Снежный плен

В последнюю неделю ноября Москва замерла в предчувствии. Не того привычного, бытового предчувствия, когда смотришь на серое небо и думаешь: «Ну когда уже этот снег выпадет?». Было что-то другое. Тяжелое, давящее, какое-то очень личное, будто сама природа затаила дыхание перед тем, как обрушить на город то, что никто не ждал. Павлова стояла у окна своего кабинета на третьем этаже нового крыла, сжимала в пальцах остывшую чашку кофе и смотрела на небо. Оно было белым. Не серым, не свинцовым, а каким-то мертвенно-белым, выцветшим, словно кто-то выстирал его в слишком горячей воде и теперь оно висело над городом, бессильное, пустое. — Ирина Алексеевна, — голос Фаины Игоревны вырвал её из задумчивости. — Вам через сорок минут выезжать. Министерство прислало водителя. Машина внизу. Павлова обернулась. Фаина Игоревна стояла в дверях с неизменной папкой в руках и выражением лица, которое она берегла для особо неприятных известий. — Что за водитель? — Павлова поставила чашку на стол. — Мне не нужен водитель. Я сама прекрасно управляюсь. — Министерство настояло, — Фаина Игоревна пожала плечами. — Дорога дальняя, погода портится. Они прислали своего человека. — Своего человека? — Павлова почувствовала, как где-то в затылке запульсировало знакомое раздражение. — Фаина Игоревна, я главный врач, а не провинциальная актриса, которую нужно возить на гастроли. Я сама сяду за руль и доеду. — Не сядете, — голос раздался из-за спины Фаины Игоревны, и Павлова замерла. Лазарев вошёл в кабинет, не дожидаясь приглашения, как делал всегда. На нём был тёмно-синий пуховик, расстёгнутый, несмотря на мороз, и его тёмные волосы, ещё влажные после душа, вились на шее. — Константин Германович, — Павлова скрестила руки на груди. — Вы что здесь забыли? — Водителя, — он улыбнулся той самой улыбкой — наглой, мальчишеской, от которой у неё внутри всё переворачивалось, хотя она никогда бы себе в этом не призналась. — Я его отправил обратно. Сказал, что главный врач никуда не поедет с чужим человеком. — Вы что себе позволяете? — Павлова повысила голос. — Вы не имеете права… — Имею, — он вошёл в кабинет, сел напротив неё, положив ногу на ногу. — Я ваш заместитель. И если вы собираетесь тащиться три часа по трассе, по которой обещают метель, я не позволю вам делать это с первым встречным. — Он не первый встречный. Он водитель из министерства. — Который умеет только нажимать на газ и тормозить, — Лазарев откинулся на спинку стула. — А я, между прочим, десять лет за рулём. И знаю, что делать, если дорогу заметёт. Или если машина заглохнет. Или если… — Если что? — она смотрела на него в упор. — Если вы, Ирина Алексеевна, начнёте паниковать, — он улыбнулся, и в этой улыбке было столько самоуверенности, что она готова была запустить в него чашкой. — Я никогда не паникую, — она встала, взяла портфель. — Это вы паникуете. При малейшей угрозе для своей драгоценной персоны. — Я паникую, только когда вы рядом, — он поднялся, взял её пальто с вешалки, не спрашивая разрешения. — Вы на меня так действуете. — Не смейте прикасаться к моим вещам, — она выхватила пальто, но он уже держал его, и их руки соприкоснулись. Она отдёрнула пальцы, как от огня. — Идите уже, — она накинула пальто сама. — Но если вы будете открывать рот не вовремя — высажу на трассе. Пешком пойдёте. — Не высадите, — он направился к двери. — Кому вы без меня будете грубить? Она хотела сказать что-то едкое, но он уже вышел. Фаина Игоревна, которая всё