Будущее, которого никогда не было

Звонит телефон. Изуку смаргивает остатки сна и вслепую тянется к аппарату, вибрирующему на прикроватной тумбочке. Он нажимает на экран и прижимает его к уху, глядя на часы перед собой. 5:00 утра. К счастью, воскресенье, так что можно поспать подольше и не париться о подъёме в школу. — Алло? — Морос, — говорит Каге. Напряжённо. — Тут инцидент. Изуку переходит от сонного состояния к настороженному за секунды. — Скидывай адрес.

***

(Дни Изуку наполнены масками. Когда он идёт в школу то притворяется просто слабым, беспричудным ребёнком; когда он на улице, то притворяется сильнее, чем есть, умнее, быстрее, лучше; когда он с жертвами и уговаривает их спуститься с крыш, то улыбается, скрывая боль. Только дома он может быть собой, в безопасности материнских объятий.)

***

Инцидент оказался всего лишь бытовым, легко разрешённым тем, что мужика вывесили из окна и отправили восвояси, так что Изуку в своём снаряжении, на этот раз реально занимается тем, что не доведёт его маму до сердечного приступа: кормит бездомных кошек. Он может сказать, что Шинсо недавно был здесь, по банкам из-под тунца, оставшимся после его визита. Пусть Айзава и он не связаны генетикой, их общая любовь к кошкам, похоже, не знает границ. Есть одна конкретная кошка, которую они оба, кажется, любят. Она более сдержанная, чем остальные, которые цепляются за любую возможность поесть или потискаться. Вислоухая, с глубокими янтарными глазами и голубовато-серой шерсткой. Она подходит к Изуку с целеустремлённым видом. — Привет, — мягко здоровается он, разделяя внимание между ней и котятами, ползущими у него на коленях. — Кажется, я слышал, как Шинсо называл тебя Уткой. Шотландская вислоухая кошечка мяукает на него и делает шаг ближе, тычется в его протянутую руку, а затем поворачивается к банке лосося, ожидающей её. Она ест торопливо, но не панически, как котята. Изуку предполагает, что она достаточно взрослая, чтобы знать, как выживать на улицах, в отличие от котят, которые, похоже, кормятся подачками Шинсо. Когда она заканчивает, то садится перед ним и поднимает лапку, чтобы облизать и почистить мордочку. Она методична в уходе за собой, и только когда остается довольна, снова делает шаг вперёд, чтобы боднуть Изуку. — Ты очень красивая, Утка, — выдыхает Изуку, почёсывая её за ушами. Она мяукает на него, жадно подставляясь под ласку. Он снова тянется почесать ей голову, как вдруг все три кошки замирают. Котята спрыгивают с его колен, торопясь обратно под мусорный контейнер, а Утка взбегает по стене и исчезает из виду. Изуку встаёт, встревоженный, пытаясь понять, что их спугнуло, и тут он слышит. Низкий стон. Звук приглушённых голосов. Внезапный, густой запах свежей крови. Недолго думая, он идёт на звуки к соседнему переулку. Сцена, на которую натыкается Изуку, слишком знакомая, слишком болезненная. Кровь разливается по бетону аккуратной лужей. В ней лежит Герой с лицом, пепельным от потери крови и глазами, расширенными от паники. Никаких подёргиваний, никакого движения, потому что он парализован. А над ним нависает Стейн, занеся клинок. Красные глаза сверкают в тусклом ночном свете. — Маленький Герой, — приветствует он, и взгляд Героя в панике метнулся к Изуку. — Беги! — хрипит он, и Стейн смеётся. — Делай, как он говорит, — соглашается он. — Я почти закончил. — Стой, — говорит Изуку голосом, лишённым эмоций, сжимая руки в кулаки. — Он заботится о своём имени больше, чем о спасении