Целая вселенная

      Асагири Ген был лжецом, но самого себя все же старался не обманывать. Он признавал — этот школьник, слишком дерзкий, но определенно гениальный, произвел на него впечатление даже через экран телевизора. Впервые Ген увидел его не там, а в бесконечном лабиринте коридоров студии, где проходили съемки телепередачи, в которой он тогда принимал участие. Соседний павильон был отдан утреннему шоу, куда в тот день пригласили Ишигами Бьякую, космонавта, недавно вернувшегося с МКС, и завоевавшего народную любовь во всей Японии. Ген, разумеется, и раньше слышал о нем, но не сказать, что интересовался, его сферой всегда была вселенная, находящаяся в головах людей, а не та, что за пределами земной атмосферы. Поэтому, случайно столкнувшись с Бьякуей в коридоре телестудии, он не воспылал желанием сделать с ним селфи или попросить автограф. К тому же он опаздывал, застрял в пробке. Он еще сидел в машине, когда ассистентка начала названивать ему и умолять поторопиться. Однако он все равно замер на месте, проводив Ишигами Бьякую взглядом.       Тот был не один. Его сопровождал парень со странной прической, светлые волосы на концах были зелеными, что невольно наталкивало на мысль, будто юноше не все равно на его внешний вид. Только вот его одежда, слишком простая для телевидения, говорила об обратном. Ген толком не успел разобраться, что именно зацепило его внимание, но он остановился и смотрел вслед до тех пор, пока парень не обернулся. На мгновение их взгляды пересеклись, и Ген понял, что забыть этот день уже не сможет.       Выпуск утреннего шоу он посмотрел через неделю, когда тот вышел. Обычно Ген не тратил время на просмотр телевизора, не любил это дело, слишком презирал индустрию от того, что видел ее изнанку. Но эту передачу он ждал почти с нетерпением, надеясь найти ответ на вопрос, кем был тот человек, сопровождавший космонавта. И нашел.       Ишигами Сенку, приемный сын Бьякуи и по совместительству его вдохновение, лишь благодаря которому он вырвался за пределы Земли. Именно о нем Бьякуя в основном и рассказывал. Ведущая, действуя по сценарию, задавала разные вопросы, сначала дежурные, вроде того, как прошел полет, как выглядит планета со стороны и все в таком духе. Позже пошли вопросы, более интересные аудитории, касающиеся совместного проживания с американской поп-звездой Лиллиан Вайнберг в ограниченном пространстве. Бьякуя отвечал: «Да, конечно, Лиллиан замечательная девушка, но вот Сенку…», — имя сына звучало из его уст намного чаще, чем имена коллег-космонавтов или других людей, причастных к миссии, чаще, чем научные термины и впечатления о том, что для миллионов людей так и останется наивной детской мечтой. Бьякуя был в восторге от Сенку, и Гену хватило около десятка минут, чтобы разделить этот восторг.       Сенку, со слов отца, всегда был ребенком, помешанным на науке, но впечатлило Гена не это. Мало ли сколько в мире детей, любящих космос или динозавров. Сенку не был одним из них, он оказался самым настоящим гением. Так, по крайней мере, Гену казалось. Но даже не это его поразило, не то, что Сенку, будучи учеником старшей школы, уже изучил столько всего, сколько многие не узнали бы, проживи они хоть сто жизней. Сенку был совсем не таким, как остальные — это зацепило Гена.       На протяжении всего интервью, Сенку почти ничего не сказал. Выяснилось, что поучаствовать в съемках он согласился только потому, что просьбы отца сделать это его уже достали, и он решил, что один раз согласиться — это меньшее зло, чем тратить время на бесконечные споры. Но ему все это определенно не нравилось, и он ждал, когда наконец сможет вернуться к своим исследованиям и экспериментам. Ведущей он дерзил и называл ее вопросы глупыми, совсем не переживая о том, что вся страна это увидит. Любой другой школьник на его месте либо трясся бы от волнения, либо пытался бы произвести впечатление на публику. Это же такой шанс — оказаться на телевидении, но Сенку это не интересовало. Его не интересовало ничего, кроме науки, он уверенно шел по выбранному пути и понимал, что достигнет высот. Глядя на него, Ген видел, что этот парень однажды точно станет одним из величайших ученых современности. И это его восхищало, несмотря на то, что к науке как таковой он был равнодушен.       Утреннее шоу Ген выключил, когда в студию пригласили следующего гостя, какую-то домохозяйку, издавшую книгу о том, как правильно наводить порядок в квартире. Еще долгое время он неподвижно сидел, всматриваясь в свое отражение на поверхности плазменного экрана, но продолжал видеть Сенку. Его глаза, почему-то несколько неестественно отливающиеся алым цветом. Возможно, свет плохо выставили, либо же у Сенку действительно были такие удивительные глаза, Ген мог бы в это поверить, потому что сам Сенку был удивительным. Не таким, как остальные люди.       Остальных людей, большинство из них, включая себя самого, Ген не любил. Наверное, с этого все началось.

***

      Асагири Ген был молод и весьма успешен, слишком успешен для своего возраста. Всего девятнадцать лет, а у него уже были деньги, своя квартира, машина и популярность, выходящая за пределы Японии. Пару месяцев назад он побывал в США, снялся там в качестве приглашенного гостя в парочке передач. Еще он книгу издал, якобы по психологии, но она была больше про дешевые фокусы и банальные манипуляции. Она никогда ему не нравилась, но его пиар-менеджер заверил, что наличие книги — это отличный ход. Так и было, впрочем, но это все: книги, телешоу, фокусы и деньги, не являлось тем, чего Ген на самом деле хотел.       Чего конкретно он хочет, он не знал. Однако с детства его завлекал человеческий разум. Он закрывал глаза, и видел звезды, их было даже больше, чем в бескрайнем космосе, и все они парили в таком же безграничном пространстве, спрятанном внутри его собственной головы. Ген рано пришел к мысли о том, что в голове каждого человека есть своя неповторимая вселенная. Ему было интересно туда заглянуть. Но чем больше он туда смотрел, тем больше убеждался, что между прекрасными звездами, лежит непроглядная тьма, и яркому свету понадобятся годы, чтобы преодолеть ее. Разочаровываться в людях Ген также начал рано.       Свое детство и часть подростковых лет он провел в пригороде Токио. Ему не посчастливилось родиться в семье, которую назвали бы дисфункциональной. Отец много пил и увлекался азартными играми, нелегальными в Японии. Мать пропадала на двух работах, но лучше бы пропадала на трех, потому что рядом с ней Ген совсем не ощущал себя ни желанным ребенком, ни, тем более, любимым. Он списывал это на свой врожденный дефект — половина его волос была белой. Он всегда выделялся, был каким-то не таким, ущербным, так о нем когда-то отозвался пьяный отец.       Впервые заработав деньги, делая домашние задания за своих одноклассников, Ген потратил их на краску для волос. Но не сказать, что это сильно помогло.       Ген рано научился врать, но не просто придумывать байки о том, что у него болит горло, и он не может пойти в школу, а заставлять людей делать то, что нужно ему. Наверное, это был талант, такой же врожденный, как отсутствие пигмента в части его волос. Иначе как объяснить то, что будучи совсем еще ребенком, он мог утаить часть семейного бюджета от отца или убедить продавца мороженого угостить его бесплатно? Ген чувствовал людей, это был его дар.       И проклятие тоже. Хотел бы он быть глупым, не понимать, что родителям он не нужен, что мир не справедлив, а счастье очень условно, но он понимал. Он видел, что взрослые, в отличии от детей, постоянно притворяются, прячутся за масками, выдавая себя за тех, кем они не являются. Ген тоже стал взрослым, когда начал притворяться, изображая из себя человека, настолько в себе уверенного, что задеть его невозможно. Тогда он едва переступил порог начальной школы.       Детство Асагири Гена пахло затхлым воздухом крошечной квартиры и дешевым пивом, банки от которого отец оставлял повсюду, мамиными сигаретами и аммиаком, содержащемся в краске для волос. Оно звучало, как беззаботные голоса детей в школьных кабинетах, живших совсем другую жизнь, и как противный скрип родительской кровати по ночам в спальне, которую он делил с ними, как капли воды, капающие из вечно протекающего крана на ржавую поверхность умывальника. Оно выглядело, как свеча на маленьком торте в его день рождения, всегда одна, сколько бы лет ему ни исполнялось. Как-то раз мама зажгла ее второго апреля, хотя он родился первого.       