это время стояла в дверях с каменным лицом, усмехнулась. — Что? — Павлова посмотрела на неё. — Ничего, — Фаина Игоревна покачала головой. — Просто десять лет наблюдаю, как вы друг друга ненавидите. А сегодня… сегодня вы похожи на кошку, которую погладили против шерсти. — Фаина Игоревна, — Павлова прошла мимо неё, — если вы не замолчите, я сделаю так, что вы будете пересчитывать бинты до конца года. — Не сделаете, — Фаина Игоревна усмехнулась. — Вы меня любите. Павлова не ответила. Спустилась вниз, где у входа стоял синий «Лексус» Лазарева. Сам он сидел за рулём, поправлял зеркала, настраивал что-то. — Садитесь, Ирина Алексеевна, — он кивнул на пассажирское сиденье. — Всё проверил. Бензин полный, аптечка есть, термос с кофе, пледы, даже шоколад. На случай, если вы захотите меня отравить. — Я отравлю вас другим способом, — она села, пристегнулась. — Своим красноречием. — Опасаюсь, — он завёл двигатель. — Трогаемся. Машина выехала со стоянки, и Павлова в последний раз взглянула на здание «Склифа» — серое, приземистое, такое привычное, что она уже не замечала, как оно вросло в её жизнь. Потом перевела взгляд на Лазарева. Он вёл машину уверенно, одной рукой, второй переключал радио. — Что вы делаете? — она нахмурилась. — Ищу музыку, — он крутил настройки. — Вас что-то не устраивает? — Меня устраивает тишина, — она отвернулась к окну. — Тишина — это скучно, — он нашёл какую-то радиостанцию, откуда доносился бодрый поп. — А дорога длинная. Надо как-то развлекаться. — Если вы думаете, что я буду развлекаться с вами, вы ошибаетесь, — она посмотрела на него. — Я буду работать. — Работать в машине? — он усмехнулся. — Ирина Алексеевна, вы себя не бережёте. У вас будет целый день конференции, чтобы работать. Сейчас можно расслабиться. — Я расслабляюсь, когда вы молчите, — она открыла портфель, достала папку. — Жестокая вы женщина, — он сделал музыку тише. — Ладно. Буду молчать. Но если вы заснёте над бумагами, я не буду будить. — Не засну, — она перелистнула страницу. Они проехали километров десять в тишине. Павлова делала вид, что читает, но цифры плыли перед глазами. Она думала о Лазареве. О том, как он смотрел на неё сегодня утром. О том, как в последнее время он перестал спорить с ней по каждому пустяку и начал просто… быть рядом. Это было странно. Это было непривычно. Это было опасно. — Ирина Алексеевна, — он прервал её мысли. — Что? — она не подняла головы. — Вы заметили, что небо стало темнее? Она посмотрела в окно. Действительно, небо, ещё утром белое, теперь стало серым, почти свинцовым. Тяжёлые облака висели низко, почти касаясь верхушек сосен, которые тянулись вдоль трассы. — Синоптики обещали снег, — она вернулась к бумагам. — Ничего необычного. — Снег — необычно? — он усмехнулся. — Для ноября? — Для ноября — нормально, — она перевернула страницу. — Вы бы лучше следили за дорогой, а не за небом. — Я слежу, — он сбавил скорость. — Просто… не нравится мне это небо. Какое-то оно тяжёлое. — Вам везде что-то не нравится, — она закрыла папку, потому что текст действительно перестал усваиваться. — Вам не нравится моя работа, мои решения, мой стиль управления, моя… — Ваша стервозность? — он закончил за неё. — Ирина Алексеевна, я никогда не говорил, что мне не нравится ваша стервозность. — Тогда что вам не нравится? — она повернулась к нему. — То, что вы не позволяете себе быть… — он запнулся, подбирая слово. — Кем? — Счастливой, — он сказал это, и в голосе его не было привычной