других. Ингениум, — насмехается Стейн. — Герой в лучах славы, чьё имя расклеено по билбордам. — Ты неправ, — рявкает Изуку. — Он хороший. Стейн склоняет голову набок. — Я убью его, Маленький Герой. — Нет, не убьёшь. Губы Стейна растягиваются в гротескной улыбке. — И что ты сделаешь? Остановишь меня? Изуку качает головой и сгибает запястья, чтобы ощутить знакомое чувство лезвий, падающих в ладони. — Нет, — говорит он. — Я убью тебя. — Не смей! — хрипит Иида Тенсей. — Беги! Он Злодей! — Извините, Ингениум-сан, ничего не выйдет, — говорит он, и Стейн не медлит. Клинок рубит вниз, и Изуку наконец двигается. Одно лезвие вылетает из запястья — Стейну приходится отбиваться от него, — другое режет его по ноге, пока Изуку скользит вниз, под клинок и ближе к Стейну. Его боевое мастерство подводит его, когда Стейн уворачивается от удара и пытается заколоть Ииду вместо него. Изуку не даёт ему и шанса на это. Месяцами они сражались друг с другом. Стейн стал ему кем-то вроде наставника, и хоть это значит, что он знает слабости Изуку, это также значит, что Изуку знает слабости Стейна. Он знает, что мужчина предпочитает левую сторону, знает, что он дёргается от мерзких запахов и шипит, когда его ударяют в колено. И Изуку может потерять куда больше, чем Стейн. Ему нужно убедиться, что в дальнейшем Иида не попытается выследить Стейна, нужно гарантировать, что их пути не пересекутся. С их первой битвы в переулке на первом году обучения Стейн в своём сознании вынашивал долг мести, который требовалось оплатить. К Войне он был оплачен. Кровью Ииды. Изуку скачет вокруг него, атакуя но следя за расстоянием между ним и катаной Стейна. Он не хочет смотреть, как Иида умрёт, будучи парализованным. Хотя бой очевидно в пользу Стейна, он не сосредоточен на Изуку. Его внимание сосредоточенно на Ииде, и он явно надеется закончить схватку его смертью. Изуку не даёт ему приблизиться. И это смещение внимания даёт Изуку брешь. Он бросается вперёд, уклоняясь от катаны на волосок, и бьёт ногой прямо в колено Стейна. Мужчина спотыкается, но Изуку не ждёт. Он наклоняется за мешком мусора из контейнера, вспарывает его ножом и отправляет в Стейна. Мужчина кашляет, его лицо искажается от отвращения, и Изуку делает свой ход, вспоминая слова Айзавы-сенсея. — Если не можешь выиграть бой, переживи его. Дезориентируй противника и используй возможность закончить бой или беги, — его глаза сузились. — Нет ничего постыдного в том, чтобы поставить себя в приоритет и убежать. — И вы, сэнсэй? — спросил Каминари, явно неверяще, и Айзава кивнул. — Иногда единственный, кого ты можешь спасти — это ты сам, и это более по-Геройски, чем становиться мучеником. Пока Стейн пытается оклематься, Изуку падает рядом с Иидой. Он прижимает пальцы к его пульсу и чувствует сильный ритм. — Ты знаешь его, — выдыхает Иида, и Изуку не думает над тем, почему это не вопрос, почему Иида выглядит не злым, а озадаченным. — Сосредоточься на том, чтобы выжить, — парирует он. — Можешь пошевелить пальцами ног, пальцами рук? Иида моргает, глядя на него, потеря крови мутит голову, но через секунду поспешно кивает. Изуку выдыхает с облегчением. — Как только паралич спадёт, беги. — Но… — Ингениум-сан, я могу справиться сам. Беги. Изуку замечает движение краем глаза и бросается вперёд. Он бьёт его по лодыжке, пригибаясь под катаной и ударяет мужчину под дых, а затем крутится вокруг него и вонзает нож. Стейн шатается, но не падает. Он слишком опытен. Но вместо