The End House

Дом стоит на мрачном мысе у восточного моря. Полдня на поезде из столицы, потом еще пять часов на машине. До ближайшей деревни ехать часа два, если повезет с погодой, до ближайшей фермы — вдвое меньше. Раньше это была летняя резиденция какого-то мелкого дворянина, как сказал куратор. Тот сбежал в прошлом году, когда впал в немилость у окружения короля; его имущество либо забрали банки, либо оно перешло государственным структурам — вроде отряда Рерира. Рерир его не винил. Глядя на то, какими непредсказуемыми стали выходки короля в последнее время, любой бы впал в паранойю, окажись он под угрозой казни или под клинком самого Рерира, если тиран вдруг чем-то недоволен. Бывший хозяин был человеком со странностями и имел репутацию скупщика антиквариата и редких сокровищ, добытых не самыми законными путями. Возможно, этот дом был одним из мест, где он прятал свою контрабанду. — Этот дом еще не числится в наших активах. Тебе не нужно беспокоиться, что здесь за тобой будут следить, — говорит куратор, помогая Рериру выгружать чемоданы из грузовика. Они долго были в пути, и в отличие от Рерира, который наконец добрался до места, этому человеку предстояло сразу ехать обратно в столицу без возможности отдохнуть. — Место... не самое лучшее, но я уверен, ты справишься. «Не самое лучшее» — это еще мягко сказано. Даже до того, как небо окончательно потемнело, от дома, заброшенного всего год назад, веяло невыносимым унынием. Это было здание из прошлого века; должно быть, в период своего расцвета оно выглядело впечатляюще: высокие стеклянные окна и изящная ковка, которую теперь поглотили лозы и ржавчина. Стеклянная пристройка сбоку обвалилась — фундамент и балки просто грудой лежали на земле, так что из всех построек, кроме самого дома, уцелел только сарай. Внутри оказалось не так пусто, как он думал. Повсюду стояла старая мебель, покрытая тонким слоем пыли, а на стеклянных бра висела паутина. Морская влажность не пошла деревянному дому на пользу, но, к его облегчению, он еще не стал совсем непригодным для жизни. Кое-где протекал потолок, пара досок в полу прогнила, но ничего такого, что нельзя было бы исправить легким ремонтом. Рериру доводилось бывать и в местах похуже, так что куратор был прав: он справится. К сожалению, того же нельзя было сказать о представлениях Толиндис о «пригодном для жизни» жилье. Ах, Толиндис... С её светлыми волосами, что сияют на солнце, словно нимб. С её голосом, звонким, как колокольчик, когда она пересказывает ему истории с работы. Толиндис, у которой полно друзей и такой легкий смех, способный очаровать всех вокруг. Нет. Толиндис не смогла бы выжить в этом холодном, заброшенном месте. Он не нашел в себе сил обречь её на изгнание вместе с собой в этой дыре, забытой богом. Или, может быть, ты просто не хочешь объяснять ей, почему она должна в одночасье бросить всю свою жизнь? Не хочешь признаваться, что именно из-за тебя ей пришлось всё оставить? Или, что еще хуже, сказать ей, кто ты на самом деле. Что ты не тот человек, которого она, как ей казалось, любила, а монстр в человеческом обличье. — Ну что ж. — Куратор, заметив его молчание, натянуто рассмеялся и добродушно похлопал его по спине. — Не забивай сейчас голову столичными делами, восстанавливайся. Для бюро ты по-прежнему бесценный кадр. Уверен, когда всё утихнет, тебе подберут отличную должность. «Когда всё утихнет». Ну да. Громады облаков вдалеке лениво дрейфовали — верный признак надвигающейся непогоды, словно само небо разделяло его тревогу.