насмешки. Она замерла. Смотрела на его профиль, на его руки, уверенно лежащие на руле, на его глаза, которые смотрели на дорогу, но, казалось, видели что-то другое. — Лазарев, — сказала она, и голос её был ровным, холодным. — Вы психолог? — Нет. — Тогда не лезьте в мою душу. — Я и не лезу, — он включил поворотник, обгоняя фуру. — Просто говорю, что вижу. — А я вижу, что вы — наглый, самоуверенный выскочка, который не знает своего места, — она отвернулась к окну. — И это не изменилось за десять лет. — За десять лет изменилось многое, — он замолчал, и в этой тишине было что-то, отчего ей стало неуютно. Она снова посмотрела на небо. Оно стало ещё темнее. И где-то там, за этой серой пеленой, что-то начиналось. Что-то большое, холодное, неумолимое. — Лазарев, — сказала она. — Прибавьте скорость. Нужно доехать до Рязани до того, как начнётся снег. — Не успеем, — он покачал головой. — Снег начнётся через полчаса. Мы будем только на середине пути. — Откуда вы знаете? — Чувствую, — он посмотрел на неё, и в его глазах было что-то, отчего она поверила. — Но мы доедем. Я довезу. — Самоуверенность — ваше второе имя, — она усмехнулась. — Упрямство — ваше, — он улыбнулся. Они замолчали. Снег начал падать через двадцать минут. Сначала редко, потом чаще, потом так, что они перестали видеть дорогу. — Чёрт, — Лазарев включил дальний свет, сбавил скорость. — Видимость почти нулевая. — Остановитесь, — Павлова сжала поручень. — Нужно переждать. — Негде, — он покачал головой. — Здесь лес. До ближайшей заправки километров двадцать. Если остановимся, можем застрять. — А если не остановимся — можем влететь в дерево. — Не влетим, — он сжал руль. — Я же сказал. Я довезу. Она хотела сказать что-то едкое, но в этот момент машину сильно качнуло. Порыв ветра ударил с такой силой, что «Лексус» повело в сторону. Лазарев выругался сквозь зубы, вывернул руль. — Что это было? — она вцепилась в его руку, не заметив этого. — Шквал, — он выровнял машину. — Держитесь. Она не убрала руку. Он не сказал ни слова. Так они и ехали — она, сжимая его руку, он, ведя машину сквозь снег, который, казалось, падал не сверху, а отовсюду. — Лазарев, — сказала она, когда ветер немного стих. — М? — Спасибо, — она убрала руку, но он перехватил её, сжал. — Не за что, — он не смотрел на неё. — Это моя работа. — Ваша работа — оперировать, — она не выдернула руку. — А не возить главного врача по трассе в метель. — Моя работа — быть там, где я нужен, — он посмотрел на неё, и в его глазах, в этом сером свете, она увидела то, что боялась увидеть десять лет. — Идиот, — прошептала она. — Знаю, — он отпустил её руку, вернулся к дороге. Снег не прекращался. Ветер усиливался. Машину бросало из стороны в сторону, но Лазарев вёл её уверенно, спокойно, как будто делал это каждый день. — Вы когда-нибудь попадали в такие условия? — спросила она, чтобы не молчать. — В горах было хуже, — он усмехнулся. — Там снег, ветер, а ещё скалы. Здесь хотя бы ровно. — Вы были в горах? — Давно, — он помолчал. — В молодости. Ездил с отцом. Он любил экстрим. — А вы? — Я люблю, когда всё под контролем, — он посмотрел на неё. — Как вы. — Я не люблю контроль, — она отвернулась. — Я люблю, когда всё идёт по плану. — Это одно и то же, — он улыбнулся. — Вы — перфекционистка, Ирина Алексеевна. Это и бесит в вас больше всего. — А что бесит в вас? — она повернулась к нему. — Ваша наглость? Ваша самоуверенность? Ваше умение лезть не в своё дело? — Всё сразу, — он усмехнулся. — Но вы