того чтобы повернуться к Ииде, его внимание оказывается прочно приковано к Изуку. Красные глаза удерживают его на месте. — Маленький Герой, — говорит он, но теперь с досадой. — Ты проиграешь. — Может быть, — соглашается Изуку. — Но пока он жив, это неважно. Красные глаза сужаются, когда пальцы опускаются ровно на кровоточащую ножевую рану у него под рёбрами. — Ты важен, — возражает Стейн. — Больше, чем фальшивые Герои. Изуку пожимает плечами. — Может быть, — повторяет он. — Но не этот. Этот Герой важен. Стейн смотрит. Изуку смотрит в ответ. Стейн склоняет голову набок, видя как рука Ииды начинает двигаться. — Ты бы действительно убил меня или умер за него? — шипит он, и удивление окрашивает его черты лица. Изуку кивает. — Да. Что-то мелькает в глазах Стейна, чего Изуку не может понять, но затем он говорит: — Докажи. В этот раз Стейн атакует целенаправленно. Стойко. Он быстр, всегда был, но сейчас намного больше. Он сражается так, будто умрёт, если не вложит всего себя. Честно говоря, это напоминает Изуку самого себя во времена «После». Отчаяние, необходимость продолжать идти, продолжать идти, даже когда его тело разваливалось. Он бросается вперёд и наносит удар за ударом, и хотя Изуку может сказать, что большинство не смертельные, он очевидно пытается задеть его, чтобы пустить кровь и парализовать. Удары по его шее, уколы в бёдра. Изуку знает, если хоть один из них достигнет цели, он истечёт кровью за секунды. Но, возможно, в этом и смысл, который Стейн пытается донести. Возможно, он пытается напугать его, чтобы он отступил. Изуку встречался с человеком, который мог красть причуды, ощущал его присутствие всем естеством, пока тот охотился за ним годами, убивая его друзей у него на глазах. Изуку знает страх смерти и, что важно, знает, как с ним бороться. Они уклоняются друг от друга, и Изуку позволяет голове погрузиться в тишину. Остаться в живых. Это всё, что ему нужно. Но у Стейна на десятилетия больше опыта, и эта мысль моментально подтверждается, когда он делает надрез на щеке Изуку, легко вспарывая маску. Время замедляется. Красное пачкает металл. Одна-единственная капля крови падает с катаны на бетон внизу. Инстинкт берёт верх. — Во время выживания, — говорил Айзава, — нет такого понятия как честь. Играй грязно. Кусайся, пинайся, царапайся. Выбери свою жизнь. Используй причуду и не останавливайся, пока Злодей не будет обезврежен. Изуку врезается в Стейна, бросая на него всю массу своего тела. Прежде такой манёвр был бы бесполезен, но Изуку набрал мышц после чистки пляжа и после продолжения своих линчевательских вылазок. Стейн падает, и Изуку пинает его руку с испачканной кровью катаной. Стейн отказывается ослабить хватку, и Изуку наклоняет корпус, а затем с силой опускает ботинок вниз, пока не слышит хруст. Стейн шипит от перелома костей, и Изуку без колебаний отпинывает катану дальше по переулку. Несмотря на сломанную руку, Стейн не сдаётся. Он переворачивает их, его длинный язык вываливается наружу в попытках лизнуть щёку Изуку. Изуку бьёт коленом вверх, прямо по ребрам. Его руки цепляются за маску Стейна, направляясь к глазам, но тот оказывается быстрее. Боль обжигает, но Изуку не позволяет ей поглотить себя. Он борется со Стейном, пока тот снова не бьёт его, и он чувствует, как трескаются его очки. Кровь выступает на костяшках Стейна, и Изуку вскидывает руку, чтобы ударить локтем его по шее. Стейн бьёт Изуку, пока тот отпинывается, и они раскидываются в стороны друг