***

Первая неделя жизни в доме лишь подтвердила правильность его решения. В первый же день выяснилось, что работает только половина ламп, водопровод наглухо забит, а единственный исправный обогреватель находится в главной спальне — и больше нигде. Внизу, в читальном зале, нашлось старое радио; оно тоже не работало, хотя, кажется, его еще можно было оживить. Рерир решил заняться им позже. К исходу второго дня ему удалось починить сантехнику, хотя водонагреватель спасти не получилось. Лампочки придется купить новые, но он не спешил выбираться в деревню. Исследование дома тоже не принесло особого утешения. Сначала он надеялся, что здесь могли остаться какие-то ценности или что те, кто его сюда прислал, подготовили хоть какие-то удобства. Его ждало разочарование: почти всё самое дорогое вывезли подчистую. Осталась лишь массивная мебель, которую было слишком тяжело двигать, да несколько старых картин — мрачных и выцветших. Вероятно, они висели здесь веками, будучи частью самого дома, а не ценными приобретениями бывшего владельца. Единственной картиной, которая выглядела хоть сколько-то стоящей, была та, что висела в главной спальне прямо напротив кровати с балдахином, занимая чуть ли не половину стены. Своеобразный центр композиции посреди комнаты, утопающей в пыли и цвете слоновой кости. Рама выглядела совсем новой, а сюжет был выполнен в одном из тех современных стилей, которые он никогда не понимал. Но даже Рерир мог смутно распознать ценность полотна по насыщенным пигментам, щедро нанесенным на холст: лазуриту, ослепительно белому и ползучим полосам кармина и темно-пурпурного в нижней части картины. Он недоумевал, почему эту явно дорогую вещь оставили, забрав всё остальное. К несчастью, ценителем искусства он не был, и найти покупателя для такой приметной вещицы могло оказаться еще сложнее, чем расшифровать то, что на ней изображено. Какая расточительность. На следующий день по полуострову ударил шторм. Деревянные балки дома выли и стонали без умолку; от этого скрежета мигрень только усилилась. Рерир весь день провалялся в постели, пытаясь забыться сном и видя во сне лишь призраки лучших времен. На пятый день после шторма пришел мужчина средних лет. Он представился владельцем фермы, что в часе езды, и объяснил, что коллеги поручили ему каждую неделю привозить продукты. Фермер спросил, не нужна ли помощь с ремонтом дома. Рерир вежливо отказался, но попросил в следующий раз захватить новые лампочки и детали для радио. — Собираешься остаться здесь на зиму, милашка? — мужчина с прищуром окинул взглядом здание. — В холода тут бывает тоскливо. Даже прежние хозяева никогда не совались сюда вне туристического сезона. У Рерира не было выбора — только оставаться в этом богом забытом месте. — Ну, жить в одиночку в такой глуши может быть опасно, — продолжил мужчина. — Помню, у хозяев тут стояла эта... телефонная машина, верно? Старики звонили констеблю, когда кому-то из гостей стало плохо — это еще в те времена, когда здесь устраивали вечеринки. Если заставишь его работать, просто звякни мне, если что понадобится. Мужчина направился к своей повозке, запряженной мулом. Рерир стоял на крыльце и смотрел, как его силуэт постепенно превращается в точку. Слова фермера оказались правдой: старый телефонный аппарат нашелся в сундуке под лестницей. Весь вечер Рерир мерил шагами гостиную, споря с самим собой — стоит ли звонить Толиндис. Он хотел хотя бы объяснить свое внезапное исчезновение или спросить, не дошли ли до нее слухи, и умолять не верить злым сплетням. Он хотел подтвердить ее верность и любовь, несмотря на всю ту ложь, что он наплел. Она бы поняла. Она бы поверила и ждала, пока они снова не будут вместе и не вернутся к прежней жизни. Да. Она бы так и сделала. И все же колеблется.

***

— Ты слишком много думаешь, как обычно. Спорим, прямо сейчас ты снова хмуришься? С таким настроем ты покроешься морщинами еще до того, как мы поженимся. Её смех звучал так же прекрасно, как он помнил, даже сквозь помехи и треск неустойчивой связи. Он и сам не понимал, как набрался смелости позвонить ей. Должно быть, тоска оказалась сильнее страха, а вера в её любовь — прочнее, чем его собственное малодушие. — Да хватит уже извиняться, боже, — пожурила она его. На том конце провода она наверняка забавно надула губы — он обожал это выражение её лица. — Я... я немного расстроена, что ты уехал вот так, ничего не сказав, но я всё понимаю. Дела здесь в последнее время... в общем, всё не очень хорошо. Да, недовольство королем в последнее время достигло точки кипения. Старый тиран стал еще более беспокойным и непредсказуемым, обрушивая свой меч на любого, кто смел задавать вопросы. А Рерир? Рерир был самым острым клинком в руках старого короля. Он скашивал каждого, кому хватало глупости прогневать хозяина. Но она об этом не знала. — Помнишь мою коллегу, Адислу? Мы были у неё на вечеринке в прошлом году? Он помнил её. И она его тоже узнала, когда он навестил её недавно. Он помнил, как расширились её глаза от узнавания за секунду до того, как он оборвал её жизнь — чисто, быстро, безболезненно. Маленькая милость для хорошей знакомой. — Мы не можем с ней связаться. Прошло уже две недели, — он услышал её печальный вздох и почувствовал, как к его и без того тяжкой ноше прибавился новый укол совести. Пришлось запихнуть это чувство поглубже, в бездонный колодец памяти. — Береги себя, ладно? — попросила она. Рериру пришлось прикусить щеку изнутри, чтобы не выдать себя. С одной стороны, он был рад, что слухи о его настоящем ремесле не дошли до неё. С другой — он не мог не оценить горькую иронию того, что его принимают за добычу, хотя на самом деле он — охотник. — Береги себя и возвращайся ко мне целым и невредимым. Да. В конце концов, это будет того стоить. Когда он, наконец, сможет к ней вернуться. Обязательно будет. Эта серая, унылая жизнь — ничто, если он сможет скоро снова быть с ней.