же терпите. — Терплю, — она вздохнула. — Потому что вы — лучший хирург в этом городе. И если я вас уволю, мне придётся искать замену. А замены нет. — Так я лучший? — он поднял бровь. — Не наглейте, — она отвернулась. — Смотрите на дорогу. — Не вижу дороги, — он сказал это спокойно, но она почувствовала, как напряглись его плечи. — Снег слишком сильный. Нужно остановиться. — Останавливайтесь, — она сжала поручень. Он съехал на обочину, заглушил двигатель. В салоне стало тихо. Только ветер выл снаружи, и снег бил в стёкла. — Что будем делать? — спросила она. — Ждать, — он откинулся на спинку сиденья. — Утром, может быть, стихнет. — До утра? — она посмотрела на часы. — Сейчас только три часа дня. — До утра, — он повернулся к ней. — У нас есть термос с кофе, пледы, шоколад. Не замёрзнем. — Вы оптимист, — она усмехнулась. — Я реалист, — он достал термос, налил кофе в крышку, протянул ей. — Пейте. Согреетесь. Она взяла, сделала глоток. Кофе был горячим, крепким, с мятой — именно таким, как она любила. — Откуда вы знаете, как я пью кофе? — она посмотрела на него. — Десять лет, Ирина Алексеевна, — он налил себе. — Я всё про вас знаю. — Что значит «всё»? — она нахмурилась. — Всё, — он отпил кофе. — Что вы пьёте кофе с мятой, но терпеть не можете, когда кто-то говорит, что это «не мужской напиток». Что вы любите роллы с лососем, но никогда не заказываете их, потому что считаете это «несерьёзной едой для главного врача». Что вы спите на правом боку, поджав колени к груди. Что вы… — Хватит, — она перебила. — Это называется «слежка». — Это называется «внимание», — он посмотрел на неё, и в его глазах не было привычной насмешки. — Я обращаю внимание, Ирина Алексеевна. На всё. На вас. Она отвернулась, чувствуя, как горят щёки. Хорошо, что в машине темно. — Вы невыносимы, — сказала она. — Знаю, — он усмехнулся. — Вы мне это говорите каждый день. — Каждый день, — согласилась она. — И каждый день вы делаете вид, что это комплимент. — А это не комплимент? — он поднял бровь. — Нет, — она посмотрела на него. — Это констатация факта. — Тогда я констатирую другой факт, — он поставил чашку. — Вы, Ирина Алексеевна, единственная, кто может меня довести до белого каления. И единственная, ради кого я готов… — Что? — она смотрела на него. — Ничего, — он отвернулся. — Пейте кофе. Остынет. Она не стала настаивать. Они пили кофе, слушали ветер и смотрели, как снег залепляет стёкла. Снаружи было бело, пусто, холодно. Внутри — тепло, тесно и как-то… правильно. — Лазарев, — сказала она, когда кофе кончился. — М? — Почему вы не ушли из «Склифа»? — она повернулась к нему. — Вам предлагали места в других клиниках. Я знаю. С лучшими условиями, с большей зарплатой. Почему вы остались? Он молчал. Долго. Так долго, что она уже не ждала ответа. — Потому что вы, — сказал он наконец, и голос его был тихим, непривычным. — Потому что я не мог представить свою жизнь без того, чтобы каждое утро спорить с вами. Без того, чтобы видеть, как вы злитесь, когда я прав. Без того, чтобы… — Чтобы что? — она смотрела на него. — Чтобы быть рядом, — он повернулся к ней, и в темноте его глаза казались чёрными, глубокими, бездонными. — Вы главная причина, Ирина Алексеевна. Всех моих проблем. И всего, что у меня есть. Она не знала, что ответить. Десять лет она ненавидела этого человека. Десять лет она пыталась его уволить, перевести, забыть. А теперь сидела в его машине, занесённой снегом, и не хотела, чтобы эта ночь кончалась. — Идиот, — прошептала