Асагири Ген понимал человеческие чувства, но не знал, что такое любовь. Его не любили, возможно, не из-за волос, возможно, потому что на каком-то подсознательном уровне знали, что он обманывает, улыбается фальшиво, и тоже никого не любит. Он никому не доверял, и ему не доверяли тоже, но он мог заставить людей ему поверить. Никто не рождается лжецом по определению, но он настолько свыкся с мыслью о том, что он таков, что поверил будто был создан таким.       Может Гену и хотелось любви, но он ее не искал. Куда большее презрение, чем ее отсутствие, у него вызывала бедность. Он ненавидел свой дом, поношенную одежду из комиссионных магазинов и слезы матери, вызванные тем, что конец месяца подкрался незаметно, а за счета платить нечем.       Он находил утешения в книгах и передачах, которые он смотрел, сидя перед старым телевизором, прожившим в двое больше, чем он сам. Гену нравилось мечтать о другой жизни. Он верил, что где-то там, она есть. Он жаждал этой жизни.       Ему было тринадцать, когда у него появился шанс ее заполучить. Началось все с рекламы между новостями и прогнозом погоды. Крупный телеканал искал участников для шоу юных талантов. Накануне Ген обзавелся книгой про карточные фокусы, купил ее на распродаже. Он освоил каждый из них, ему нравилось создавать иллюзии, в этом он преуспел. Ген не долго думал перед тем, как позвонить по номеру, высветившемуся на экране, и предложил свою кандидатуру.       Через месяц с небольшим он уже ехал на поезде в Токио. Совсем один, просить родителей помочь ему не хотелось. Центр города встретил Гена яркими огнями и оглушительным шумом, от которого кружилась голова. И проблемами с заселением в отель. Ему не хотели сдавать номер, потому что он несовершеннолетний, но он убедил девушку на ресепшене в том, что он восходящая телезвезда, и для него в порядке вещей путешествовать самому, ведь все его родственники очень занятые люди, решающие судьбы мира. Слушая его, девушка как-то позабыла, что работает в отеле, где из постояльцев только шлюхи и несчастные офисные работяги, изменяющие своим женам.       На самом деле, Гену было страшно. Он боялся каждую чертову секунду, но он не позволил никому это увидеть. Никто не знал, настолько сильно он в себе сомневается. Когда настал решающий момент, и его пригласили на сьемки, он улыбался ослепительному свету софитов так, будто делал это всю жизнь.       То телешоу стало его минутой славы. Ген не просто показал карточные фокусы. В них ничего особенного не было, такие наверняка мог продемонстрировать любой фокусник, выступающий на городских ярмарках. Но Ген сделал это по-особенному, он заставил зрителей полюбить его. Они громко аплодировали ему. Возможно, они даже делали это не потому, что на экране, не видимом для камер, высветилось указание так сделать. Он чувствовал, что это именно он понравился этим людям, а не те пару сотен йен, что им заплатят за работу в массовке.       Ген победил. Он уехал домой не только с пачкой хрустящих купюр в кармане, состоящей из выигрыша и гонорара за съемки, но и с контактом продюсера. Тот заинтересовался им, перехватил в коридоре и отвел за угол, твердя о том, что Гена может ждать большое будущее на телевидении. Он предложил ему помощь и место в еще одном шоу. Но Ген сильно не обольщался. Этот человек, по возрасту годящийся ему на роль отца, если не деда, сперва просто опустил тяжелую ладонь на его плечо, а потом скользнул пальцем под воротник рубашки и долго гладил обнаженную кожу. Ген завел руку за спину и до боли впился ногтями в ладонь, но продолжил улыбаться, как ни в чем не бывало.       Вернувшись домой, Ген не сказал родителям ни о выигрыше, ни о самих съемках, все равно к тому моменту их старый телевизор уже давно сломался и просто стоял мертвым грузом в углу на кухне. Деньги подарили ему краткий миг свободы, и Гену понравилось это чувство. Он быстро понял, что хочет еще. Всего через две недели он опять ехал в Токио.       Ген никогда не мечтал стать звездой телевидения, но мечта вдруг начала сбываться. За одним шоу последовало другое, потом был контракт на участие в регулярной дневной передаче, посвященной разоблачениям цирковых фокусов. Он отменно научился играть на публику, чувствуя, что нашел пусть и не свое призвание, но свое место. Прошлая жизнь стремительно начала меркнуть, и время уносило его в светлое будущее, которое было где угодно, но только не в бедном пригороде.       Но у всего есть цена. Успех не приходит просто так, таланта недостаточно. Только не в этом мире, не в мире взрослых людей, которые, как оказалось, грешны далеко не только тем, что вечно претворяются. Большинство людей были жадными до трех основополагающих вещей: денег, власти и секса, остальное их будто бы совсем не волновало. Им не было дела до того, что внутри каждого человека есть своя уникальная вселенная, до красоты этого мира, цветов, что так прекрасны, распускаясь, но так быстро вянут, до розовых закатов и звезд, не видимых в городах даже в самую ясную ночь. Ген мог бы этому воспротивиться, но он всегда умел принимать правила игры. По крайней мере до тех пор, пока не найдет способ их обойти. Однако, каким бы талантливым обманщиком он ни был, он его не нашел. Зато играть в эту игру он научился быстро. Выстроил у себя в голове метафорическую схему с тремя основными пороками людей, и быстро понял, как менять одно на другое, приумножая третье.       Гену было шестнадцать лет, когда он оставил родной дом навсегда, перебравшись в съемную квартиру, расположенную недалеко от студии, где чаще всего проходили съемки. В качестве благодарности он закрыл долги отца и посоветовал матери бросить его. Хотя он никогда благодарен родителям не был.       Бытует мнение, что жизнь — это подарок. Ген усомнился в нем тогда же, когда к нему начал приходить успех. До этого он, впрочем, все равно не считал свою жизнь подарком, воспринимая ее просто, как данность. С обретением независимости и свободы вселенная в его голове вдруг схлопнулась, была поглощена черной дырой, расположенной в самом ее центре. И возник один единственный вопрос: зачем?       Зачем все это? В чем смысл? Вопрос, веками остающийся без ответа, сколько бы над ним не бились философы, священники и творцы. Да и вряд ли ответ когда-нибудь обнаружат. За последний век человечество достигло огромного прогресса, научилось расщеплять атомы и заглядывать в глубины космоса, но даже наука не могла ответить на этот вопрос. Справедливости ради она и не искала ответ, наука лишь отвечала на вопросы о том, как что-то работает и почему именно так, а не иначе, но никогда не зачем.       Возможно, Гену было бы легче, если бы он понял это раньше, но он об этом задумался только тогда, когда увидел на экране человека, которому искренне хотелось изучить все на свете просто потому, что оно существует, а не потому, что у всего должен быть какой-то сакральный смысл, у жизни в том числе. Жаль, что этому предшествовали три года, проведенные в абсолютной пустоте. Закрывая глаза, Ген больше не видел звезды.       За эти три года Ген обзавелся тем, чего ему когда-то вроде бы хотелось. Но, как оказалось, деньги не были тем, в чем он нуждался. Конечно, Ген был рад, что ему больше не приходится дышать сигаретным дымом и затыкать уши, лишь бы уснуть и не слышать, чем родители занимаются по ночам, но эта радость не приносила ему удовлетворения.       И вот тогда он понял, что просто хочет любви, настоящей, а не любви к его яркому образу, столь грамотно созданному комбинацией его таланта, харизмы и стараний продюсеров. Осознал это, когда в восемнадцать лет ему вручили ключи от его собственной квартиры, на которую он заработал сам. Шикарной квартиры с панорамными окнами. Токио, искрящийся огнями, раньше пугавшими его, раскинулся у его ног, но тот мир, в котором Ген теперь жил, тоже оказался почти пустым. В нем не было ничего, кроме грязи и фальши.       О, этого в нем хватало сполна, особенно грязи. Ген был ребенком, когда реальность взрослых людей с деньгами предстала перед ним во всей красе. Первое время ему удавалось убеждать себя в том, что все хорошо, но бывало такое, что убеждения покрывались трещинами, и горькая правда просачивалась наружу.       