Общество с ограниченной ответственностью

Сумерки окутывали улицы медленно, но так же неотвратимо, как грязная вода в Токийском заливе затапливала берега по весне. Камуро-чо затихал под вечер, но никогда не спал — неоновые вывески клубов и хост-баров расплывались в мокром асфальте оранжевыми и голубыми пятнами. Группа пьяных клерков в одинаковых серых костюмах вывалилась из стрип-бара, один из них наступил в лужу, выматерился, остальные заржали. Неон выжигал краски неба, превращая его в выцветшую фотокарточку; выхватывал из темноты лица, делая их то мертвенно-бледными, то синими, то цвета запёкшейся крови. Реклама клуба «Динамит» мигала с частотой, от которой начинало рябить в глазах. Маджима полчаса назад вышла из «Дона Кихота» — она забыла, зачем вообще заходила. Может, за сигаретами. Может, просто чтобы пройтись по кафельному полу, послушать, как каблуки её туфель со стальными носками выстукивают по нему ритм, отличавшийся от обычного перестука в этом районе. Вспомнить не получилось — память была, как сито. Но что-то купить было нужно, чтобы не выглядеть полной идиоткой перед кассиршей, которая смотрела на её повязку с той особой смесью страха и любопытства, которую Маджима научилась распознавать ещё в Осаке, поэтому она вышла из магазина с пакетом, в котором лежали две банки кофе и коробка пластырей. Она шагала мимо стоек с порножурналами, выставленными прямо на улицу, мимо вербовщиков из хостес-клубов, которые провожали её взглядами, но не окликали. Её отражения скользили по витринам, жёлтая кожа пиджака под неоном выглядела маслянистой, змеиный узор вспыхивал цветом, которого в природе не существовало — сочным, кислотным, неправильным. На неё никто не нападал. Два пеших патруля пропустили её — узнали по повязке, по одежде, по тому, как она идёт, будто улица принадлежит ей. Так и было. Сегодня ей не нужен повод, чтобы вмазать кому-нибудь по лицу, но желательно, чтобы это был не полицейский. С ними потом морока. Дождь прекратился час назад, воздух был липким, как изолента, и плотным, как подушка на лицо — смесь соевого соуса из-за дверей лапшичных, выхлопных газов такси и сладкой, приторной вони из розовых салонов, которая цеплялась к одежде и волосам. Она остановилась посреди тротуара, заставив парня в дешёвом костюме обогнуть её по мокрому краю. Он хотел что-то сказать, но встретился с ней взглядом — и передумал. Ускорил шаг. Слился с толпой. Маджима усмехнулась. Хорошо. Значит, репутация всё ещё работает. Но это было не то. Не то, что ей нужно. Ей было скучно. Скука въелась в кости сильнее, чем чернила ирэдзуми в кожу, и зудела так же, как шрам под повязкой на левом глазу. Ничего не помогало с тех пор, как она проснулась с ощущением, что кожа натянута слишком туго, как перед линькой, хотя пиджак сидел на ней свободно и под ним — ничего, кроме черного топа, открывающего ключицы, часть татуировки и живот, когда она двигалась. Она сунула пакет подмышку и пошла вверх по улице, сворачивая в переулки, где уличные фонари не горели, а свет падал из окон второго этажа от телевизора, по которому круглосуточно крутили порно. Вонь от мусорных баков смешивалась с запахом мочи и дешёвого алкоголя. Здесь было темно, узко, и отсюда вёл короткий выход к проспекту Тайхэй. В кармане пиджака завибрировал телефон. Она не стала доставать — если это Нишида, он оставит сообщение, если это Шимано, Маджима перезвонит, когда ей будет не всё равно. Три дня без нормальной драки. Три дня встреч, отчётов для Шимано, раскланиваний с нужными людьми в кулуарах резиденции Тоджо, подписей на документах. Она чуть не сломала челюсть своему подчинённому просто за то, что он переложил бумаги на её столе в другом порядке. Люди в костюмах кланялись, называли