она. — Знаю, — он улыбнулся. Снаружи ветер завыл сильнее, и снег посыпался с новой силой. Машину качнуло, потом ещё раз, и вдруг что-то ударило в крышу — тяжело, глухо. — Что это? — она вздрогнула. — Ветка, — он выглянул в окно. — Или сугроб. Нужно выйти проверить. — Не выходите, — она схватила его за руку. — В такую погоду… — Я быстро, — он накрыл её руку своей. — Сидите. Грейтесь. Он вышел, и холод ворвался в салон, обжёг лицо. Павлова смотрела, как он идёт вокруг машины, проверяет колёса, крышу. Снег залеплял его, ветер трепал волосы, но он не спешил вернуться. — Лазарев! — крикнула она, открыв окно. — Замерзнете! — Сейчас, — он обошёл машину, сел за руль. — Всё в порядке. Просто ветка упала. Но снегу навалило столько, что мы не поедем до утра. — До утра? — она посмотрела на часы. — Сейчас только пять. Это ещё долго. — Долго, — он включил печку, стряхивая снег с волос. — Но у нас есть кофе, шоколад и пледы. Не замёрзнем. — И вы, — она усмехнулась. — Ваше красноречие. — Меня хватит надолго, — он улыбнулся. — Я десять лет копило. — Десять лет вы копили наглость, — она укуталась в плед. — И самоуверенность. — И это тоже, — он налил кофе. — Пейте. Согреетесь. Она взяла чашку, и их пальцы снова соприкоснулись. Она не отдёрнула руку. Он не убрал свою. — Лазарев, — сказала она. — М? — Спасибо, — она сказала это и удивилась. Она не собиралась этого говорить. Никогда. Никому. — За что? — он смотрел на неё. — За то, что не дали мне ехать с тем водителем, — она усмехнулась. — Он бы точно нас в сугроб засадил. — Не за что, — он улыбнулся. — Я же говорил. Я лучший. — Не наглейте, — она отвернулась. — Не буду, — он пообещал. — Сегодня. Они пили кофе, слушали ветер и смотрели, как снег падает за окном. И не было ни прошлого, ни будущего. Только здесь. Только сейчас. Только они. А снег всё падал. Падал, падал, падал. И не было ни конца, ни края этой белой бесконечности. *** Часы тянулись медленно. Павлова несколько раз засыпала, просыпалась, снова засыпала. Сон был липким, тяжёлым, наполненным образами, которые она не могла запомнить, но чувствовала всем телом. В какой-то момент она открыла глаза и поняла, что за окном стало темнее. Не вечер — что-то другое. Словно кто-то накрыл небо плотным одеялом, и теперь оно давило, давило, давило. — Лазарев, — позвала она. — Я здесь, — он ответил сразу, словно ждал. — Что снаружи? — Ничего, — он повернулся к ней, и в свете приборной панели его лицо казалось бледным, осунувшимся. — Совсем ничего. Снег идёт, но ветер стих. Слишком стих. — Это плохо? — Не знаю, — он покачал головой. — Но я думаю, нам нужно быть готовыми к тому, что это надолго. — Надолго? — На ночь, — он посмотрел на часы. — Сейчас шесть. Через час стемнеет совсем. Если за ночь ничего не изменится — утром будем думать, что делать дальше. — А если изменится? — она смотрела на него. — Если изменится — поедем, — он усмехнулся. — Вы же любите всё контролировать, Ирина Алексеевна. Вот и проконтролируйте, чтобы изменилось. — Я не могу контролировать погоду, — она почувствовала, как внутри поднимается привычное раздражение. — А я и не прошу, — он отвернулся. — Просто… будьте здесь. Это уже много. Она хотела сказать что-то едкое, но замерла. В его голосе было что-то, отчего слова застряли в горле. Что-то непривычное, искреннее, от чего у неё сжалось сердце. — Лазарев, — сказала она тихо. — М? — Вы боитесь? Он помолчал. Потом повернулся, и она увидела его лицо — серьёзное, уставшее, без