Тот мир, где Ген оказался: телевидение, индустрия развлечений, бизнес, кажется, прогнил насквозь. Ген скоро начал ненавидеть все, что с ним связано, особенно то, что начиналось после того, когда камера переставала записывать и гасли софиты. Он посещал бесконечные вечеринки и встречи, потому что профессия обязывала, ему нужны были новые связи, контракты и предложения о рекламе. На всех этих мероприятиях он никогда не притрагивался ни к алкоголю, льющемуся рекой, ни к белому порошку, рассыпанному по лакированному столу из красного дерева. Страх потерять контроль спасал его, но Ген видел, как себя перестают контролировать другие, и тихо ненавидел это.       Контроль стал его постоянным спутником. Ген опасался, что, если он перестанет контролировать себя, то все увидят, кто он на самом деле. Только вот не было никакого настоящего Асагири Гена, от него настоящего остались только белые волосы, которые он все также продолжал закрашивать. И любовь к коле, наверное, этот напиток он просто боготворил. И ничего больше. Одна сплошная фальшь.       Хотя в его жизни были люди. Много людей, и общаться ему нравилось. Несмотря ни на что, детское желание понять, что же спрятано в голове у каждого, не покинуло Гена. Однако у него так и не появилось ни настоящих друзей, ни партнера, которого он мог бы полюбить. Были девушки, были парни, потому что он начал пробовать и с ними, однажды решив, что первая ночь, проведенная в постели с человеком, открывшего ему дверь в новую жизнь, могла сломать его. Были признания, звучавшие в темноте, но исчезающие с восходом солнца. Все люди, что его окружали, были одноразовыми, как пластиковая посуда на съемках или его костюмы, блестящие на камере, но рвущиеся по швам, стоит только неосторожно потянуть за нитку.       И этот вопрос зачем.       Добившись высот, Ген невольно начал задумываться о том, что будет делать дальше. Будущее обещало наступить так же быстро, как ушло прошлое. Он знал, что на телевидении у людей срок годности еще меньше, чем у тех тортов, что мама покупала ему на день рождения в круглосуточном супермаркете у дома.       Не считая белых волос, Гену с внешностью повезло. Он был красив, и знал об этом. Люди хотели его. Но так будет не всегда. Зрители устанут от него еще до того, как серебристые пряди появятся и на левой половине его волос, а гладкую кожу тронут первые морщины. Он не первый, он не последний. То, что сияет ярко, сгорает особенно быстро.       Гену и двадцати не исполнилось, но он часто ловил себя на мысли, что рассуждает так, будто четвертый десяток лет уже не за горами. В начале его карьеры, если это можно так назвать, ему часто говорили, что он кажется старше своих лет. Вопреки неисчислимому количеству случаев, когда подобными словами просто пользовались, чтобы получить запретное, в случае Гена в этом, наверное, даже имелась доля правды. Ему не было и двадцати, но казалось, что он провел на земле намного более долгий срок.       В теории ничто не мешало накопить денег и уже сейчас позаботиться о будущем. Хотя оно и без этого не обещало стать откровенно плохим. Даже если (когда) его вышвырнут с телевидения, он мог бы писать книги, но издание первой отбило у него желание заниматься этим, да и… зачем?       Иногда Ген подозревал, что у него депрессия или экзистенциальный кризис, или что-то вроде того. Особенно в выходные дни, когда он вместо того, чтобы чем-то заняться, мог просто лежать в кровати и смотреть в потолок. Думал о своей жизни, детстве, деньгах, телевидении и прикосновениях людей, на которые он не был согласен, пусть и принимал решение, как ему казалось, добровольно, о фанатах, которые сегодня обожают его и скупают его книгу, а завтра не вспомнят его имени, о том, что он по-прежнему не знает, что такое любовь, и есть ли она вообще существует. Думал он и о подарке родителей, своей жизни. Даже получив все, чего ему хотелось, Ген не нашел в себе благодарности. Будь у него выбор, он выбрал бы не рождаться или родиться, но в другом мире, где меньше лжи и больше искренности.       Не сказать, что эти мысли тревожили его. В конце концов, он не намеривался расстаться с той единственной жизнью, которая у него была, осознанно. Да, иногда, сидя за рулем своей машины, новенького Мерседеса прямо с салона, он понимал, что решение переместить ногу с педали газа на педаль тормоза не дается ему интуитивно, но в итоге он все же тормозил.       Сравнивая себя с коллегами по цеху, Ген понимал, что деньги не лишили его рассудка, и он точно не потеряет все, чего добился так же легко, как и получил это, не закончит свою жизнь в каком-нибудь вонючем притоне, готовый отдать все, за шприц с героином. Ген был не только талантливым лжецом с милым лицом и безмерным обаянием, он еще был умен.       В целом, все было в порядке. Когда требовалось, Ген находил в себе силы и продолжал блистать перед камерами, собирая авации. И ему это нравилось. Конечно, нравилось. Он не любил людей, саму индустрию, но, как только оператор включал камеру, он ощущал, что находится именно там, где должен быть.       Но квартира встречала тишиной и пустотой. Зато там всегда стояли свежие цветы. Ген любил цветы. Они казались ему чем-то хрупким, но хотя бы настоящим.       Бывали редкие мгновения, когда он позволял себе сбросить маску и отпустить контроль. В темноте собственной спальни, укрывшись одеялом с головой, Асагири Ген иногда разрешал себе плакать. Слезы просто лились из глаз, и он им не противился, не корил себя за это, но и значения слезам не придавал, предпочитая лишь считать жалость к себе одной из немногих вредных привычек, наравне с зависимостью от колы.       Так летели дни, зима сменялась весной, цвела сакура, летний зной накрывал Токио, подобно плотной пленке, сезон доджей приносил облегчение, осень делала листья на деревьях кроваво-красными, и снова наступала зима. Ген жил, не понимая, зачем живет, не зная, чего ждать от будущего и не зная, каково это — просто любить и быть любыми, но жил. И время продолжало идти, унося каждую секунду туда, откуда нет пути назад. Где-то Ген слышал, что наука допускает лишь путешествия в будущее, попытку попасть в прошлое природа никогда не простит.       За неделю до своего девятнадцатого дня рождения жизнь Гена не перевернулась, но немного сдвинулась с мертвой точки. Его агент, к тому моменту он уже давно был у него, и ему не приходилось искать работу самостоятельно, предложил Гену пойти на одну передачу в качестве психолога. Ген отказался. Он лжец, но не откровенный шарлатан. Совесть спокойно позволяла ему выдавать себя за человека, которым он не является, но, оказалось, его совесть все же не была мертва, просто уснула на время. Ген, несмотря на свою врожденную эмпатию и все таланты, психологом не был. И не то чтобы собирался им стать. Его агент и раньше поднимал вопрос того, что позиционировать Гена нужно именно как знатока психологии, а не просто фокусника, но они сошлись на том, что ему достаточно называться менталистом.       Выслушав гневную тираду на тему упущенной возможности, Ген положил трубку, но задумался. Вспомнилось детское желание узнать, как работает сознание человека, и яркой вспышкой его озарила мысль о том, что это может иметь смысл — стать реальным психологом. Не шутом, работающим на потеху публике, не источником быстрого дофамина, а человеком, который реально способен помочь.       То телевидение, к которому Ген привык, было глянцевой вылизанной картинкой, призванной радовать зрителей по ту сторону экрана, вынуждая их смотреть рекламу в ожидании новой порции развлечений. Однако через пару павильонов от места съемок всех этих шоу, телевизионщики ежедневно трудились над выпусками новостей. Ведущие без всякой улыбки на лице рассказывали про катастрофы, военные конфликты, трагедии и болезни, голод, бедность, насилие, несправедливость. В эфире все это превращалось в шум, но, в отличии от развлекательных шоу, это было правдой. За каждой сводкой новостей стояли живые люди и их боль. И они заслуживали получить помощь.       Наверное, Ген мог бы.       Поступить в университет, выучиться и закончить одну карьеру, чтобы начать новую. Очень условный план, если задуматься, но одно Ген уже тогда знал точно: если он когда-нибудь станет психологом, он никогда не потратит свои знания и опыт на потеху публике. Он постарается изменить этот мир к лучшему так, как он окажется способен. Он сделает что-то по-настоящему хорошее и важное. В этом правда имелся смысл.       Но даже не потребность найти смысл жизни, и не мимолетная мысль, возникшая после разговора с агентом, постепенно изменили жизнь Асагири Гена навсегда, а случайная встреча с Ишигами Сенку в коридоре студии и выпуск утреннего шоу, посвященный его отцу, посмотренный намеренно. В последствии Ген пересмотрел его еще очень много раз.