её «Маджима-сан», боялись задержать взгляд на её повязке. И ей хотелось разбить чью-нибудь голову об стену просто от того, как они это произносили. Восемь лет назад она думала, что якудза — это свобода. Что если она будет достаточно сильной, достаточно жестокой, достаточно бешеной, никто не посмеет запереть её в клетку. Она выжила в Дыре, после того, как ей выкололи глаз. Она выжила в Осаке, где каждый день ходила по краю. Она убила человека — нет, не так, она убила человека, чтобы защитить — и это ничего не изменило, кроме того, что теперь в голове иногда прокручивалась одна и та же картинка: нож, входящий в плоть, и кровь на её руках, и лицо того парня из Оми, не успевшего ничего понять. Маджима была капитаном семьи Шимано. Она могла всё. Кроме одного: заставить скуку умолкнуть. Ей было скучно до тошноты. Не физически — тошно от предсказуемости. До дрожи в пальцах, когда она сидела на собраниях и слушала, как старики спорят о долях и территориях. До желания врезать кому-нибудь по лицу просто чтобы посмотреть, как кровь заляпает белую рубашку. Она знала, что ей нельзя. Знание, что она капитан, что за её спиной стоят десятки людей, которые смотрят на неё и ждут, что она будет вести себя как положено, потому что если она сорвётся, то подставит их всех. Это бесило так, что хотелось вцепиться зубами и рвать. Маджима повернула за угол и остановилась. Поздно вечером, в переулке, который выходил к задней стене художественной галереи, горел только один фонарь, выхватывающий из темноты мокрый бетон и фигуру человека, стоящего у стены. Серая ткань костюма казалась почти белой в жёлтом электрическом свете, бордовая рубашка под пиджаком — тёмной, как запёкшаяся кровь. Волосы зачёсаны назад, на лоб упала одна прядь. Плечи шире, чем у Маджимы, но талия тоньше — или так казалось из-за комплекции. Руки в карманах брюк. Стояла ровно, чуть развернув корпус в сторону выхода из переулка. Казума Кирю. Маджима почувствовала внутри щелчок, как затвор у пистолета, когда досылаешь патрон. Всё, что было блёклым и вязким, вдруг обрело форму. Маджима замедлилась, позволяя каблукам гулко чеканить по асфальту. Кирю услышала шаги и повернула голову. Лицо у неё было спокойное — то самое выражение, которое Маджима ненавидела и обожала одновременно. Никакой тревоги. Никакой суеты. Просто констатация: в переулке появился человек, и этот человек — Маджима. — Маджима-нэ-сан, — Кирю чуть наклонила голову. Достаточно вежливо, но без той подобострастности, которую Маджима получала от младших якудза автоматически. Капитан семьи Шимано стояла выше в иерархии, но Кирю уже не была той двадцатилетней девчонкой, которую отряжали собирать долги с лавок. Маджима не ответила сразу. Она прошла вперёд, постукивая стальными носками туфель по мокрому асфальту, и остановилась в трёх шагах от Кирю. — Кирю-тян, — её кансайский акцент растянул гласные, как жвачку, придав голосу ту ленивую, почти кошачью интонацию, которая делала приветствие похожим на смесь удивления и угрозы и заставляла большинство людей нервничать. — Что ты делаешь в такой поздний час в тёмном переулке? Ищешь приключений? Кирю повела плечом — едва заметное движение, которое Маджима научилась читать как «я не хочу этого разговора, но буду вежлива». — Жду Нишики. Он пошёл купить сигарет. — А-а, Нишики-кун, — Маджима поставила пакет на сухой клочок земли у мусорки, банки перекатились и звякнули, прислонилась спиной к противоположной стене, сложив руки на груди. — Хороший мальчик. Умный. Работает головой, а не кулаками. Кирю ничего не сказала, но уголок её рта чуть опустился. — Это комплимент, Кирю-тян. Честно. В нашей сфере слишком много тех, кто вообще ничем не думает. Маджима вытащила из кармана пачку сигарет — «Hi‑Lite», доступные для покупки в любом круглосуточном магазине. Выбила одну, щёлкнула зажигалкой «Zippo» с потёртой металлической крышкой. Выдохнула дым вверх, наблюдая, как он тает в тусклом освещении. — Скучно, — сказала она. Кирю посмотрела на неё. Фонарь отбрасывал жёлтый свет, и тени под глазами Кирю стали глубже, резче. Взгляд у неё был прямой и честный, и это всегда выводило Маджиму из себя — потому что у якудза не бывает честных взглядов. Всё в Кирю её бесило. Её непоколебимость. Её вера в то, что если держаться прямо, мир не согнёт тебя в бараний рог. Не бывало людей, которые прожили годы в этой грязи и сохранили в глазах что-то, кроме выжженной земли. А у Кирю была та спокойная тяжесть, которую Маджима видела у старых бойцов — не глупость, не наивность, а нечто другое. То, что Маджима не могла расковырять, как бы ни пыталась. А ещё у Кирю было лицо человека, который не высыпался, но никогда на это не жаловался. — Скука — плохой советчик, — сказала Кирю. Маджима рассмеялась. Коротко, с хрипотцой, и подумала, что этот звук больше походил на кашель. Так смеялись женщины в барах, когда слишком много курили и слишком мало спали. — Ты говоришь как Нишида, — она отлепилась от стены и сделала шаг вперёд. — А знаешь, что я делаю, когда мне скучно? — Предпочитаю не знать, — Кирю не отстранилась, но голос стал чуть ниже. — И вам не стоит искать развлечений на улице. Уже поздно. — Или, — Маджима приблизилась ещё, сокращая расстояние до одного шага, — я могу найти кого-нибудь, кто развлечёт меня. Маджима подалась корпусом вперёд, сгибаясь, будто хотела заглянуть ей в лицо снизу вверх, хоть сама была выше на полголовы. Кирю — кости, мышцы, тяжесть человека, который привык вкладывать вес в каждый удар, и эта разница в комплекции всегда казалась Маджиме забавной. Как будто кто-то взял правильного якудзу, сжал его по вертикали и приделал сиськи. Кирю не отступила. Не опустила взгляд. Стояла с прямой спиной, и только пальцы её правой руки сжались в кулак, прежде чем снова расслабиться. — Я не буду с вами драться, — сказала Кирю. — Я и не предлагала. — Маджима поднесла сигарету ко рту и затянулась, выпуская дым в сторону. — Хотя, знаешь, в тебе есть что-то... — она склонила голову набок, словно только что нашла на полу дорогую монету и теперь решала, наклониться за ней или пнуть подальше, — ...какое-то... напряжение. Как будто ты тоже хочешь, но не позволяешь себе. Она увидела, как дёрнулась жилка на шее Кирю. — Я не понимаю, о чём вы. — Понимаешь, — Маджима щелчком отправила недокуренный бычок в лужу. — Ты всегда всё понимаешь, Кирю-тян. Просто делаешь вид, что нет. Потому что быть хорошей девочкой — это твой способ выживать. — Я якудза, — сказала Кирю ровно. — И я не хорошая девочка. — О, я знаю, — Маджима протянула руку и коснулась пальцами лацкана серого пиджака. Кирю не отстранилась, но всё её тело стало жёстче. — Я слышала, как ты работала коллектором для семьи Доджимы. Говорят, ты была... убедительной. Могла выбить долг даже из камня. Но ты всегда оставляла должников живыми. Почему? — Потому что мертвые не платят. Маджима усмехнулась — той улыбкой, которая не касалась глаза, а просто растягивала губы в полоску. — Умно. Но это не ответ. Ты просто не любишь жестокость. Думаешь, если ты сама не будешь грязной, то грязь к тебе не прилипнет. Так? Вот оно — то, что бесило. Эта чистота. Эта уверенность, что можно смотреть на мир, где женщины в якудза выживают через насилие и страх, и всё равно говорить «я делаю, как считаю правильным». Как будто это работает. Как будто это когда-нибудь работало. — Я не пытаюсь остаться чистой. — Пытаешься. Я вижу. Ты ходишь в своем сером костюме, поправляешь воротник, разговариваешь