привычной маски наглого выскочки. — Боюсь, — сказал он. — Не за себя. За вас. — Я тоже боюсь, — она сказала это и удивилась. Она не собиралась этого говорить. Никогда. Никому. — Знаю, — он кивнул. — Вы умная, Ирина Алексеевна. Умные люди всегда боятся. Глупые — нет. Поэтому глупые чаще погибают. — Вы считаете себя умным? — она усмехнулась. — Считаю, — он улыбнулся. — Я же до сих пор жив. Несмотря на то, что работаю с вами десять лет. — Вы работаете подо мной десять лет, — поправила она. — Это одно и то же, — он снова улыбнулся, и в этой улыбке было что-то мальчишеское, беззащитное, отчего у неё перехватило дыхание. — Идиот, — сказала она, но в голосе не было злости. — Знаю, — он отвернулся. — Спите. Я разбужу, если что. Она не стала спорить. Укуталась в плед, закрыла глаза. И в темноте, за закрытыми веками, увидела снег. Белый, чистый, бесконечный. И дорогу, которая уходила в никуда. И себя, стоящую на этой дороге, одну. А потом он взял её за руку. И они пошли вместе. *** Она проснулась от холода. Печка работала на минимуме, но тепла не хватало. В машине было темно, только приборная панель горела тусклым светом. Лазарев сидел на водительском сиденье, смотрел в окно. — Не спите? — спросила она. — Не могу, — он не обернулся. — Снаружи что-то странное. — Что? — Снег пошёл, — он кивнул на лобовое стекло. — Но он не падает. Он стоит. Павлова села, посмотрела в окно. Снег действительно стоял. Миллиарды снежинок застыли в воздухе, не падая, не двигаясь, словно время остановилось. Они висели, подсвеченные фарами, и казались осколками разбитого стекла. — Что это? — прошептала она. — Не знаю, — он повернулся к ней, и она увидела его лицо — бледное, напряжённое, но спокойное. — Но я думаю, нам нужно экономить топливо. Выключить печку. — Мы замёрзнем, — она поёжилась. — Не замёрзнем, — он достал из-под сиденья пледы, накинул один на неё, второй — на себя. — Будем греться друг о друга. — Это что, намёк? — она подняла бровь. — Это предложение, — он подвинулся ближе. — Ирина Алексеевна, я знаю, вы меня ненавидите. Но сейчас не время для ненависти. Сейчас время выживать. — Я не ненавижу вас, — она сказала это и удивилась. — Я… — Что? — он смотрел на неё. — Неважно, — она отвернулась. — Грейтесь. Он подвинулся ещё ближе. Их плечи соприкоснулись. Она почувствовала тепло его тела, его дыхание, его запах — снега, кофе и чего-то ещё, неуловимого, мужского. — Вы дрожите, — сказал он. — Холодно, — она не смотрела на него. — Врёте, — он обнял её, и она не оттолкнула. — Вы не боитесь холода. Вы боитесь меня. — Я не боюсь вас, — она подняла голову, и их лица оказались совсем близко. — Я боюсь… — Чего? — он смотрел в её глаза, зелёные, испуганные, такие живые. — Себя, — прошептала она. — Рядом с вами. Он не ответил. Только прижал её крепче, и она уткнулась лицом ему в плечо, чувствуя, как его сердце бьётся где-то рядом, в такт её. — Лазарев, — сказала она, когда тишина стала невыносимой. — М? — Что, если мы не выберемся? — Выберемся, — он гладил её по спине, и его рука была тёплой, успокаивающей. — Я же обещал. — Вы ничего не обещали, — она усмехнулась. — Обещаю сейчас, — он поцеловал её в макушку, и этот поцелуй был невесомым, почти неощутимым, но она почувствовала его всем телом. — Мы выберемся, Ирина Алексеевна. Я довезу. Куда скажете. — В Рязань, — она закрыла глаза. — На конференцию. — В Рязань, — согласился он. — А потом обратно. В Москву. В «Склиф». К нашим. — К нашим? — она подняла голову. — Вы