***

      Чем больше Асагири Ген пересматривал видео, теперь выложенное на Ютуб, тем больше он думал о Сенку. В действительности он его не знал и едва ли мог сделать о нем какие-то выводы, исходя из пары фраз, брошенных больше из желания, чтобы от него отстали, нежели из намерения высказаться, но Ген выводы сделал. Сенку виделся ему гением, но своей гениальности тот был обязан не врожденным способностям, а упорству и труду. Сенку просто любил окружающий его мир, и хотел узнать о нем все. Сперва то, что уже известно, а после и то, что еще никто до него не обнаружил. Он любил науку, и видел в ней ключ к пониманию реальности. Возможно, он был прав. Все же именно наука открыла человечеству глаза, а не библейские истории или древние мифы. Но вот смысл Сенку не искал. Он в нем не нуждался, чтобы жить. У Сенку глаза ярко сияли нескрываемым любопытством, таким, которое обычные люди растрачивают годам к пяти, и шел у него на поводу, не боясь никаких преград. Он был другим, не похожим на всех, кого Ген когда-либо знал, и восторг Гена от этого возрос многократно.       Когда он думал о Сенку, в груди почему-то теплело, и сердце начинало биться чаще. Чувство настолько приятное, что напоминало эйфорию. Ген думал о нем в моменты, когда ему вновь становилось слишком одиноко или пусто на душе. Он закрывал глаза и все еще не видел звезды, но воображение рисовало выразительный взгляд и непослушные пряди, спадающие на лицо. Ген находил в этом метафорическую соломинку, за которую можно ухватиться, когда опять начинает казаться, что падаешь.       Но чем-то хоть сколько-нибудь навязчивым это не стало. Тогда еще нет. Ген четко понимал, что Сенку — это просто образ, который ему понравился. Вероятно, он даже больше никогда его не увидит, они никогда не заговорят друг с другом, вообще ничего не будет. Впрочем, Гену недолго удавалось удерживать себя от поиска информации о Сенку в интернете. Он сдался примерно через неделю.       Ничего он толком не нашел, кроме статей про Ишигами Бьякую, где просто упоминалось как факт, что у него есть приемный сын. Хотелось бы Гену знать, что именно случилось с родителями Сенку и не стало ли это его причиной с головой уйти в науку, но он подозревал, что никогда не узнает. Подозревал он и то, что за увлечением Сенку несмотря на то, что у него нет родителей, никакая драма не стояла. По крайней мере он не был похож на человека, бежавшего от боли. Кажется, Сенку действовал исключительно из любви, той самой, которой Ген не знал, но которой жаждал. Да, любовь к науке, но кто сказал, что любовь это лишь то, что возможно между людьми?       Никаких аккаунтов Сенку в социальных сетях Ген не обнаружил. Может они и существовали, но под другим именем. Хотя вряд ли человек, стремящийся познать все во вселенной и не желающий отдать даже час своего времени на съемки в телешоу вместе с отцом, будет вести Инстаграм.       Ген был готов бросить попытки найти что-то еще, но ему попалась ссылка на видео. Оно было на английском и никакого отношения к Ишигами, ни старшему, ни младшему, не имело. Это был репортаж про недавно завершившийся проект NASA. Ген терпеливо высидел все двадцать пять минут, ради, как оказалось, короткого интервью одного из ученых, работавших над проектом. Некий Ксено Хьюстон Уингфилд отвечал на вопрос о международном обмене опытом и знаниями. Он холодно ответил, что предпочитает работать самостоятельно, но упомянул юного Ишигами Сенку из Японии, которому он иногда помогает с его исследованиями по переписке.       Этот Ксено сказал, что Сенку может стать великим ученым, но Гену он не понравился. Невольно захотелось приписать ученому из NASA нарциссическое расстройство личности и манию величия, исходя из его идеально-ровной спины и неприятно-пронзительного взгляда черных глаз. Такие люди, как правило, хотят, чтобы все было исключительно так, как им угодно и превозносят себя над другими. Либо же Гену просто показалось. Вероятно, Ксено из NASA тоже мог кого-то любить. К тому же Сенку он явно уважал.       Информация о том, что у Сенку есть американский наставник Гена не удивила и не дала ему ничего. Он перестал искать что-либо еще, постепенно понимая, что не нуждается в этом. Главное от Сенку он уже получил — вдохновение.       Ему захотелось стать таким же. Да, это бы у Гена ни за что не получилось, но никто не запрещал попробовать. Ген не собирался увлечься наукой, подражая Сенку. Ничего не поделаешь, но он никогда не питал особого интереса к делению клеток, уравнениям реакций или устройству галактик. Ген весьма условно понимал, откуда в розетках берется электричество, и почему колеса его машины вращаются. Но недостаток знаний его не угнетал, он знал, что умен в другом и по-своему, не так, как Сенку, но без людей, способных понимать других, человечеству пришлось бы так же тяжело, как и без ученых.       Идея поступить в университет, чтобы изучать психологию, основательно закрепилась в его голове. Ген все еще не горел этим, но это отзывалось в его душе числом эмоций, превышающим ноль. Идея немного заполнила пустоту, разъедавшую его душу непонимание того, зачем он снимается в дурацких шоу, и что будет делать, когда перестанет.       Правда, эту идею он оставил до лучших времен. Во-первых, Ген понятия не имел, как поступить в университет. Во-вторых, он и школу-то кое-как закончил. Убедил родителей сделать ему все необходимые документы и перевелся в школу в Токио, где иногда появлялся в перерывах между съемками. Можно сказать, чудом выпустился.       Близилось лето, двухмесячная командировка в Америку и заслуженный отпуск на одном из лучших курортов Окинавы, куда Ген решил поехать в гордом одиночестве, печально осознавая, что никто из его знакомых не составит ему хорошую компанию. Было совсем не до университета. Однако Ген, поборов присущую ему лень, особенно усилившуюся за последние годы безбедной жизни, скачал на планшет книги по психологии, начиная от фундаментальных трудов Фрейда и Юнга, и заканчивая современными исследованиями. И даже предпочел чтение просмотру сериалов в свободное время, узнав из литературы много нового. Какие-то вещи он понимал и до этого чисто интуитивно, другие же заставили его задуматься. Что самое главное, он развеял сомнения на тему того, действительно ли ему это нужно, и правда собирался начать готовиться к поступлению в университет.       Но этого так и не случилось.       Лето пролетело быстро. Осенью Ген узнал о том, что Сенку в свои шестнадцать поступил в Токийский Технологический Институт. Статья называлась «Гениальный сын Ишигами Бьякуи стал студентом». Сперва Гену эта формулировка не понравилась, но позже он понял, что не будь у Сенку такого замечательного отца, вряд ли бы он стал тем, кто он есть. Хотя, наверное, стал бы, но не так быстро.       В том, что Бьякуя замечательный, Ген убедился на своем опыте. Через полгода после сентября, Асагири Гену досталась роль менталиста на шоу про детектор лжи. Ген скептически относился к полиграфу, потому что знал, как его обмануть, но всяко лучше, чем работа в передаче про свидания. Шоу выходило по пятницам в прайм-тайм, рейтинги у него были хорошие, и зарплата Гена тоже.       Среди гостей в основном были всякие знаменитости, а целью — разузнать их грязные секреты. После пяти или шести отснятых эпизодов Ген не ожидал увидеть среди гостей никого лучше певицы, чья популярность ушла десять лет назад. Однако, придя в студию первого апреля, в свой двадцатый день рождения, Ген получил неожиданный подарок — их сегодняшним гостем стал космонавт Ишигами Бьякуя.       Признаться честно, Ген нервничал. Это шоу было из тех, у которых есть четкий сценарий, импровизировать ему разрешалось очень осторожно, а вопросы, которые он задавал, пока эксперт-полиграфолог пялился в экран ноутбука, были подготовлены заранее. Прочитав их, Гену захотелось ударить сценариста по голове чем-нибудь тяжелым, ведь тот счел уместным спросить, знает ли Ишигами Бьякуя, нижнее белье какого цвета Лиллиан Вайнберг носила на МКС. На самом деле там почти все вопросы были про Лиллиан Вайнберг. Спустя почти год тема полета в космос давно забылась, но желтые сплетни про поп-диву продолжали волновать умы обывателей. Слухи о том, что у нее якобы роман с Бьякуей до сих пор периодически всплывали. Не удивительно, Ген в свои тринадцать понял, что, когда люди не думают про деньги и власть, они думают про секс.       Съемки прошли весьма неловко, как бы Ген ни старался понизить градус стыда. После Бьякуя честно признался Гену, что он пришел на это шоу только потому, что хочет помочь Сенку перебраться в квартиру поближе к его работе, а для этого нужны деньги. Прежде, чем спрашивать о том, как Сенку из студента первого курса превратился в человека, которому нужно жить ближе к работе, он тактично предложил угостить Бьякую кофе в ближайшей кофейне, чтобы загладить вину тупых сценаристов и продюсеров. Тот согласился.       Бьякуя пробыл в кафе всего минут тридцать, ему нужно было спешить по делам. Но Ген узнал о Сенку все, чего когда-то не смог отыскать в интернете, кроме информации о его настоящих родителях разве что. Предположения подтвердились, увлеченность Сенку наукой исходила из чистой любознательности. А еще он узнал, что у Сенку всегда были друзья, поддержка лучшего в мире отца, доктор наук из США с раздутым самомнением, впрочем, согласившийся ему помогать, и все, в чем Сенку только нуждался. Он был счастлив, и сердце Гена отозвалось необъяснимым теплом. Он искренне радовался за человека, которого даже не знал лично, и эта радость была сильной.       