вежливо. Думаешь, что если ты будешь выглядеть как якудза, вести себя как якудза — то тебя примут. Но ты не такая, Кирю-тян. Ты не врешь, не подсиживаешь, не пьешь с начальством и не заводишь любовниц, чтобы показать, какой ты мужик. — Я и не мужик. — Вот именно — просто баба, которая играет в мужиков, — Маджима провела пальцем по ткани, поскребла ногтем стоячий воротник рубашки рядом с чужим горлом. — Ты женщина, которая делает вид, что это неважно. А я — женщина, которая не делает вид. И поэтому меня ненавидят, а тебя уважают. Но уважают ли? Или просто боятся обидеть, потому что ты Дракон Доджимы и тебя пригрел сам Казама? Кирю шёл этот цвет. Бордовый. Почти как загустевшая кровь из носа. Когда бьют в лицо, кровь всегда сперва яркая. Сначала кажется, что её много, а потом вытираешь — и на платке маленькое пятно. А в голове всё равно звенит. — Маджима-нэ-сан, — голос Кирю прозвучал тише, но в нём появилась та нотка, которая означала, что терпение кончается. — Уберите руку. Маджима убрала руку. Но не сделала шага назад. — Ты думаешь, что если будешь соблюдать правила, мир будет с тобой честным. Это мило. Наивно, но мило. На слове «наивно» лицо Кирю дрогнуло. Едва заметно. Тень пробежала по скулам, уголки губ опустились на миллиметр. Маджима заметила. Она всегда замечала эти мелкие трещины в броне. — Я верю, что если их не соблюдать, станет хуже. — Хуже для кого? — Для всех. Фраза повисла в воздухе. Маджима медленно, очень медленно улыбнулась. — Потому что если не я — то кто? Если мы все начнём решать, что сегодня можно нарушить, а завтра нельзя, то мы перестанем отличаться от тех, кто бьёт проституток и отнимает у стариков пенсию. Маджима моргнула. Единственным глазом. Потом перестала улыбаться. Посмотрела, склонив голову к плечу, как собака, которая услышала знакомый звук. — И ты думаешь, это сработает? — спросила она. — Я не знаю. — Кирю пожала плечами. — Но я хотя бы попробую. Маджима хотела рассмеяться. Хотела сказать что-то язвительное про добрую девочку Кирю, которая всем помогает, даже тем, кто её унижает. Но слова не шли. Вместо них в горле застрял ком, и она поняла, что если сейчас откроет рот, то может случиться что-то совсем неподобающее капитану семьи Шимано. Она отвернулась и пнула стоящую у мусорки пластиковую бутылку. Та улетела в темноту, громко стукнулась о стену и закатилась под припаркованный велосипед. — Ты знаешь, как меня называют? — Маджима уперла руки в бока. Пиджак распахнулся, холодный воздух облизал кожу. — Знаю. — И как? — Шимановской сукой, — голос Кирю был ровным. — Я не участвую в этом. — Потому что ты выше этого? Или потому что ты успела меня узнать поближе и решила, что я не заслуживаю? Кирю молчала несколько секунд. Потом ответила: — Я не люблю сплетни. Маджима фыркнула. Не рассмеялась, а именно фыркнула, как кошка, которая намочила лапу. Пожала плечами, чувствуя, как змеиная кожа скользит по телу. — Сука так сука. Мне нравится. Я своё место знаю. Маджима сказала это легко, даже с каким-то удовольствием, как хвастаются новой одеждой. Слухи — это репутация, репутация — это власть. — К чему вы ведёте? — К тому, — Маджима сделала шаг, и теперь её голос стал тише, почти ласковым, — что ты не такая. Ты не сука, ты — дракон. Но драконы тоже кусаются, Кирю-тян. А ты? Ты когда в последний раз кого-то укусила по-настоящему? Кирю не ответила. Посмотрела мимо Маджимы, на улицу, где редкие прохожие торопливо проходили мимо. — Вы поэтому провоцируете? — Кирю подняла глаза. — Хотите доказать, что я такая же, как вы? — Нет, — Маджима шагнула к ней, почти вплотную. В переулке было тихо. Где-то далеко, на Розовой улице, играла музыка, смеялись люди, сигналили машины. Здесь, в узком проходе между стенами, время