***

К следующему визиту фермера радио починить так и не удалось. Рерир вынужден был признать: если не считать ночных звонков Толиндис, он действительно ждал прихода этого человека — единственного живого контакта в этой серой глуши. Как и обещал, мужчина привез лампочки и кое-какие детали, что удалось выудить у деревенского механика, ворча при этом на дефицит и взлетевшие цены. — Сейчас ничего толком не купишь, — пожаловался он, передавая запчасти. — Ты ведь из столицы, верно? Слыхал, там совсем туго. Поэтому ты и приехал в нашу дыру? Что-то в выражении лица Рерира заставило мужчину осечься. К тому времени, как Рерир понял, что его маска дала трещину, фермер уже поспешил уйти — и теперь он явно был о нем куда худшего мнения, чем по приезде. Рерир вздохнул. Ему только и не хватало, чтобы этот человек начал создавать проблемы в дополнение ко всему остальному.

***

Он видит её во сне. Ему снится её гибкое тело под ним, жар её кожи, обжигающий его собственную. Снится, как она сидит у него на коленях, извиваясь сверху, пока он утыкается подбородком ей в плечо, вдыхая аромат волос. Лунный свет струится из окна, отражается от синей картины и заливает комнату холодным лазурным сиянием. Ему снится, как она шепчет ему на ухо, умоляя остаться, сладко подгоняя его — быстрее, сильнее. Её голос баюкает его, словно старая колыбельная, слов которой он уже не помнит, и он тонет всё глубже в своем лихорадочном желании. Вокруг них комната начинает вращаться; очертания предметов кружатся и смещаются, как в тысячегранном калейдоскопе. Её голос становится всё более тревожным, смех срывается на визг. Он не может разобрать слов, но продолжает цепляться за её фигуру, даже когда её тень начинает расплываться по краям, точно смазанная краска на холсте. Он хочет отвернуться. Подсознательно он понимает: её здесь быть не может. Всё это не по-настоящему. Возможно, она лишь порождение его одиночества. А может, виной всему эта проклятая картина с вихрями мазков и странными цветами, от которых каждый раз режет глаза, стоит ему поднять взгляд с кровати. Да, наверняка это из-за неё. Картина. Синяя картина на стене напротив, в комнате, залитой синим светом. И силуэт его возлюбленной, тоже окрашенный в синий. — Рерир, — зовет она его, и теперь её голос — больше не невнятный шум. — Что ты видел? Тебя. Его синяя возлюбленная. Она прекрасна, даже когда всё её тепло вытекает по каплям, сменяясь цветом ледяной луны и морозных самоцветов. Его возлюбленная, что отвечает на его объятия до тех пор, пока кости не начинают трещать; она оставляет на его спине саднящие красные полосы и улыбается кротким взглядом, принимая монстра, скрытого под человеческой кожей. Его возлюбленная, чей вес он чувствует у себя на коленях; она напевает старую песню, двигаясь в такт его бёдрам. Его возлюбленная — с чересчур острыми зубами и слишком всезнающим взглядом — смеется над шутками, которые он еще не успел произнести. — Рерир, — снова зовет она. — Извращенец