Ген признался, что восторгается Сенку и несколько раз смотрел ту передачу, умолчал только о том, что раз было больше, чем несколько. Щеки Бьякуи немного покраснели, он поспешил сказать, что Сенку только кажется таким колючим, на самом же деле он хороший человек и любящий сын. Ген не сомневался.       Что до работы Сенку, то он стал стажером в JAXA, а в институте был переведен на третий курс сразу после первого семестра. Ген повторил, что восторгается им.       Уже уходя Бьякуя, бросил фразу, надолго застрявшую у Гена в голове: «Сенку удивительный человек, но иногда мне кажется, что ему тесно в нашем мире». Бьякуя ушел, поблагодарив Гена за кофе, а Ген так и остался сидеть в кофейне размышляя и параллельно празднуя свой день рождения. Кстати, цвет трусов Лиллиан Вайнберг Бьякуя не знал, и это подтвердилось на полиграфе.       Наверное да, таким людям, как Сенку, тесно в этом мире. Он отлично вписался бы в период, когда цивилизации только зарождались. Ген с улыбкой представил, как Сенку, подобно богу, изобретает лампочку в каменном веке, и первобытные дикари смотрят не него, открыв рты. Было в этом что-то. Хотя, кто его знает, возможно, Сенку и сейчас создаст нечто настолько революционное, что навсегда перевернет историю современности. И это будет намного круче, чем лампочка.       Ген улыбался, когда ехал домой и когда вошел в квартиру, даже завядшие цветы в вазе не стерли улыбку с его лица, но это сделал телефонный звонок. Вечером, уже ближе к ночи, впервые за долгое время ему позвонила мама. Она сказала, что отец умер.       Ген не знал, что чувствовать. Он, человек построивший карьеру на манипуляциях чужими эмоциями, не понимал свои. Ему было никак. Он даже не испытывал грусти, лишь замер на месте, продолжая прижимать телефон к уху, даже когда из него доносились только короткие прерывистые гудки.       На следующий день Ген попросил агента отменить все его планы и поехал на похороны. Асагири Ген со многим сталкивался в этой жизни, но не со смертью. Он мог думать о своей собственной и принимать смерть, как неизбежное, но он не встречался с ней лицом к лицу, а сейчас она заглянула прямо в его глаза. И Гену вдруг сделалось страшно, настолько, что он вцепился пальцами в руль и заставил себя вспомнить, что педаль тормоза находиться слева, и что если он вовремя на нее не нажмет, может оказаться так же, где его отец. Нигде. Пока ты жив, из пустоты хотя бы можно выбраться.       Так и не доехав до места, которое Ген никогда не считал своим домом, он съехал на обочину и вышел из машины. Холодный ветер дул в лицо, но воздуха будто не хватало. И Ген подумал, что все однажды умрут, даже Ишигами Сенку.       Дрожь в кончиках пальцев мешала снова сесть за руль. Но спустя несколько коротких вдохов и медленных выдохов Ген решил, что отчасти, это не так и плохо, это просто естественно, пусть и несправедливо. Есть Сенку, который достоин прожить тысячу жизней, а есть, был то есть, его отец, вечно пьяный и проигрывавший деньги в казино, тот продюсер, запустивший пальцы под ткань его рубашки, есть ежедневные репортажи новостей, где показывают города, разрушенные упавшими на них бомбами, говорят про убийства невинных людей и безнаказанность виновных, про какие-то вирусы, наводнения и землетрясения, но, если обобщать, то про смерть.       Все когда-нибудь исчезнет и, возможно, это к лучшему. Само человечество однажды прекратит существование. Люди могут сколько угодно мечтать о путешествиях к звездам, подальше от взрывающегося Солнца, или переносе сознания в цифровую реальность, но едва ли до этого дойдет. Вероятно, задолго до этого человечество будет стерто с лица Земли ядерной войной, мутировавшим вирусом, бесстрашным перед любыми антибиотиками, или родственником того астероида, положившего конец господству динозавров. Или что-то еще, но люди исчезнут, а мир останется и там, где когда-то тянулись километры асфальтированных дорог и стояли города из стекла и бетона, вновь прорастут цветы.       Ген почему-то улыбнулся этой мысли так же, как вчера улыбался глупому сюжету про то, как Сенку изобретает лампочку в каменном веке. Успокоившись, он вернулся в машину, и доехал до места, в котором вырос.       Ему не было жаль отца. И мать, наверное, тоже. Увидев ее, постаревшую по виду лет на пятнадцать и постоянно кашляющую, Ген подумал лишь о том, что ей стоило меньше курить. Он ощутил себя плохим человеком, но все еще не считал, что он хуже тех, с кем регулярно сталкивался на телевидении.       На похоронах отца было мало людей, и прошли они быстро. Некогда живой человек превратился в урну с прахом.       Гену хотелось быстрее забыть все это, как страшный сон, но заметив, что мама не только прижимает платок к губам, когда кашляет, но и вытирает им капли, падающие с ресниц, он проникся состраданием, граничащим с жалостью. Возможно, мама все же любила отца. Жаль только, что Ген этого никогда не замечал, пока жил с родителями.       Он принял решение остаться на ночь с мамой и даже согласился выпить вместе немного саке. Он плохо переносил алкоголь, поэтому ограничился одной рюмкой, но этого хватило. Мама что-то рассказывала про времена, когда он еще бы маленьким, и они с отцом, якобы, были счастливы. Поток ее слов слился в единый фоновый шум, и Ген осмотрелся по сторонам, удивленно подмечая, что в квартире ничего не изменилось. Даже старый сломанный телевизор стоял на прежнем месте, кран капал, а в углу спальни была его детская кровать, заваленная каким-то хламом. И пахло в квартире также: затхлый воздух, пиво, сигареты и даже аммиак почему-то. Время как будто остановилось здесь.       Ген не просто приехал на похороны отца, он вернулся туда, откуда так отчаянно стремился вырваться, но, вырвавшись, не получил ничего. Значит ли это, что весь его путь был таким же бессмысленным, как и сама его жизнь?       Зря мама, уйдя куда-то, снова плеснула в его рюмку саке. Ген выпил залпом бесцветную жидкость, отдающую спиртом, так и не вспомнив о своей соломинке, удерживающей от падения в бездну — об Ишигами Сенку.       Мама вернулась вместе с тортом, из которого криво торчала одна единственная свеча. Прямо, как в детве. И снова второго апреля. Мама произнесла дежурное поздравление, поставив перед ним торт, но закончила его словами, которых Ген совсем не ждал. Она произнесла с запинкой:       — Я всегда… любила тебя.       Ген не успел задуть свечу. Он вскочил на ноги и убежал в ванную, чувствуя, что его то ли стошнит сейчас, то ли он расплачется. Слова матери, такие простые и очевидные слова, повторяемые матерями по всему миру каждый день, но Гену показалось, что кто-то вонзил в его сердце тупой нож и прокрутил его в пол-оборота. Склонившись над умывальником, он просто пытался дышать. Хуже всего то, что Ген даже не знал, сказала ли мама правду. И еще хуже: он не знал, что больше хочет от нее услышать.       Голос в голове, не его голос, а другой, тот, который Ген слышал только в записи, немного низкий и бархатистый, напомнил ему о том, что алкоголь плохо на него влияет, алые глаза смотрели с осуждением, но без презрения. Другой голос, уже его собственный, начал кричать, что всему этому правда стоит исчезнуть. Если не миру, то людям так точно.       Ген открыл кран дрожащей рукой и подставил лицо холодной воде. Его не стошнило, и он не расплакался. В итоге он все же пришел в себя и вернулся к матери, а она, как ни в чем не бывало, начала комментировать его прическу и говорить о том, что ему пора бы найти жену, продолжая пить саке. Свечка, превратилась в лужу воска, подтопившую жирный крем. К торту Ген не притронулся, тогда бы его точно стошнило.       Мама приготовила ему постель и легла сама, уснув мгновенно. Ген знал, что не уснет. В окно светила полная Луна, красивая, но далекая. Она останется, даже когда привычного мира уже не будет.       Тихо, чтобы не разбудить маму, Ген подошел к книжному шкафу, замечая, что полка с его детскими книгами тоже осталась нетронута. Там были какие-то школьные тетради и мифы Древней Греции с потертым корешком. Они нравились ему в детстве, особенно история Медузы Горгоны. В его детской книге была те версия мифа, где Медуза Горгона чудовище с рождения, а не та, где она стала таковой из-за незаслуженного наказания, но суть была даже не в самом мифе, и не в его посыле. Девушка, на чьей голове вместо волос вились змеи и чей взгляд обращал людей в камень, завлекла Гена не своей историей, а скорее образом. В нем было нечто чарующее, но и пугающее, разумеется. А детям, как известно, нравятся страшные истории.       Теперь Ген вряд ли бы вспомнил сюжет мифа о Медузе Горгоне в подробностях, в его памяти отложилось лишь то, что она вступила в связь с Посейдоном, и была убита Персеем. Хотя это совсем не важно. Как это вообще может быть чем-то важным? Это же просто сказки. Сказки, связанные с детством, вспоминать которое не хотелось намного больше, чем размышлять о гибели человечества.       Ген провел пальцем по пыльному корешку книги и отвернулся к окну. Луна продолжала светить, но сместилась чуть выше, от чего тени в комнате стали короче. Со стороны маминой кровати доносилось тяжелое дыхание. Отец умер вчера, когда-нибудь она тоже умрет. Как и все.       На самом деле, Ген не желал людям смерти. Если бы ему дали кнопку, разом запускающую все существующее ядерное оружие, он предпочел бы уничтожить ее, да и само оружие тоже. Он не хотел, чтобы огромный метеорит упал на Землю, или чтобы всех погубил зомби-вирус из какой-нибудь секретной лаборатории. Но также он не хотел, чтобы мир оставался таким, какой он есть сейчас. Мир нуждался в чем-то вроде перезагрузки или вернее будет сказать сбросу до заводских настроек. Что если у людей появится шанс построить мир заново, избежав предыдущих ошибок?       