от друга. Очки сползают с лица Изуку, половина маски свисает, открывая веснушчатую щёку. Стейн пялится, держа пострадавшую руку у груди. — Ты ребёнок, — шипит он. Изуку не реагирует. Он перекатывается вперёд, хватая упавший клинок, и сбивает Стейна на спину. Там он садится ему на грудь и прижимает лезвие к горлу. Большие красные глаза совино моргают. — Не заставляй меня убивать тебя, — шепчет Изуку, прижимая лезвие плотнее к его горлу, пока капля крови не выступает из раны. Зелёные встречаются с красными, и Изуку задерживает дыхание. Что-то внутри него твердеет, отталкивая страх, неуверенность и боль, потому что Изуку не хочет этого делать. Стейн, может, и Стейн, но Изуку сблизился с этим человеком. Он считает его наставником. Но Изуку знает себя. Он знает будущее. Если Стейн парализует Ииду Тенсея, его младший брат затаит обиду, которая его же убьёт. Изуку должен сделать выбор здесь, и он знает, кого выберет. Он знает, кого он выберет каждый раз. Этот человек — не Стейн. — Ты действительно… — выдыхает Стейн. Ошарашено. Шокировано. — Не так ли? — Не заставляй меня убивать тебя, — повторяет Изуку. Его голос смягчается, слёзы выступают на глазах, но рука остается твердой. Он знает свой выбор. — Пожалуйста, — выдавливает он, и голос срывается. Стейн моргает и говорит, — Хорошо, — в его голосе всё ещё слышится удивление — Только попробуй что-нибудь, — угрожает Изуку, и Стейн хмыкает, наблюдая за ним с любопытством, пока Изуку встаёт, держа клинок у его горла. Стейн медленно поднимается на ноги, зажимая бок, и бросает последний долгий взгляд на лицо Изуку, прежде чем схватить свою вторую катану и исчезнуть в переулке. Изуку считает вдохи, ждёт возможного возвращения, а затем роняет катану, убедившись, что Стейн не появится вновь. Пряча лицо в тени, он поворачивается к Ииде, который восстановил часть подвижности. Но всё происходит медленно, конечно, потеря крови высасывает его энергию. Изуку встаёт на колени, прикрывая рукой глаза Ииды, и смотрит на его рану в боку. — Ч-что… — Спокойно, — выдыхает Изуку, вытаскивая свой одноразовый телефон. — Моя маска уничтожена, Ингениум-сан. Ты не можешь видеть моего лица. Он чувствует, как ресницы трепещут о его ладонь, но через несколько мгновений движение прекращается. Изуку набирает номер не думая, зажимает телефон между плечом и ухом и затем прижимает пальцы к запястью Ииды. Ровный пульс возвращается. Он выдыхает с облегчением. — Айзава слушает, — раздается в телефоне. — Стёрка, — здоровается Изуку и скороговоркой диктует название улицы и местоположение. — Морос? — отвечает Айзава куда более настороженным и обеспокоенным голосом. — Ингениум ранен Пятном, Убийцой Героев, — говорит Изуку прямо, слыша приглушённое ругательство Айзавы в ответ. — Он потерял много крови, но паралич спадает, и лезвие, похоже, не задело крупных органов. — Изуку делает паузу и вспоминает урок биологии. — Селезёнка считается крупным органом? — Да, — шипит Айзава, и Изуку слышит свистящий звук в телефоне. Айзава, кажется, приближается. — Ты ранен? Где Стейн? — Я в порядке, Стейн ушёл, — отвечает Изуку и встаёт, рывком отбегая назад. — Мне пора, Стёрка. — Подожди… — Я знаю, ты позаботишься о нём. — с этими словами Изуку вешает трубку и взбирается на крышу одновременно с фигурой, приближающейся на тросах. Изуку знает, что Айзава не бросится в погоню, когда его друг истекает кровью в переулке, так что Изуку разворачивается и сбегает, молясь, чтобы Иида был в порядке.