тянулось медленно, вязко, как сироп. — Я хочу понять, почему ты другая. И почему это бесит меня больше, чем должно. Она хотела добавить что-то ещё — что-то о том, как выглядит Кирю, когда злится, как меняется выражение её лица, как становится видно ту силу, которую она обычно держит под замком, — но в этот момент из-за угла донёсся звук шагов. Кирю повернула голову, и её лицо стало мягче. Маджима проследила за её взглядом. Из темноты вышел парень в красном костюме — худощавый, с аккуратно уложенными волосами и внимательным взглядом. Нишикияма Акира. В руках у него была пачка сигарет и зажигалка, подмышкой он зажал пакет. — Кирю, я купил... — он заметил Маджиму и замер. — Маджима-сан. Добрый вечер. Парень поклонился — ровно настолько, насколько требовал этикет. Не перегибал. Умный. — Нишики-кун, — Маджима кивнула. — Хорошо выглядишь. Следишь за своей старшей? — Кирю сама прекрасно о себе позаботится, — ответил Нишикияма. В голосе не было вызова, но и подобострастия тоже. Маджима хмыкнула. — Ладно, — она отошла от Кирю, как вода, возвращающаяся в русло, подцепила свой пакет. — Было весело поболтать, Кирю-тян. Она сделала три шага, прежде чем услышала: — Маджима-нэ-сан. Она остановилась, не оборачиваясь. Под каблуком брызнуло водой из лужи. — Может быть, вам стоит перестать искать неприятности, — голос Кирю был ровным, но в нём слышалось что-то, что заставило Маджиму улыбнуться. — Рано или поздно вы найдёте того, кто не отступит. Маджима повернула голову через плечо. Жёлтый свет фонаря упал на неизуродованную сторону лица, и она знала, что тени сделали повязку на глазу ещё темнее, а улыбку — острее. — Я надеюсь на это, Кирю-тян. Я очень надеюсь. Маджима вышла на Театральную аллею, и иллюминация вывесок ударила в глаза. Люди шли по тротуарам, не глядя друг на друга, поглощённые своими делами. В пакете звякнули банки кофе. Она вспомнила, что так и не купила пластыри — или всё-таки купила? Она заглянула в пакет. Нет, только кофе. — Чёрт, — сказала она вслух. Прохожий в длинном пальто покосился на неё и ускорил шаг. Маджима остановилась у входа в салон пачинко, откуда доносился механический шум и редкие победные звонки. Неоновые вывески, отражаясь в лужах на разбитом асфальте, превращали мокрую грязь под ногами в мешанину ядовито-красных и электрически-голубых пятен. Ветер гонял по земле обрывки газет и пустую пачку сигарет «Seven Stars». Маджима закурила, и дым поднимался вверх, смешиваясь с паром от её дыхания. Покрутила зажигалку в пальцах, металл был тёплым от тела. Вокруг неё текла ночная жизнь Камуро-чо — клерки, спешащие в бары, девушки в коротких юбках, смеющиеся слишком громко, продавцы с тележками, выкрикивающие цены на якитори. Никто не смотрел на неё. Она закурила вторую сигарету, прикурив её от первой, и задумалась о том, что её бесило в Кирю больше всего. Не то, что та была чистой. Не то, что у неё был этот дурацкий кодекс чести, который рано или поздно сломает её, потому что в якудза не бывает чистых. Бесило то, что Кирю была не такая, как она, и при этом выживала. Более того — процветала. Её называли Драконом Доджимы. Ей прощали то, за что другого якудза, особенно женщину, раздавили бы. И Кирю не пользовалась ни хитростью, ни лестью, ни телом, как сделала бы любая другая женщина на её месте. Она просто... была собой. И это работало. — Сука, — сказала Маджима в пустоту. Не про Кирю. Про мир, который позволял одним верить, что есть правильные и неправильные поступки, а другим — быть как та собака, которая грызет свою цепь, а потом не знает, куда ей бежать. Маджима постояла ещё минуту, разглядывая свою тень на мокром асфальте — высокую, худую, с одним плечом чуть выше другого. Докурила, затушила окурок о металлический