Ген начал размышлять, как бы это могло быть. Он отбросил типичные сценарии на тему постапокалипсиса, где главные герои заняты выживанием в разрушенном ядерной войной мире или бесконечной игрой в догонялки с зомби. Это совсем не то. Проигнорировал он и известное высказывание Эйнштейна касательно того, что четвертая мировая будет вестись палками и камнями. Нужно было что-то другое. Возможно, катастрофа, пришедшая извне, но не упокоившая человечество безвозвратно, а заставившая людей… уснуть? Взгляд снова метнулся от окна к книжной полке.       Если что-то, не персонаж из древнегреческой мифологии, конечно, что-то иное по своей сути, но схожее своей концепцией с Медузой Горгоной единовременно обратит всех людей на планете в камень. Однако не лишит их жизни. Пускай этот процесс будет обратимым, но не быстро и не легко.       Люди исчезнут, а мир останется. Пройдет много лет. Не десять, даже не сто. Гену вспомнилась документалка про то, что будет с планетой, если все люди единовременно исчезнут. Он случайно наткнулся на нее, еще когда жил на съемной квартире. Ген запомнил одно: понадобиться около пары тысяч лет, чтобы все, что построили люди, не оставило после себя и следа. Все за редким исключением, вроде Египетских пирамид или статуи Будды в Камакуре, превратиться в ничто, природа возьмет свое, и мир вновь станет таким, каким был до того, как неандертальцы впервые развели огонь, высекая искры из камня. И все, чего люди достигли, останется лишь в умах тех, кто, возможно, когда-нибудь вернется и начнет историю заново.       Интересная идея, хотя очень скоро Гену показалось, что он придумал какую-то чушь. Он все же прилег на кровать и, совсем того от себя не ожидая, уснул.       На следующее утро он попрощался с мамой и уехал. Он помнил, что она сказала ему вчера. Он пообещал себе иногда навещать ее и помогать ей с деньгами. Он оставил ей несколько тысяч йен. Однако она не успела ими воспользоваться.       Спустя всего неделю телефонный звонок с неизвестного номера сообщил Гену о том, что она умерла. В день, когда ему исполнилось двадцать, инфаркт забрал его отца, мать умерла от рака легких, который был обнаружен только на столе патологоанатома.       Так в жизни Асагири Гена началась темная полоса.

***

      Он остался совсем один. Раньше, пусть он об этом и не думал, у него была семья. Семья, не подарившая ему ни тепла, ни любви, но она была. Он мог не думать, но в глубине он всегда знал, что он не сам по себе, что есть люди, с которыми его что-то связывало. Но эти люди превратились в горстки праха и маленькую квартиру в пригороде Токио, проданную при первой возможности. Но она ему помогла, впервые стала его домом, помогающим держаться на плаву за счет ряда проблем с документами, с которыми Ген справлялся больше на автомате, но справлялся.       Однако он отпустил свой дом, навсегда прощаясь с прошлым. И это было бы легко, если бы у него существовало настоящее, где есть что-то, кроме пустоты и фальшивых декораций телестудий, таких же фальшивых людей, любивших его только до тех пор, пока он улыбается.       Ген лежал в постели, хотя солнце висело в зените, и горькие слезы мочили подушку. Он не оплакивал родителей или свое прошлое, ему было больно от того, что он правда совсем один. Целых семь миллиардов людей на планете, а он чувствовал себя так, будто это он тот счастливчик, которому повезло первым очнуться в мире, где пару тысяч лет назад катастрофа неизвестного происхождения обратила всех в камень.       Наверное, все началось именно в тот момент. Ген обеими руками вцепился в фантазию, спонтанно возникшую в день похорон отца, и больше не хотел покидать ее. Она виделась ему куда привлекательнее реальности.       Она началась неприглядно, и закончилась его неминуемой смертью, но после Ген изменил сюжет, сделав главным героем не себя.       Если бы Ген стал первым человеком, возродившимся после гибели цивилизации, он действительно умер бы. Асагири Ген умел играть на публику, читать людей и показывать фокусы, но это совсем не те навыки, что необходимы в предложенных условиях. Чтобы выжить, ему нужно было развести огонь, найти еду, построить жилье, обеспечить себе базовую безопасность и, самое главное, понимать, зачем он пытается выжить. Идея возродить человечество звучала возвышенно, но Ген провалился бы еще на первой задаче. У него не было ни знаний, ни даже банальной физической силы. Все, что у него осталось бы — это надежда на то, что кто-то еще тоже пробудится из камня и поможет ему.       Наверное, этой надежды хватило бы максимум на неделю. Если он не умрет раньше от отравления какими-нибудь ядовитыми ягодами или нападения диких животных, он бросится в море со скалы, не выдержав отчаяния. Если не победит желание выжить, а оно вряд ли победит.       В любом случае, такой исход событий стал бы для Асагири Гена абсолютным кошмаром, а не новым началом. В мире без цивилизации он абсолютно бессилен. А вот Ишигами Сенку нет.       После смерти родителей Ген редко вспоминал о Сенку, но образ, так поразивший его однажды, вновь воскрес в памяти.       Постепенно, в перерывах между работой и попытками заставить себя жить, а не просто неподвижно лежать на кровати, Ген начал думать о Сенку в рамках этой весьма фантасмагоричной истории.       Как только катастрофа произошла, Сенку тут же начал думать. Сперва пытался понять, что вообще случилось. Он бы не понял, но выяснил, что остается в сознании, и его единственный выбор — это ждать. Однако едва ли он согласится просто ждать. Ему нужно знать, сколько времени минуло и, чтобы это выяснить, он начал… считать секунды.       Ладно, Ген признавал, что психика человека, даже самого гениального, не справится с этой задачей. Невозможно считать секунды несколько тысяч лет и сохранить рассудок. Но в конце концов сама идея превращения людей в каменные статуи тоже весьма далека от реальности. Ген принял художественную условность всего, что нафантазировал себе, в попытке заполнить душевную пустоту. Сошелся на том, что Сенку смог бы считать секунды тысячи лет. А потом, пробудившись, он бы точно знал, какой сейчас год, даже какой сейчас день. Например, первое апреля 5738 года.       Год Ген выбрал случайный, но вот дата его дня рождения, надо полагать, возникла не просто так.       У Сенку не ушло много времени на то, чтобы осознать произошедшее. Сперва это, конечно, удивляло его, но очень скоро он начал бы думать о природе катастрофы. Позаботившись о первичном выживании, он перешел бы к попыткам оживить каменные статуи, иначе и быть не могло. Он начал бы искать научное объяснение. Он бы не списал все на магию или проклятие девушки, у которой змеи, вместо волос.       И однажды он нашел способ вернуть людей к жизни. Если он не умер, значит и остальные живы.       Как именно все это могло бы происходить, Ген не придумал. Он больше думал о том, что Сенку чувствовал бы. Конечно, он бы испугался, наверное, ему было бы одиноко, но он не сдался, не стал прыгать со скалы. В произошедшем он увидел бы вызов, мир, в котором ему больше не будет тесно. Он возродит цивилизацию, используя свои знания и ум, это почти аксиома.       На фантазии об этом Ген потратил примерно месяц. Почему-то ему было хорошо находится в новом мире, со стороны наблюдая за человеком, которым он восторгается. Его же реальная жизнь продолжала идти под откос. Он почти позабыл о своем намерении поступить в университет. Неудачи на работе накапливались, подобно снежному кому. Шоу про детектор лжи закрылось из-за резко упавших рейтингов. Видимо публика разочаровалась, не узнав цвет нижнего белья Лиллиан Вайнберг. Новых предложений о работе не поступало. Агент злился и постоянно названивал Гену, пытаясь донести, что ему не мешало бы пошевелиться и самому начать что-то искать. Но Гена это не интересовало, он больше не был намерен ни отдавать себя продюсерам за очередной контракт, ни даже просто использовать свой дар убеждения и природное очарование. Ему было все равно. Даже деньги не волновали. Лишившись стабильного дохода на какое-то время, он не счел нужным променять доставку из ресторанов на использование кухни, непонятно зачем имеющейся в его квартире. Равнодушие Асагири Гена было почти пагубным.       Зато у него были фантазии, быстро переросшие в то, что именуется синдромом навязчивых грез. Ген начал замечать за собой то, что он просто часами ходит туда-сюда по квартире и думает о том, как Сенку в роли единственного живого человека на целой планете никогда не сдается и, несмотря ни на что, продолжает идти на встречу к лучшему будущему без всякой гарантии на то, что у него хоть что-то получится.       Ген обзавелся странной привычкой спускаться по ночам на детскую площадку и кататься на качелях. Монотонные движения, как и хождение по квартире, удивительным образом упорядочивали мысли и помогали отрезать разум от реальности, полностью погружаясь в фантазии. Ген не видел перед собой горку, расположенную напротив качелей, он видел зеленые леса и горы, ясное небо, давно позабывшее белые полосы следов пролетающих самолетов, слышал пение птиц и выдыхал воздух, давно очистившийся от яда. Он видел звезды, столько звезд, сколько в двадцать первом веке не увидеть даже в самых отдаленных уголках земли. Они снова сияли.       