***

Чизоме сидит у порта, прижимая руку к кровоточащему боку, его сломанная кисть безвольно лежит на колене, и он в который раз проклинает геройское общество. Может быть, он единственный, кто видит его таким, какое оно есть: война, где детей используют, ломают и перестраивают в детей-солдат под прикрытием славы и богатства. Его сбили с пути в самом начале. Трудно не пялиться на большие, кричащие билборды и мигающие огни Героев, живущих тем, что может быть лишь одной из форм рая. Он хотел этого: хотел чувствовать себя полезным, хотел бороться против развивающейся дискриминации, что сделала его причуду злодейской. Как будто вкус крови делал его кровопийцей. Как будто любой с причудой, которая была хоть чуточку неправильной, казался врагом в глазах общества. Чизоме хотел быть Героем. Он всегда равнялся на Всемогущего: его напор, его храбрость, его ослепительную улыбку перед лицом ужасов. И всё же недели на улицах, патрулирование как линчевателя, заставили его осознать пугающие несоответствия между тем, что изображали новости, и тем, какой жизнь была на самом деле. Люди умирали от нищеты, потому что работодатели не хотели нанимать мутантов, детей продавали из-за их более сильных, более мощных причуд, и всё это время Герои смотрели и ничего не делали. Не все Герои, конечно. Те, у кого не было нужды в славе или выгоде, справлялись хорошо: Подпольные Герои, скрытые от вспышек камер, блуждающие в тенях. Они делали хоть что-то. Они сражались, истекали кровью и умирали, чтобы спасать людей, в то время как Дневные Герои сверкали фальшивыми улыбками и позировали для фотосессий, пока люди страдали. Чизоме осознал, что ему лгали, и попытался это исправить. С помощью своей причуды он очищал мир от недостойных звания Героя. И всё же он был слишком ослеплён своим собственным моральным кодексом. Появился линчеватель с такой решимостью, что должно было быть очевидно, что он юн, сражавшийся за то, во что верит, и сказавший Чизоме, что даже Герои, которых он любил, были не святыми. Даже Всемогущий не был достоин титула Героя. Он этого не ожидал. Не ожидал, что линчеватель будет так сражаться за случайного Героя, сражаться не на жизнь, а на смерть. Это удивило его, потрясло до глубины души. А потом маска порвалась. И его взору предстали пухлые, веснушчатые щёки, большие зелёные глаза и лицо, которому не могло быть больше шестнадцати. Ребёнок. Подросток. Морос, линчеватель, который сражался с людьми вдвое крупнее себя и побеждал, — малыш. Он, честно, не знает, что и думать. Его мысли ходят по кругу. Мелкий, граничащий со званием суицидника, Морос — ребёнок, дитя, едва вышедшее из пубертата. И всё же он делает больше, чем все Герои вместе взятые. Он добрый, старательный, и был готов умереть, готов был убить, чтобы защитить их. Это злит Чизоме. Это также вызывает в нем страх. Потому что такой безрассудный дух склонен следовать одной-единственной тропе которая ведет к одному-единственному исходу. Смерть. И Чизоме может признать в тишине ночи, что он привязан к этому ребёнку. Он не может позволить ему умереть.