край урны и бросила его внутрь. Скука никуда не делась. Тупое, вязкое чувство, которое жгло изнутри, как алкоголь, плеснувший на рану. Драка с Кирю решила бы проблему — на время. Но Кирю не дралась просто так. У неё были принципы: удар должен быть оправдан, кровь должна литься только по правилам. Кирю нужен был повод. Причина. Справедливость. А у Маджимы не было ни того, ни другого, ни третьего. Только пустота, которую она пыталась заполнить шумом. Где-то за углом заиграл автомат с музыкой, и женский голос объявил о начале нового раунда. Она прошла мимо кинотеатра, где афиша сулила «Кровавую месть в полночь», и свернула в боковой проулок. Свет сюда почти не проникал, только мутная лужа под кондиционером отражала розовую неоновую вывеску любовного отеля «АРОМА+» этажом выше. На углу Паркового проспекта она наткнулась на компанию из трёх парней. Молодые, лет по двадцать-двадцать пять, в мятых пиджаках и с наглыми лицами. Якудза, но низкого ранга. По выправке видно, что только что из низов, ещё не научились читать улицу — типичная шпана из мелкого отделения, отрабатывающая членские взносы запугиванием местных лавочников. Они её заметили. Один из них, с выбритыми висками и масляными глазами, что-то сказал приятелям, и все трое заулыбались. — Эй, сестрёнка, — позвал он, когда она поравнялась с ними. — Ты чего одна так поздно? Не боишься? Маджима остановилась. Повернулась к ним лицом. — Нет, — сказала она скучливо, с протяжным кансайским выговором, который здесь, в Токио, резал слух. Они переглянулись. Второй, с щегольскими усами, оглядел её с ног до головы — повязка, змеиная кожа, стальные носки туфель. — Ты из каких будешь? — спросил он. Голос наглый, но в нём уже прорезалась неуверенность. — Семья Шимано, — Маджима улыбнулась своей лучшей улыбкой, и улыбка вышла правильная — бешеный оскал, который она оттачивала годами, тот, от которого у новичков подкашивались колени, а рядовые якудза крестились и искали другой путь. — Капитан. Троица замерла. Тот, что с выбритыми висками, побледнел так, что его прыщи стали видны даже в тусклом свете уличного фонаря. — Го-Горо Маджима... — выдохнул третий, самый молодой, и голос у него сел на второй гласной. — Она самая, — Маджима сделала шаг вперёд, каблуки отбили по мостовой раз, другой. — И мне сегодня очень скучно. Не хотите составить компанию, мальчики? Она ждала, что они побегут. Так делали все. Стоило ей назвать своё имя, и даже старшие якудза начинали искать пути к отступлению. Но эти трое не побежали. Они стояли, прижавшись спинами к стене, и смотрели на неё, как мыши на кошку. Страх был. Но не было понимания, что делать дальше. Никто не учил их, как разговаривать с капитаном конкурентной семьи, когда ты никто, а она стоит в двух шагах и улыбается. — Что, — Маджима наклонила голову, — испугались? Хорошо. Испуганные якудза — живые якудза. Она могла бы наброситься на них. Разобрать по косточкам за тридцать секунд. Но это было бы слишком быстро. Слишком просто. Она почти предвкушала, как они наберутся смелости и ударят первыми, чтобы дать ей повод отпустить себя с поводка, который всегда был натянут, но никогда не рвался. Они смотрели на неё с ужасом, и в этом взгляде не было ничего, кроме желания, чтобы она исчезла. Она развернулась и пошла дальше, оставив их в переулке. Позади раздался облегчённый выдох, потом шёпот, потом шаги, переходящие в трусцу — они уходили в другую сторону, быстро, стараясь не шуметь. В горле стоял горчащий привкус неудовлетворённости. Маджима выбросила пакет с кофе в ближайшую урну. Она не хотела кофе. Она хотела драться. Хотела чувствовать, как кости трещат под её ударами, как кровь брызжет на её лицо, как адреналин выжигает из головы всё лишнее. Но она была