Это успокаивало, спасало от одиночества и подарило Гену то, чего он отчасти хотел — в истории про Сенку и новый мир его даже не существовало. Однако, наверное, Ген не отказался бы как-нибудь появиться там и стать кем-то по-настоящему важным. Кем-то, кто важен для Сенку.       Гену не казалось, что что-то не так даже тогда, когда он попал в аварию. Ничего серьезного. Он задумался, пока стоял на красном, нога соскользнула с тормоза, и его машина врезалась в ту, что находилась впереди. Ген даже не испугался. Равнодушно извинился перед другим водителем, все прочие проблемы решала уже страховая компания.       Черная полоса в его жизни продолжалась, но Гену было парадоксально лучше, чем когда-либо прежде. Странно, особенно учитывая то, что ни в детстве, ни в моменты боли и слабости, он прежде не имел привычки уходить в фантазии, но его все устраивало. Он не видел поводов для беспокойства. Разве что сюжет начал заходить в тупик. Но и это решилось.       Ближе к концу лета агент наконец-то оправдал свою зарплату и нашел для Гена работу — ведущий очередного шоу талантов на загибающемся канале. Ген согласился, понимая, что не работать вообще он позволить себе не может. Ген был настроен скептически, особенно после выпуска, на который пригласили дурацкого, мать его, астролога. Сенку бы такое точно не одобрил. Да и сам Ген понимал, что звезды и планеты ну вообще никак не могут влиять на судьбы людей.       Съемки с художницей, решившей, что писать картины пальцами ног — это революционная затея, призванная перевернуть представления об искусстве, прошли полегче. Потом был прославившийся боец, именуемый сильнейшим из старшеклассников, хотя из школы он уже пару лет как выпустился — Шишио Цукаса. Наглядно продемонстрировав свои выдающиеся физические способности на боксерской груше, он сказал, глядя на Гена, а не в камеру, что люди недооценивают важность силы. Прогресс и технологии развратили людей, позволив слабым и алчным взойти на вершину, но, возможно, настанет момент, когда сила снова начнет править миром, и это будет правильно.       Возможно.       Ген с логикой Цукасы согласен не был. Практика показывает, что ум важнее, хотя это не отрицает потребность в силе. Она пригодиться в мире, где цивилизация исчезла.       Новый персонаж разблокирован, так это можно было назвать. Найдя способ воскрешать людей, Сенку непременно начал бы возвращать к жизни тех, кто ему полезен. Цукаса был бы очень полезен. При нападении львов, например. Хотя они вроде не водятся в Японии, но не суть. Цукаса убил бы львов голыми руками, но Цукаса считал, что новым миром должна править сила, а не наука.       Первый вызов, связанный не с отсутствие технологий или природными препятствиями, а человеческими конфликтами. Они неизбежны. Но так даже интереснее. Однако противостояние с Цукасой все еще виделось Гену немного скучным, он знал, что Сенку быстро найдет способ его победить. Нужно было нечто большее, например, неожиданный поворот.       Опять раскачиваясь на качелях, хотя уже наступила осень и ощутимо похолодало, Ген его придумал. Что если с самого начала, Сенку не был единственным человеком на планете? Что если были и те, кто никогда не знал окаменения. Например… потомки космонавтов с МКС? Катастрофа могла повлиять на людей на Земле, но не тронуть тех, кто был за ее пределами.       Катастрофа произошла незадолго до того, как Асагири Ген впервые узнал о том, что Ишигами Сенку существует. Бьякуя не успел вернуться на Землю. Он и его товарищи вернулись позже и основали поселение на отдаленном острове, подарив миру первых людей, рожденных после того, как он изменился навсегда. У этих людей появились их потомки, а у тех свои и так тысячи лет. Они жили обособленно и примитивно, добывая пропитание рыболовством, и стабильно умирая от голода и болезней. Но они сохранили наследие свои предков, не напрямую, но в виде мифов и сказок, историй, передаваемых из поколения в поколение.       Бред, конечно. Такое поселение погубили бы последствия многовекового инцеста. Но опять же, художественная условность.       Гену, когда в нем обнаружилась способность к сочинительству, стоило задуматься о карьере писателя или мангаки, рисовал он, к слову, совсем неплохо, но он понимал, что для такого допускает слишком много упущений. Его история выходила детской, даже глупой.       Хотя, придумав историю с деревней потомков космонавтов, он добавил в сюжет настоящую драму. Он забрал у Сенку отца. Жестоко. Гену даже стало немного совестно, но совесть быстро успокоилась. В конце концов его фантазии не имели к реальному Ишигами Сенку никакого отношения.       Реальный Ишигами Сенку сейчас заканчивал институт и работал в JAXA, он не подружился с людьми из каменного века, не перешагнул за год много веков развития, он не использовал фразу про десять миллиардов процентов и не чесал ухо мизинцем, когда был на чем-то сосредоточен. Все это было присуще лишь образу Ишигами Сенку из головы Асагири Гена.       Странно, конечно, было взять существующего человека и запихнуть его в абсурдную версию постапокалипсиса, но разве люди не занимаются чем-то схожим регулярно? Многие мысленно заменяют лица порноактеров на нужных им людей, а девочки-подростки по всему миру пишут фанфики об отношениях между айдолами из к-поп групп. Ген занимался примерно тем же, если задуматься.       Что просмотр порно, что фанфики — в основе лежала любовь, пусть иногда и в весьма извращенной форме. Она же стала причиной фантазий Гена. Едва ли он хотел просто придумать интересную историю про науку и выживание. Вот совсем нет. С первой главы эта история была посвящена одному единственному человеку — Сенку.       Когда Ген начал влюбляться в Сенку, он даже не знал его лично, он лишь видел его мельком в коридоре, но этого оказалось достаточно. То тепло в сердце, которое он испытывал, бабочки, парящие в животе, улыбка на губах — это ли не влюбленность? Детская и наивная, ненастоящая, но по-своему искренняя.       Асагири Гену было двадцать лет, и он явно не должен был влюбляться в картинку.       В каменном мире, как он теперь это называл, ему было девятнадцать, когда он появился в сюжете. А Сенку семнадцать, все еще недопустимая разница в возрасте с точки зрения закона, но, справедливости ради, Ген прикоснулся к Сенку только следующей зимой, после четвертого числа первого месяца, даты рождения Сенку, отзеркаливающей его собственную. Только поцеловал раньше.       Ген появился рядом по многим причинам, но в действительности по одной. Восхищение. Он влюбился в Сенку до того, как узнал его лично, а когда узнал, влюбился заново. Сенку заставил Гена позабыть о том, что внутри у него пустота и одним своим существованием доказал — его жизнь имеет смысл просто потому, что она уже есть, как есть в этом мире все то, что Сенку так страстно жаждал изучить. Сенку ценил жизнь. И даже используя людей, он понимал, что они важны, даже если не всегда полезны.       Хотя Ген оказался весьма полезен.       Не только своими талантами, но и тем, что просто был рядом. Сенку никогда этого не показывал, но даже он нуждался в поддержке. Он это скрывал, но Ген видел, что ему не всегда просто, что иногда он сомневается в себе и устает от той ответственности, что он взял на себя. Ген опускал ладонь на его плечо или переплетал их пальцы. Он вытирал со щек Сенку слезы, когда тот узнал про то, что больше никогда не увидит отца. Он накрывал его одеялом, когда Сенку засыпал в лаборатории, которая у него, конечно же, появилась. Сенку ничего не говорил, но и не отталкивал. Он ценил Гена. А Ген влюбился в него. И вдвоем они были чем-то идеальным, почти совершенным. Как Адам и Ева нового мира.       Ген впервые поцеловал Сенку в середине осени, когда звезд на небе было особенно много. Листья уже пожелтели, но еще не опали, и ветер почти не дул, лишь иногда морской бриз трепетал волосы. И было так красиво, будто сама вселенная ждала этот момент. И Ген, осознав, что больше не может ждать, коснулся губ Сенку своими.       Сенку ему не отказал.       Ген впервые почувствовал, каково любить и каково это, когда самый невероятный человек на свете любит тебя в ответ. В мире, где это есть, было слишком хорошо.       Одноразовые отношения остались только в передаче про свидания, вести которую Ген вынужденно согласился после того, как шоу, где он встретил Цукасу тоже закрылось.       Цукаса продолжал дышать в спину, но Ген знал, что Сенку разрушит его империю. Они вместе это сделают: и он сам, и их новые друзья, такие хорошие люди, готовые положить себя на алтарь общей великой цели.       Ген подарил Сенку телескоп на его восемнадцатый день рождения. Три тысячи семьсот восемнадцатый. И чужие прикосновения впервые были действительно приятны.       Парень, какой-то технический работник, первым начавший приставать к Гену после съемок, оказался сильно обижен на него за то, что Ген назвал его чужим именем. Он бросил Гена одного на смятой постели.       С приходом весны от Цукасы больше не исходило никакой угрозы, а мир необъятный по своим масштабам, звал их дальше. На других континентах таились опасности, но Сенку ничуть их не боялся, а Гену не было страшно от того, что они теперь рядом. И будут рядом, даже когда встретят то, чего им в любом случае избежать не удастся — свою смерть.       Ген был счастлив. Правда. И больше никогда не думал о том, что он существует напрасно. Он наконец понял, кто он есть и кем хочет быть, он больше не притворялся. Сенку заново изобрел электричество, двигатель, телефон и многое другое, но не краску для волос.       Жаль только, что все это не по-настоящему.