***

Изуку, спотыкаясь, пролезает через окно в свою спальню. Его сердце колотится, ладони потные, кровь пачкает его снаряжение. Дрожь в руках, кажется, поднимается вверх по рукам, по всему телу, оставляя за собой слабость в коленях. Он падает кучей на кровать, содрогаясь, и прижимается лицом к покрывалу. Стейн знает. Стейн знает о нём. Он видел его лицо, знает, как он выглядит, знает, насколько он юн. До этой ночи между ними было хоть какое-то товарищество, чувство наставника и ученика. Но теперь Изуку угрожал, даже зашёл так далеко, что почти убил этого человека. Стейн ничего ему не должен. Вся надежда на доверие исчезла. Это делает его уязвимым. Единственное спасение Изуку в том, что Стейн — больший преступник, Злодей, чем он. Вероятность того, что Стейн пойдёт в полицию и расскажет о его личности, ничтожно мала. Прежде Стейн узнал его жилой комплекс после того, как Мускул нанес ему крупное сотрясение. Теперь Стейн знает, где он живёт, и как он выглядит. Изуку медленно концентрируется на себе. Он следует техникам успокоения, которым учил его Айзава: называет вещи, которые видит, слышит, чувствует. Пытается выровнять дыхание, сердцебиение, устраивается на кровати так, чтобы сунуть голову между колен. Когда он наконец может контролировать себя достаточно, чтобы его не стошнило или не разнесло от истерики в любой момент, он встаёт и начинает раздеваться. Его маска превращена в месиво, очки уничтожены, кровь запеклась на всём. Он скидывает всё в кучу и идёт в ванную, механически моется в душе, оттирая кожу до красноты, пока она не начинает гореть. То, на что он наткнулся, было чересчур, слишком близко к тому, что он прожил. Воспоминания слишком свежи. Вместо тела Ииды Тенсея, его крови — его друзья. Всемогущий, Айзава, его мама под обломками. От этой мысли он снова почти теряет самообладание, поэтому спешит выключить воду и высушиться. С его кудрей всё ещё капает к тому моменту, как он натягивает спортивные штаны и футболку и замирает перед дверью маминой спальни. Прежде чем он успевает даже подумать постучать, она открывается. Лицо мамы обеспокоенное. Она не спит, словно проснулась в ту минуту, как он включил душ, и не ложилась. — Изу? — спрашивает она. Он просто смотрит на неё — дышащую, живую и настоящую, — она продолжает более мягким голосом: — Малыш? Всё в порядке? — Мам, — выдавливает он и падает в её объятия. Теперь он выше её, но то, как он съеживается в её руках, заставляет его чувствовать себя маленьким, заставляет чувствовать себя снова юным, её сыном, а не Героем Деку. — Мам. — Я держу тебя, — шепчет она в его волосы. — Тшш, я держу тебя. Она медленно утягивает его вниз, пока он не сворачивается калачиком у неё под боком, дрожа от шока, страха и до мозга костей глубинного ужаса, бурлящего внутри. Он пытается подстроиться под её дыхание, ровное и спокойное, но не может дышать, не захлёбываясь маленькими всхлипами. Он вспоминает, как Айзава обнимал его так, укачивая взад-вперёд и рассказывая о делах из времён до «После». Дела, по которым Изуку пришлось бы подписать сотни страниц бумаг, если бы это не был конец времён. Когда Айзавы не стало, его обнимал Ямада. Изуку, возможно, и спал лучше с Хитоши и Шото рядом, но именно нужда во взрослом, в ком-то, кто был больше него, давала ему наибольшую передышку от того факта, что он был ребёнком-солдатом. Он всегда чувствовал себя в безопасноти в их руках, чувствовал себя ребёнком, которым был. Ничто не могло сравниться с мамой, но в те моменты ему казалось, что у него два отца, казалось, что папа вернулся. Потому что папы не было. Папа ушёл, когда Изуку было пять, перестал отвечать на звонки, когда ему было десять. Но Изуку помнит его рост, силу его рук, когда он прижимал его к себе, тепло его тела, когда он успокаивал его плохими ночами, говоря что никакой монстр не может прятаться под кроватью, потому что монстру пришлось бы сначала столкнуться с ним. — Всё хорошо, — продолжает повторять мама. — Я держу тебя, малыш. Всё хорошо. Изуку не верит ей, но это мама, это мама, и он доверяет ей, любит её и потому расслабляется и, пока сон не затягивает его, верит, что то, что она говорит ему, — правда.

