется кощунством. Это второй концерт Рахманинова — классика, но любимая классика. Стивен на видео в тотал блэке, ярко выделяющим его пшеничный блонд и бледную кожу. После проката Изабо уже становится поровну, кто там и каким чудом еще отобрался на Олимпиаду; ютуб подкидывает ей коротенькие интервью с Гоголевым, и она жмет, каждый раз думая, что это последнее. Но он очарователен — такой серьезный, но ничего не понимающий, путающийся в словах, но думающий над ответами. На каких-то видео он сразу после проката, заикается, утирает пот со лба и зачесывает мокрые волосы; на каких-то пойман в пресс-зоне собранным и с заготовленными ответами. Он стабильный, ровный, спокойный. Без малининских качелей, без громких жестоких тутберидзовских заявлений, без зажигательного юмора или обаяния Гуменника, чьи интервью она одним глазом посмотрела вчера — и сделала вывод, что русские отправили на Олимпиаду самый выигрышный вариант, хоть и, на ее вкус, ужасно скучный. У него даже нет обаяния Эмбер или энергетики Алисы; нет духа и оптимизма Сакамото; нет детской непосредственности или мужской отстраненности. Он уютный, решает Изабо. Как домашний торшер с мягким теплым светом. В следующем видео вопросы задаются на русском, и Изабо на секунду теряется — ее русский не так хорош, да и она не привыкла, так резко, без перехода. На видео есть субтитры, но когда Гоголев открывает рот, она вслушивается, пытаясь разобрать так. Он звучит иначе на другом языке. Наверно, более потерянным. Говорит ли он на нем только с семьей? Он думает на нем — или на английском? Он больше канадец, чем русский, или наоборот? Кажется, все же русский. Такими одинокими — покинутыми — брошенными — могут выглядеть только они. Особенно в толпе людей на соревнованиях высшего дивизиона, где только что вколачивал четверные в лед под крики фанатов. Изабо ставит мысленную пометку — пообщаться с ним в Милане. Хотя бы — банально — попросить помощи в изучении русского. *** Изя — она разрешила сокращать свое имя, но не сказала, как именно, поэтому Степа, краснея и млея, выдал первую попавшуюся форму, которую та одобрила самой широкой улыбкой, — Изя неожиданно затесалась в их русскоговорящую компанию. Она спокойно шутит с Эгадзе, слушает истории Луки и жмется к его правому боку — у него так сердце никогда не замирало, даже когда впервые удавались сложные прыжки, даже когда он видел небывало высокие баллы на табло, даже когда крутые тренера соглашались взять его тренировать. Изя обнимает его за спину, притягивает за талию — чтобы он, шедший с краю, меньше врезался в туристов. Степа, как всегда, мало говорит, но почему-то именно его Изя чаще всего просит повторить или пояснить значение слов. Ему приятно — и идти рядом с нею, и объяснять ей. Ему так приятно и хорошо. Возможно, эти улочки Праги станут его личным Эдемом. *** Он и правда торшер. Высокий, мягкий, светящийся — чем ближе к ночи, тем лучше это видно. Лука и Ника зовут его Степой, и она тоже подхватывает — эта русская форма имени идет ему гораздо больше, чем англоязычное строгое Стивен. Он зовет ее Изей — это топит что-то в ее груди. Чемпионат мира проходит яркой, шуршащей, как фантик, декорацией их прогулок бок о бок прохладными вечерами.