***

      В действительности Асагири Ген увидел Ишигами Сенку лишь раз, и даже обмолвился с ним парой слов. Тогда ему уже был двадцать один год.       Это произошло в дорогом ресторане, расположенном недалеко от главных морских ворот Японии — порта Йокогамы. Приглашение туда он получил от Рюсуя Нанами. Сын одного из богатейших людей страны принял участие в шоу про свидания, которое вел Ген, развлечения ради. Вопреки безмерной жадности, он оказался джентльменом. Но куда больше Ген ценил в нем то, что он отлично знаком с морским ремеслом, и умеет строить корабли.       В том ресторане корпорация Нанами проводила благотворительный аукцион. Это мероприятие само по себе Гена не интересовало, он появился там, потому что знал, что среди гостей числится Ишигами Бьякуя. Не то чтобы он хоть на что-то рассчитывал.       Недавно имя Бьякуи вновь всплыло в инфополе. Нет не потому, что спустя годы, его роман с Лиллиан Вайнберг подтвердился, и даже не потому, что он снова летел в космос. И первый-то его полет был скорее удачным стечением обстоятельств, нежели реальной заслугой. О Бьякуе вспомнили благодаря его сыну, но так как тот никаких интервью не давал, оставшись все тем же увлеченным юношей, которому ничего не нужно, кроме науки, досталось его отцу. Впрочем, Бьякуя был только рад с гордостью рассказывать про своего сына.       Уже совсем скоро Ишигами Сенку улетал в США ради работы в NASA над поистине грандиозной миссией — возвращение человека на Луну.       На благотворительном вечере Ген так и не встретил Бьякую, гостей было слишком много, а бокалы звенели слишком громко. Ген быстро устал и вышел подышать на террасу. С нее открывался вид на яркие портовые огни, свет, заслоняющий звезды. Но даже если их не видно, это не значит, что их нет.       Хлопок двери за спиной вынудил Гена обернуться. И вот тогда это произошло.       Светлые волосы, зеленые на кончиках, выразительный взгляд алых глаз и красивое лицо, пусть и выглядящее старше, чем Ген привык. Ишигами Сенку стоял прямо перед ним, держа в руках два бокала с шампанским, и оглядывался по сторонам. Вздохнув немного раздраженно, он сказал:       — Опять мой старик с кем-то заболтался.       — К сожалению не видел его, — отозвался Ген.       Сердце Гена могло бы забиться чаще или вообще остановиться, но он продолжал контролировать каждый свой шаг и еще недостаточно сошел с ума, чтобы не разделять Сенку из своих фантазий и человека, стоящего напротив. О нем он по-прежнему ничего не знал и, кажется, любил все же не его. Он лишь вдохновил его однажды, сначала на то, чего Ген так и не сделал, а после на слепой побег туда, где ему лучше. Впрочем, с точки зрения выживания, убегать не всегда плохо, порой наоборот хорошо.       Сенку приблизился к Гену и протянул ему один из бокалов. Ген с благодарной улыбкой взял его, хотя со дня похорон отца больше ни разу не притронулся к алкоголю.       — Я тебя знаю, — прямолинейно произнес Сенку, — ты Асагири Ген, менталист.       — Верно. А ты Ишигами Сенку, один из величайших ученых современности.       — Верно, — подтвердил Сенку, но было заметно, что комплимент ничуть не льстит ему.       Ген намеривался спросить о переезде в США, чтобы поддержать непринужденную светскую беседу, но Сенку опередил его:       — Чем занимаешься? В последнее время тебя редко показывают по телеку.       — Я предпочел посвятить свое время навязчивому эскапизму.       Ген привык, что в ходе подобных бесед можно нести любую чушь, собеседникам будет все равно. Решил проверить на Сенку. Однако тот уточнил:       — В каком смысле?       — Да так, придумываю истории. Может когда-нибудь стану писателем или мангу начну рисовать.       Ген все ждал, когда Сенку поинтересуется, о чем же его история, но этого не произошло. Ишигами сделал глоток шампанского и бросил взгляд в сторону двери, продолжая ожидать отца.       — Можно задать вопрос? — сказал Ген, хотя обычно не был столь учтив.       — Смотря какой.       — Если бы ты оказался в мире, где цивилизация исчезла, что бы ты делал?       — Зависит от начальных условий, но я на десять миллиардов процентов уверен, что начал бы восстанавливать ее с нуля.       — У тебя бы получилось, — улыбнулся Ген, не придав своему голосу вопросительную интонацию.       — Да, — ответил Сенку.       — И ты бы добрался до Луны даже в том мире, где все знания, накопленные за всю историю, остались только у тебя в голове.       — Да, — без всяких сомнений повторил Сенку и добавил: — Решил что ли написать научную фантастику про постапокалипсис? У большинства авторов, которые берутся за это, выходит полная хрень со слитой концовкой, но иногда читать такое бывает весело.       — Моя история скорее про любовь, — ответил Ген, не обижаясь на излишне грубые слова.       — Понятно, читать не буду, меня такое не волнует.       Ген бы поспорил. Каждого человека в той или иной степени волнует любовь. Но спорить он не стал, пусть и понимал, что в состоянии привести весомые аргументы. Например то, что увлечения Сенку наукой и его отношения с отцом — это тоже любовь.       Спустя примерно минуту, прошедшую в молчании, Ген признался:       — Вообще я не собираюсь ничего писать, это просто… эм… размышления и фантазии. Хотя есть же теория, что существует бесконечное множество вселенных. Возможно, в одной из них мои фантазии реальны.       — Только теория, — возразил Сенку, покрутив в руках опустевший бокал. — Она не противоречит математическим расчетам и законам физики, но наука признает за правду исключительно то, что возможно подтвердить в ходе воспроизводимого эксперимента.       Ген пожал плечами.       — Как бы там ни было, в голове каждого человека есть целая вселенная, и каждый волен принимать ее за правду. Иногда там может быть лучше, чем здесь.       — Отрицание объективной реальности является признаком ряда тяжелых психических расстройств.       Сенку был чертовски прав, но Ген говорил не совсем об этом. Он почти начал оправдываться, но сбился с мысли, когда Ишигами слишком резко приблизился к нему, чуть приподняв голову.       — Ты красишь половину своих волос, не так ли? — бестактно, но с любопытством спросил он.       — Не крашу в одной из бесконечного множества вселенных.       А в этой у него, наверное, корни отросли. Удивительно, что Сенку заметил, Гену казалось, что белых волос не видно, когда он смотрелся в зеркало перед выходом. Еще страннее, что Сенку в принципе было до этого дело. Или нет, учитывая, что больше эту тему он не поднимал. Сенку быстро посмотрел на часы и, резко развернувшись, направился в сторону двери, не попрощавшись.       Ген окликнул его, сделав выбор между сейчас и никогда.       — Можно задать еще один вопрос?       Утвердительный кивок ознаменовал согласие.       — Ты веришь в любовь?       Сенку обернулся и подарил Гену улыбку, ту самую, которая давно стала для него родной и любимой.       Он ответил:       — Верю. В одной из бесконечного множества вселенных, я в нее верю.       Асагири Гену казалось, что выбор остаться именно в той вселенной был осознанным. Все прочее размылось во взгляде алых глаз и россыпи звезд на ночном небе. Возможно их свет, зародившийся в эту секунду, спустя тысячи лет упадет на землю в том мире, где Асагири Ген нашел свое счастье. Либо же он просто растворится в вечности, исчезнет так же, как и все остальное, что когда-либо существовало, вне зависимости от того, было ли оно настоящим.