***

Шота стоит перед своим другом — другом только что вышедшим из операционной, будучи на грани смерти, — и смотрит. Это сделало его более нервным, чем когда-либо. Тенсей смотрит в ответ. Это напоминает Шоте, как он нашёл Радио под мусорным контейнером, мяукающую, пока голод выедал её кости. Даже тогда, такая слабая, полосатая кошка давала отпор: злой взгляд и когти, нацеленные расцарапать всё в кровь. Тенсей, возможно, и разделяет этот кошачий взгляд, но Шота оттачивал свой пристальный взгляд десятилетиями. Проходит ещё минута, прежде чем глаза Тенсея начинают слезиться, и ещё одна, прежде чем он моргает и отводит взгляд. — Давай уже, скажи это, — ворчит Тенсей. Шота вздыхает и скрещивает руки на груди. — Что именно? Что тебе повезло остаться в живых? Что ты идиот, раз патрулировал в одиночку? Что ты заставляешь моих первогодок выглядеть вменяемыми? Губы Тенсея дёргаются. — Что-то вроде того. — он всё ещё не встречается взглядом с Шотой. — Тенья знает? — Хизаши везёт его, — говорит ему Шота. — Он должен быть здесь через час, когда Заши сможет запихнуть детей в Юэй. Зная его, он засунет их в учительскую и оставит Хитоши за старшего. — Не Кейго? Шота усмехается. — Может, он и самый старший, но Хитоши даст Эри еду и воду. Кейго не может этим обеспечить себя, не то что других. Тенсей улыбается, но улыбка сползает с его лица в ту же секунду, когда дверь распахивается и заходит Цукаучи. Он оценивает мониторы, прикреплённые к Тенсею, и хмурится. Взгляд скользит к Шоте. Его недовольство становится сильнее. — Ты же знаешь, что не можешь быть здесь во время дачи показаний. — Я Герой. Цукаучи одаривает его невпечатлённым взглядом. — Вы друзья. Ты не можешь быть здесь в профессиональном качестве, и ты это знаешь. Он это знает. Чёрт, он учит этому своих студентов. Когда дело доходит до конфликта интересов, они должны следовать указаниям полиции. Поэтому, если Хизаши когда-либо будет ранен, Сотриголова будет отстранён от дела, и любые действия, предпринятые Шотой, не могут быть проигнорированы с его геройской лицензией. Его будут судить как любого гражданского без лицензии. — Что насчёт того, чтобы быть здесь в личном качестве, — говорит Шота. — Следить за Пятном в любом случае я не буду, учитывая, что он охотится на Дневных Героев. Плюс, мне нужно услышать про Мороса, и тебе придётся рассказать мне позже, так почему бы не рассказать сейчас? После долгого, долгого момента гляделок Цукаучи вздыхает, и Шота знает, что победил. Он поворачивается к Тенсею, который наблюдал за их взаимодействием с удивлённой улыбкой. — Почему бы тебе не начать с начала, — говорит он, и Тенсей начинает объяснять события ночи. Шота слушает его рассказ: внезапная тишина во время патруля, быстрота, с которой Стейн напал на него врасплох, клинок, входящий в его кожу, и то, как его мышцы замерли. А затем он говорит о том, как Стейн отвёл от него взгляд, посмотрев на линчевателя. Он говорит о бое, потасовке, перешедшей в жестокую. Затем он встречается взглядом с Шотой и говорит: — Я думаю, Стейн увидел его, увидел его лицо. Он замер, и хоть я ничего не мог видеть, я слышал, что Стейн сказал. — он сглатывает. — Он назвал его ребёнком. Это как удар под дых. Шота садится на жёсткий больничный стул рядом с кроватью Тенсея и роняет голову в ладони. Момент тишины висит между ними, оглушительный и давящий. — Что случилось после этого? — спрашивает Цукаучи до боли ровным голосом. — Всё было как в тумане, но я знаю, что он угрожал Стейну. Он ушёл, а Морос держал руку у меня над глазами, чтобы я не мог его видеть. Цукаучи задаёт наводящие вопросы, но Шота может думать только о том факте, что он ребёнок. Этот линчеватель ребёнок.