капитаном семьи Шимано. У неё были стандарты. И это было хуже всего. Мысль о Кирю пришла сама собой, насильно и остро, как заноза под ноготь. В квартире она сняла туфли у двери, прошла босиком по татами, не включая свет, села на край кровати. Вывеска отеля напротив высветила её руки. Костяшки были целы. Ни ссадин, ни ран. «В следующий раз, — подумала она, — я не буду сдерживаться». Она легла, не раздеваясь, уставившись в потолок. Пиджак скрипнул кожей. В ушах всё ещё звучал голос Кирю: «Рано или поздно вы найдёте того, кто не отступит». — Надеюсь, — прошептала Маджима в темноту. — Очень надеюсь, что это будешь ты, Кирю-тян. Она закрыла глаз. Сон не приходил. Два дня спустя она снова увидела Кирю. На этот раз на улице Шитифуку, сбоку от входа в «M Store», где Кирю стояла в очереди к автомату с напитками. Она была в своём неизменном костюме — светло-серый пиджак, бордовая рубашка с задранным воротником. Волосы гладко зачесаны назад, на лбу блестела испарина. Рядом с ней топтался Нишикияма, который говорил, жестикулируя, а Кирю слушала, кивая, и в руках у неё была коробка — Маджима не разобрала, какая. Она подошла сбоку, не скрывая шагов. — Кирю-тян, — позвала она, когда расстояние сократилось до десяти шагов, и с удовольствием увидела, как напряглись плечи. Кирю обернулась с купюрой в руке, которую не успела опустить в приёмник. На её лице промелькнуло что-то — усталость? Нет, скорее смирение. Как будто она знала, что Маджима появится, и просто ждала этого. — Маджима-нэ-сан. — Что покупаешь? — Маджима заглянула в коробку. Эластичные бинты. — А, ушиблась? — Нишики подвернул ногу, — ответила Кирю. — Сказал, что сам купит, но... — Но она меня не слушает, — закончил Нишикияма. Он хромал на правую ногу, опираясь на плечо Кирю, и неловко склонил голову. — Здравствуйте, Маджима-сан. Маджима усмехнулась. — Заботливая. — Мы семья, — сказала Кирю просто. Семья. Маджима посмотрела на неё, на Нишикияму, который держался за её плечо, на пластиковую коробку с бинтами в её руках, и впервые за долгое время ей не захотелось драться. Ей захотелось того, чего она не могла назвать. — Ладно, — сказала она. — Поправляйся, Нишики-кун. А ты, Кирю-тян... Она хотела сказать что-то острое. Вместо этого вышло: — Береги себя. Кирю посмотрела на неё с удивлением, и это удивление было таким честным, что Маджима развернулась и ушла, не дожидаясь ответа. Толпа несла её по Театральной площади и в голове крутилось: родись она не в какой-то дыре, а в нормальной семье, останься у неё брат — кьёдай — или сестра брата, или кто-то, кто смотрел бы на неё так, как Кирю смотрела на Нишикияму, может, ей не пришлось бы становиться бешеной сукой. Но она родилась там, где родилась. Сделала то, что сделала. И теперь у неё внутри был надлом, и с каждым годом основа трещала всё громче, и она не знала, как с этим справиться, или просто не хотела знать. Единственное, что оставалось — идти вперёд, драться, рычать, пугать новичков, каждый день доказывать, что она чего-то стоит и ждать, пока кто-нибудь не отступит. И если Маджима думала об этом слишком долго, это всегда плохо заканчивалось. В кармане завибрировал телефон. Она достала его. Сообщение от Нишиды: «Капитан, патриарх Шимано-сан хочет видеть вас в офисе. Есть разговор о новом объекте в Камуро-чо». Маджима убрала телефон. Посмотрела на небо — серое, низкое, готовое снова разразиться дождём. — Вот и работа, — сказала она себе. Она свернула в переулок, ведущий к офису семьи Шимано. Её стальные носки гулко стучали по асфальту, и в этом стуке было обещание: рано или поздно скука кончится. Рано или поздно начнётся настоящее веселье. А пока — работа, собрания, улыбка в лицо и нож внутри улыбки. Всё как всегда. Всё как у якудза.