***

Его глаза резко распахнулись. Холодный пот пропитал ночную одежду и въелся в матрас; проверив штаны, Рерир понял, что они тоже перепачканы. Соберись. Он заставил себя успокоиться, дрожащей рукой провел по влажным волосам, пытаясь выровнять дыхание. Небо за окном начало светлеть. Несмотря на облачность, теплый отблеск солнца медленно просачивался в комнату, вытесняя жуткую синеву мягким цветом слоновой кости. Рерир зажмурился, пытаясь стереть кошмар из памяти, но стоило ему открыть глаза и наткнуться на синюю картину на противоположной стене, как образы набросились на него снова. Проклятая мазня. Да, это точно из-за неё приснился такой бред. Как она смеет осквернять образ его любимой? Нужно сорвать её немедленно. Прямо сейча... Снизу, из глубины дома, донесся телефонный звонок.

***

Она рассмеялась. — Ты злишься на картину из-за того, что я тебе приснилась? — в её голосе смешались лукавство и восторг. — Ох, Рерир. Если бы я не знала тебя так хорошо, я бы подумала, что ты меня ненавидишь. Какая нелепость. Конечно, он не мог её ненавидеть. Единственный луч света в его безрадостной жизни, его единственное счастье в этом мире. — Ладно, ладно, я поняла, — смущенно перебила она его. — Но серьезно, Рерир. Разве ты не должен быть благодарен за то, что я прихожу к тебе во снах? Неужели «сонная я» сделала что-то совсем уж ужасное? Что он мог на это ответить? Если он признается, что она назвала его извращенцем, она ведь будет смеятся еще громче, верно? — Ну... — протянула Толиндис. — Я понимаю. Ничто не заменит реальность. Знаешь, мне тебя здесь тоже очень не хватает. Ему тоже. Но пока командир не даст сигнал, что можно возвращаться, оставаться в столице было бы слишком опасно для них обоих. — Значит, пока тебе придется довольствоваться «мной из снов», — усмехнулась она. — Надеюсь, в следующий раз она будет к тебе добрее. Он рассмеялся вместе с ней, не особо разделяя её энтузиазм, но промолчал. Той ночью, прежде чем лечь спать, он решил накрыть картину брезентом, который нашел в кладовке.

***

Толиндис хитро улыбается ему, словно знает о его маленькой предосторожности перед сном. Она пристально смотрит на него сверху вниз, сидя на нем верхом и прижимаясь к его бедрам с пугающе острой ухмылкой. Её рука тяжело лежит на его груди, вжимая его глубже в матрас. Комната всё еще залита холодным синим блеском, пылинки пляшут в воздухе, как бесчисленные крошечные огоньки, словно насмехаясь над тщетностью его усилий. И он снова отбрасывает осторожность, погружаясь в жар её тела, подставляя шею, чтобы она могла вонзить зубы в его кожу. — Ты ведь понимаешь, что это не по-настоящему, правда? — ласково спрашивает Толиндис, вытирая кровь со своего рта. Его возлюбленная: глаза бездонные, яркие, как луна, теплые, как солнцестояние. — Жалкий человек, — напевает она. Её бледный палец очерчивает его челюсть — нежно и холодно, словно хорошо заточенное лезвие. Внизу снова начинает звонить телефон. Он должен ответить. Толиндис ищет его. — Никто не звонит, — хватка его возлюбленной на плече крепнет, заставляя его оставаться прижатым к постели в этой неизбежной ловушке. — Слышишь? Это всё в твоей голове, дорогой. Но Толиндис... — Её там нет, — говорит его возлюбленная, наклоняясь, чтобы поцеловать его в лоб. Холодные губы оставляют жгучий след, похожий на стигмату, очищающую его от всех грехов. — Она всегда была здесь, видишь? Прямо в твоем сердце. Где? — В твоих ушах, — шепчет голос, холодный и нежный, как лунный свет. Далекий и близкий, тихий и оглушительный, скребущий по его барабанным перепонкам. Нежный, как тупые пальцы, царапающие школьную доску. — В твоей тени, в твоей памяти. Толиндис, чьи волосы ловят отблески заката. Её улыбка, подобная весенним цветам. Он думал... он думал, что она будет дома. Она думала — та женщина — почему Толиндис не сказала ему, что в тот день будет у неё в гостях? Нет. Её там не было. В ту ночь в доме той женщины была не Толиндис. Он бы узнал её, он бы мгновенно почувствовал её присутствие. Верно. Толиндис на другом конце провода, она всегда отвечает на его звонки. Всегда звонит сама, ожидая, когда он снимет трубку. — Рерир. Телефон внизу всё еще разрывается. В последнее время у него отлично получается его игнорировать, не так ли? Он звонит постоянно. Он должен ответить. Толиндис ищет его. — Ш-ш-ш, её там нет, — руки его возлюбленной скользят по груди, обвивают спину, заключая в капкан. Другая рука ласкает лицо, поднимается выше и закрывает ему глаза, позволяя уютной тьме поглотить кружащийся вокруг синий свет. — Рерир, — его возлюбленная произносит его имя ласково и насмешливо. — Какой же ты жалкий человек.