считаете их своими? — Я считаю своими всех, кто работает со мной, — он посмотрел на неё. — И особенно тех, кто работает со мной десять лет. — Вы считаете меня своей? — она смотрела на него. — Я считаю вас… — он запнулся. — Своей главной головной болью. Своим личным наказанием. Своей… — Кем? — она не отводила взгляда. — Своей единственной, — сказал он, и в его голосе было столько, что она не нашла слов. Они сидели, обнявшись, смотрели на снег, который всё ещё стоял в воздухе, и не говорили ни слова. Потому что все слова уже были сказаны. За десять лет. В каждой ссоре, в каждом споре, в каждом взгляде, который они боялись признать. — Лазарев, — сказала она, когда начала засыпать. — М? — Вы правда считаете меня стервой? — Правда, — он усмехнулся. — Но вы — моя стерва. И я никому не дам вас в обиду. — Идиот, — прошептала она. — Знаю, — он поцеловал её в волосы. — Спи. Она закрыла глаза, и в темноте, под вой ветра, под скрип снега, она вдруг подумала, что, наверное, впервые за десять лет не хочет, чтобы эта ночь кончалась. *** Утром снег перестал. Небо стало светлым, почти прозрачным, но дороги всё ещё не было. Машина стояла в сугробе, занесённая по окна. Лазарев вышел наружу, огляделся. Вокруг был лес. Высокий, чёрный, молчаливый. И снег. Белый, чистый, бесконечный. — Дороги нет, — сказал он, вернувшись в машину. — Совсем. — Что значит «нет»? — Павлова села, чувствуя, как затекло тело. — Нет асфальта, — он сел за руль, включил печку. — Нет столбов, нет указателей. Только лес и снег. — Это невозможно, — она покачала головой. — Мы на трассе. Мы не могли с неё съехать. — Могли, — он посмотрел на неё. — Если нас сдуло. Или если… если это не трасса. — Что вы имеете в виду? — в её голосе появилась сталь. — Не знаю, — он покачал головой. — Но я думаю, нам нужно идти. Пешком. Искать дорогу. — Идти куда? — она смотрела на него. — Туда, — он кивнул вперёд. — Или назад. Я не знаю. Но сидеть здесь — это ждать, пока нас найдут. А найдут ли? — Должны, — Павлова взяла себя в руки. — Мы не вышли на связь. В больнице забеспокоятся. — Когда? — он посмотрел на часы. — Сейчас семь утра. В больнице о нас вспомнят к обеду. А потом начнут звонить, искать. К вечеру, может быть, поднимут тревогу. А потом… потом снег, метель, дороги перекрыты. Нас найдут через день, может, через два. — Вы предлагаете идти? — она смотрела на него. — Я предлагаю не ждать, — он ответил твёрдо. — Мы врачи, Ирина Алексеевна. Мы привыкли действовать. Она молчала. Смотрела на него, на этого наглого, вспыльчивого, невыносимого человека, который сейчас говорил то, что она думала сама, но боялась сказать. — Хорошо, — сказала она. — Идём. Но сначала нужно собраться. Они взяли всё, что могли: пледы, термос, аптечку, фонарики. Лазарев залил бензин в канистру — на случай, если они найдут дорогу и машину, которая сможет их подвезти. Он запер машину, проверил, всё ли взяли. — Готовы? — спросил он. — Готовы, — Павлова посмотрела на лес, на снег, на небо, которое снова начинало сереть. — Идём. Они пошли вперёд. Туда, где, по расчётам Лазарева, должна была быть дорога. Но дороги не было. Только снег, только лес, только тишина, которая становилась всё тяжелее, всё плотнее, всё страшнее. Павлова шла, чувствуя, как холод пробирается под одежду, как ноги утопают в снегу, как силы уходят. Лазарев шёл рядом, иногда обгонял, проверял дорогу. — Нужно отдохнуть, — сказал он через час. — Нет, — Павлова покачала головой. — Нужно идти. — Ирина Алексеевна, вы