Затягивающий цвет

      Я шёл по улице один. Высокий брюнет. Лондонский вечер окутывал город сырой пеленой тумана, фонари горели тускло, и я, признаться, думал о делах насущных. О том, как быстрее добраться до дома и наконец-то набросать заметки по делу, которое я распутал сегодня утром. И, если быть до конца честным, я просто искал укромный переулок, чтобы отлить без посторонних глаз. Самая обыденная, человеческая потребность, ничего выдающегося.       Я уже почти нашёл подходящее место — тёмный закуток между двумя доходными домами, когда понял, что нахожусь здесь не один.       Тишина. Ни шагов, ни дыхания. Только это сосущее чувство под ложечкой — то, которое никогда меня не подводило, интуиция, чутьё сыщика. Кто-то стоял за моей спиной.       Я резко обернулся.                   Никого.       Туман колыхался, тени плясали на стенах. Я уже хотел списать всё на усталость и собственную паранойю, как вдруг услышал шорох ткани — и почувствовал прикосновение.             Чьи-то ладони легли мне на бёдра.       Не грубо, не враждебно — нет. Мягко, почти ласково, но с той уверенной настойчивостью, от которой у меня перехватило дыхание. Ладони скользнули выше, сжали ягодицы сквозь ткань брюк, и я замер, как пень, столбенея от абсурдности ситуации.       Шерлок Холмс — и кто-то смеет вот так к нему прикасаться?       Я сжал кулаки, готовясь дать нахалу по роже, резко развернулся — и замер.       Передо мной стоял Уильям Джеймс Мориарти.       Криминальный советник, профессор математики, мой заклятый враг и... не знаю, кто он для меня ещё. Его золотистые волосы блестели в свете далёкого фонаря, глаза цвета осенней листвы смотрели на меня с лёгким любопытством, а на губах играла та самая полуулыбка, от которой у меня всегда внутри всё переворачивалось.       — Мистер Холмс, — произнёс он тихо, почти мурлыча. — Как неосторожно с Вашей стороны бродить в одиночестве по таким тёмным местам. Кто угодно может... воспользоваться ситуацией.       Я должен был ударить. Должен был схватить его за воротник, прижать к стене и потребовать объяснений. Вместо этого я стоял и смотрел в его глаза, понимая, что мне ничего не поможет. Потому что я влюблён. По уши. Безнадёжно. В этого человека.       — Что Вы делаете, Мориарти? — выдохнул я, и мой голос прозвучал хрипло, неузнаваемо.       Вместо ответа он шагнул ближе — бесшумно, как кот. Одной рукой он развернул меня обратно лицом к стене, прижимая грудью к холодному кирпичу, а второй — я почувствовал прикосновение тонкой ткани к моим глазам.       — Не двигайтесь, — прошептал он мне на ухо, и его дыхание обожгло кожу.       Ткань туго стянулась на затылке — шейный платок, его собственный, пахнущий чем-то горьковатым и сладким одновременно, лавандой и табаком. Мир исчез. Остались только звуки: его дыхание, шорох его одежды, далёкий цокот копыт по мостовой.       — Зачем это? — спросил я, и в моём голосе, к моему собственному стыду, прозвучала не злость, а... ожидание.       — Чтобы Вы не отвлекались, — его голос звучал отовсюду, обволакивал, проникал под кожу. — И чтобы Вы чувствовали.       Я хотел сказать что-то едкое, язвительное, привычно-холодное, но его руки уже расстёгивали пуговицы моих брюк. Металлическая пряжка ремня звякнула, и я услышал, как он опустился на колени. Я его не видел, но чувствовал каждое движение.       — Мориарти... — начал я, но договорить не успел.       Его пальцы сомкнулись вокруг моего члена — сухие, тёплые, уверенные. Провели от основания до головки один раз, второй, третий, дразняще медленно, словно изучая форму и текстуру. Я вжался лбом в кирпичную стену, выдохнул сквозь стиснутые зубы.       — Вы такой чувствительный, Холмс, — голос Уильяма прозвучал откуда-то снизу, и я почти видел его улыбку. Мог с лёгкостью представить. — Кто бы мог подумать, что великий детектив так реагирует на простые прикосновения.       Я не ответил. Потому что в следующее мгновение его губы коснулись головки.       Сначала просто кончик языка — влажный, горячий, он провёл по уздечке, заставив меня вздрогнуть всем телом. Я замер, не дыша, стараясь не стонать, но когда он взял меня в рот целиком, одним плавным, глубоким движением, я понял, что моя тишина не продержится долго.       Уильям сосредоточенно работал ртом — никакой спешки, никакой неловкости. Он словно следовал какому-то своему плану, математически выверенному алгоритму удовольствия. Его язык обвивал ствол, скользил по венам, надавливал ровно там, где нужно. Он оттягивал крайнюю плоть губами, играл с головкой, то втягивая её в горячую влажность рта, то выпуская, чтобы обвести по кругу кончиком языка.       Я вцепился пальцами в шершавый кирпич, стараясь устоять на подкашивающихся ногах.       Ритм менялся — он ускорялся, заглатывая глубже, почти до горла, позволяя себе короткий, сдавленный звук, который вибрацией отдавался в моём члене, а потом снова замедлялся, вылизывая меня с болезненной нежностью, от которой перед глазами темнело даже сквозь повязку.       Одна из его рук скользнула мне на ягодицы — сжала, помассировала, пальцы почти коснулись ануса, но остановились в миллиметре, дразня, обещая то, что может случиться когда-нибудь потом.       Я сдался.       Стон вырвался из моего горла — хриплый, низкий, почти жалобный. Я не узнавал свой голос, но Уильям, кажется, только этого и ждал. Он задвигался быстрее, его голова ритмично двигалась взад-вперёд, его горло работало, мышцы лица расслабились, позволяя ему брать глубже, ещё глубже, пока я не почувствовал, что теряю контроль.       — Уильям... — выдохнул я его имя — не «Мориарти», не «профессор», просто «Уильям», и в этом звуке было всё: и проклятие, и мольба, и благодарность одновременно.       Он издал тихий, довольный звук, и я понял, что он улыбается, не разжимая губ. Его язык продолжал работать, рисуя замысловатые узоры на моей коже, его нёбо давило на головку, и каждая клеточка моего тела кричала: ещё, ещё, не останавливайся.       Оргазм накрыл меня внезапно — как лавина, как удар под дых. Я выгнулся дугой, вцепившись в стену так, что хрустнули суставы пальцев, и кончил ему в рот — долго, сильно, почти мучительно. Уильям не отстранился. Он проглотил всё, до последней капли, продолжая мягко водить языком, помогая пережить каждую пульсацию, каждый спазм.       Когда всё закончилось, я прислонился спиной к холодной стене, тяжело дыша. Руки дрожали. Мир всё ещё был скрыт тканью, но я слышал, как он поднялся с колен — лёгкий треск суставов, шорох брюк.       Его пальцы коснулись завязки на моём затылке, развязали платок одним движением. Свет ударил в глаза, и я зажмурился, а когда открыл их, передо мной стоял Уильям, безупречный, как всегда, только уголок губ блестел влажно.       — Вы сегодня прошли мимо моего дома три раза, Холмс, — спокойно сказал он, поправляя манжеты. — И каждый раз смотрели на окна моей спальни. Я подумал, что Вам требуется... более прямое приглашение.       Он развернулся и пошёл прочь — бесшумно, также, как пришёл. Я смотрел ему вслед, понимая, что мой мир больше никогда не будет прежним...

***

Он подойдёт — неслышно сзади, словно кот. Он заберёт моё достоинство в свой рот. И никогда уже не буду я другим — Мужчина сзади всё окрасил голубым. Я помню ясно этот день — на мне повисла его тень. Я стал другим и больше не хочу жениться. Но я по-прежнему хожу по той же улице и жду, когда со мною это снова повторится. Я верю, что когда-нибудь найду его. И больше в жизни мне не надо ничего.