***

Утром он снимает брезент.

***

Когда человек из столицы снова появился на ферме, на нем уже не было того ладно скроенного костюма, и он совсем не походил на холеного ученого, каким Ансгар увидел его в первый раз. Если бы не шрам на щеке, он бы ни за что не признал в нем того же мужчину, что приезжал много месяцев назад. Промокший до нитки, в куцем грубом пальто, которое жалко облепило его дрожащее тело. — Тяжелые времена? — Ансгар протянул ему буханку ржаного хлеба и теплый эль, не особо рассчитывая на ответ. Мужчина хрипло рассмеялся и с благодарностью принял подношение. — Можно и так сказать. В конце концов, после революции он уже считал удачей то, что сумел унести ноги, сохранив жизнь, в отличие от большинства коллег. Он месяцами скрывался, ускользая от погони больше раз, чем мог сосчитать. Ему потребовалось постыдно много времени, чтобы вспомнить о Рерире в его тихом изгнании. То, что немногие выжившие товарищи все еще были живы, вновь зажгло в нем надежду. — Приехал забрать друзей? Самое время. Деньги, что ты мне оставил, почти закончились, — Ансгар подкрутил ус, жестом приглашая его подойти ближе к очагу. — Боюсь только, придется подождать, пока этот проклятый шторм утихнет. Дорога там сейчас опасная. — Ага, спасибо, — он осторожно отхлебнул напиток. Теперь, когда адреналин и надежда понемногу угасали, он начал осознавать, что, возможно, праздновать победу еще рано. — Твои друзья будут так рады тебя видеть. Когда я видел его в последний раз, тот, что высокий, выглядел так, будто начал понемногу... ну, понимаешь? — фермер сделал неопределенный жест рукой. — Совсем сдал. Друзья? — Похоже, шторм утихнет не скоро, — Ансгар вздохнул, глядя в окно. — Я еще сто лет назад советовал вашим друзьям починить телефон, но что они? Темноволосый парень всё твердил «позже, позже», а тот, что покрупнее — в последний раз он меня вообще в упор не видел. Если бы они наладили свою шарманку, то узнали бы о твоем приезде раньше! Неужели сюда прислали кого-то еще? Нет. Невозможно, его бы предупредили. Учитывая, как им не хватает людей, они бы ни за что не стали тратить ценные кадры, чтобы приглядывать за Рериром. Или это кто-то вроде него самого — тот, кому удалось избежать ареста и кто пришел сюда, скрываясь от погони? — Уважаемый, — начал он, чувствуя, как в сердце закрадывается липкий страх. — Вы не помните, когда именно здесь появился второй человек? — О чем это ты? — фермер уставился на него так, будто у того выросла вторая голова. — Разве их там не всегда было двое?

***

Когда небо прояснилось, мужчина и фермер отправились на повозке по раскисшей дороге к дому на мысе. Они вошли через незапертую входную дверь, но их никто не встретил. На обеденном столе стояла миска с наполовину съеденной овсянкой, содержимое которой давно поддалось процессам разложения. Телефонная трубка, покачиваясь на кабеле, свисала со стола, словно разговор был прерван внезапно. Сердце мужчины бешено колотилось от страха, когда он поднимался по лестнице в главную спальню, готовясь увидеть за дверью самое ужасное. Однако он обнаружил лишь пустую комнату, которая выглядела так, будто к ней давно не прикасались. Чемодан Рерира всё так же лежал открытым в углу, хотя его содержимое было беспорядочно разбросано по всему полу. Самого же Рерира нигде не было. Напротив кровати, на стене с выцветшей краской цвета слоновой кости, одиноко висело небольшое зеркало. Словно оно было там всегда.