бледная, — он подошёл, взял её за руку. — Отдохните. — Я сказала — идём, — она вырвала руку. — Упрямая, — он усмехнулся, но не отстал. Они прошли ещё километра два, когда снег начал падать снова. Сначала редко, потом чаще, потом так, что они перестали видеть друг друга. — Держитесь за меня! — крикнул Лазарев. — Не теряйтесь! Павлова почувствовала, как его ладонь сжала её руку. Сильно, уверенно, так, что она не могла вырваться. Она вцепилась в его куртку, чувствуя, как он тянет её вперёд. — Идём, — он говорил, не оборачиваясь. — Я знаю, куда идти. — Откуда? — крикнула она. — Чувствую, — ответил он, и в его голосе было что-то, отчего она поверила. Они шли, проваливаясь в снег, сбиваясь с ног, теряя направление. Но он не отпускал её руку. Ни на секунду. И она держалась за него, как за единственное, что осталось в этом белом, холодном, пустом мире. А снег падал. Падал, падал, падал. И не было ни конца, ни края этой белой бесконечности. *** Они нашли её случайно. Или не случайно. Лазарев вёл их, уверенно, как по карте, хотя вокруг было только белое, белое, белое. А потом, в какой-то момент, впереди показалось что-то тёмное. Дом. Старый, покосившийся, с провалившейся крышей, но дом. — Туда, — Лазарев потянул её за собой. Они вошли внутрь. Там было темно, холодно, пахло сыростью и деревом. Но было сухо. И были стены. И была крыша, которая, может быть, защитит от снега. — Дрова, — Лазарев скинул рюкзак. — Ирина Алексеевна, сядьте. — Я не… — начала она. — Сядьте, — он повернулся к ней, и в его глазах было столько, что она села. Он разжёг печь. Дрова были сырыми, но он возился, пока не появился огонь. Маленький, слабый, но живой. Павлова сидела, смотрела на огонь и не могла согреться. — Ирина Алексеевна, — Лазарев сел рядом, накинул на неё плед. — Вы дрожите. — Я в порядке, — она не узнала свой голос. — Не в порядке, — он обнял её, и она не оттолкнула. — Согревайтесь. Она прижалась к нему, чувствуя, как его тепло проникает сквозь одежду, сквозь кожу, сквозь годы ненависти и недоверия. И вдруг поняла, что, наверное, всегда ждала этого. Этого момента, когда он будет рядом. Когда не нужно будет быть сильной. Когда можно просто… быть. — Лазарев, — прошептала она. — М? — Мы выберемся? — Выберемся, — он обнял её крепче. — Я же обещал. — Вы ничего не обещали, — она усмехнулась. — Обещаю сейчас, — он посмотрел на неё, и в его глазах, в свете огня, она увидела то, что боялась увидеть десять лет. — Идиот, — прошептала она. — Знаю, — он улыбнулся. Они сидели, обнявшись, смотрели на огонь и слушали, как снег падает за окном. И не было ни прошлого, ни будущего. Только здесь. Только сейчас. Только они. — Ирина, — он сказал это впервые. Не «Ирина Алексеевна», а просто «Ирина». И она почувствовала, как внутри всё переворачивается. — Что? — она не подняла головы. — Я люблю тебя, — сказал он. — Десять лет. С первого дня. С того самого, когда ты назвала меня наглым выскочкой. Она замерла. Слова упали в тишину, как камни в воду. Тяжёлые, страшные, неизбежные. — Ты… — начала она. — Не надо, — он перебил. — Не надо ничего говорить. Я знаю. Я просто хотел, чтобы ты знала. Если мы отсюда не выберемся… — Выберемся, — она подняла голову, посмотрела ему в глаза. — Мы выберемся. Я тебе обещаю. — Обещаешь? — он улыбнулся. — Обещаю, — она взяла его за руку. — Идиот. — Знаю, — он сжал её пальцы. Они сидели, смотрели на огонь, и снег за окном всё падал. Но теперь он не казался страшным. Потому что они были вместе.