ПИЛОТ || ʍᴇᴧᴀнхоᴧия

***

‎Пум-пум-пум. Три шлепка. Камешек попробовал качнуться вперëд, если судить по улюлюканью воды, из чистого упорства проползая по склизкой плëнке водоëма, но потонул на месте. Закружился ли в вихре или медленно опустился на дно — не особо волновало. Всë тонуло. Каждый. ‎Гарри нащупал и подобрал подле себя ещë одну плоскую гальку, взвесил еë в руке, по виду будто бы больше прицеливаясь, и ровным сгибом локтя метнул еë вперëд к пруду. Пум-пум-пум. Плесь. Снова три. ‎Эх-х-х. ‎Тяжело вздохнув, Гарри сжал ладони в кулаки до приятной боли в мышцах и пытался не разжимать их вопреки рефлексу ненанесения себе вреда. Кости трещали, жилки дëргались, и в конце концов руки онемели до бесконтрольного состояния. Если бы только можно было поступить также с разумом... ‎Хотя, чего это он, можно ведь. Сам же видел. ‎Раз-два-три-четыре. Нарисуйте в воздухе „четвëрку“. Империо! ‎Обескровленные ладони, как слишком сильно закрученная пружинка, одним толчком раскрылись и замерли в форме чаши. Ничего делать не хотелось. Гарри ужасный человек, если хотел, чтобы его мысли так же, как под заклятием, заволок туман? Пожалуйста. Наверное, да. ‎Холодный горный воздух без особого желания проталкивался сквозь разодранную, опухшую глотку и вынудил скрутиться пополам до того, как судорога завладела бы телом. Гарри размеренно задышал. Он хотел бы поискать ещë один камешек для запуска „блинчика“, не бросая попыток закинуть его на середину водоëма, но эти планы не совпадали с запросами тела. Что ж, и так неплохо. Ледяной, мокрый как у лягушки лоб легонько касался шероховатой одежды: то ли из-за ветра с вершины пошатнулся, то ли голова Гарри всë-таки упала между коленей — и мышцы приятно растягивались, заменяя позабытые тренировки по квиддичу или утренние зарядки. Запах тоже не слишком раздражал. Свежесть перебивала любые нотки грязи или пыли, тянущейся из города, штанины на удивление пахли зеленью и чистящими чарами, а не потом. Здесь, в застывшем во времени моменте, достаточно безопасно — возможно, стоило попробовать впасть в спячку. Эй, идея хорошая! Змеи же делают так, и ничего... ‎Пробуя потянуться, не распутываясь из клуба конечностей, Гарри зашипел сквозь оскаленные зубы. Ауч. Босые стопы, ища опоры, напоролись на острые, битые края камней. Нет, наверное, лучше немножко посидеть и не двигаться. ‎Что тоже не самое верное решение. ‎Кровь прилила к вискам. Глаза запульсировали красными пятнышками, расплывчатыми и водянистыми, как тушь, перекрывая солнечные пятна, а шея начала жечь под черепом — крайней клеткой мозга Гарри понимал, что ему следует встать. Ему будет больно (где смысл, ему УЖЕ больно). ‎Одна секунда за другой, и всë больше нервов просыпалось в задубевшем теле. Вместе с ощущениями грубой поверхности берега и тонкими весенними запахами пришли звуки, ранее приглушëнные криком мыслей: вихрастые завывания ветра, разбивающиеся о сухие ветки, гул оставленного за спиной поселения, гневные раскаты гор и, наконец, собственное дыхание. ‎Всегда рядом, а расслышать труднее всего. ‎Такое надрывное, что даже Гарри, не особо знающий целительство, способен сделать выводы. Чутка свистящее, натужное... Ох. ‎Двигайся. ‎Двигайся. ‎ПОШËЛ ВОН! ‎Как ужаленный, он подскочил, поднявшись на непрочные ноги одним прыжком, и закатил глаза. Горло задрожало, коленки тоже: о Мерлин, опять те же грабли! Гарри мог ярко представить, как булыжники вспороли нежную кожу ступней, оставив каменную крошку под плëнкой плоти, а смазанные пятнышки крови — очень скудной от онемения — испачкали идеальный серый берег. Будто нити в ноги вшили, ц-ц... ‎А почему он, собственно, босой? ‎Очевидно, ботинки украли нарглы. ‎Гарри вдохнул полную грудь тяжëлого кислорода и запрокинул лицо наверх, позволяя стрелам боли пронизывать его, а ветру — трепать, как обычно, воронье гнездо на голове, то обжигая холодом вспотевший лоб, то ласково расчëсывая встревоженный затылок. Над ним тишина. Небо молчало. Да, шум целиком окутывал израненные уши, давил и мучил, но ни звука не исходило от того, что должно мягко покрывать его сверху жужжанием жизни. Гарри не думал, что пустота такая громкая. Как медленно нарастающий звон, тревога, невозможность дотянуться до регулятора громкости и выкрутить уже этот тумблер на максимум. Или отрубить всë, избавиться навсегда. ‎Фу-у-ух... Гарри заставил себя спокойно выдохнуть до момента, пока грудь не заболела от нулевого давления. Тихо. Не истери. ‎Всë-таки правы были те, кто говорил, что, особенно после войны, ему опасно закрываться от мира, прятаться, растворяться в природе, когда смута на душе душила жирными лапами. Уж лучше покричать, погромить, как делал всю жизнь, но не... Звон в ушах нарастал по накатывающей. Гарри разрывало между гулом за спиной и затишьем над головой. Что ему выбрать? ‎Разве его вообще спрашивали? ‎Не замечая жжение, он развернулся на носках, поцарапал камень окровавленными ногтями, и бездумно, шатаясь, двинул прочь от воды. Шаги короткие, неуверенные. Ступням постоянно приходилось изгибаться по форме шаров и острых булыжников, не глядя угадывая путь к брошенным немногочисленным пожиткам. Рюкзак и метла. Ни очков, ни палочки, ни совы, ни семьи... Вещи валялись поодаль от берега на полусухой земле так, будто Гарри всей душой желал выбросить и их — забыть и никогда не возвращаться. Порой искушение сильнее здравого смысла. ‎Жëсткость под ногами плавно сменилась на проседающие куски, скорее проплешины, сухой травы и отвратительной мякоти земли, размокшей от выброшенной с котловины тайфуном воды. Гарри, честно говоря, плевать. Он по уши тонул в нечистотах, спал едва не в болоте, ногтями рыл землю рядом с трупами — сейчас это похоже на детскую забаву. Жалко только то, что, наверное, у метлы вся солома извозилась. Гарри в меру возможностей не позволял портиться любимым инструментам и всячески скорбил, когда собственными руками приводил их в негодность порывом эмоций. Что бы Снейп не говорил о его невежестве и безответственности. Грудь спëрло как под прессом. Нет. Соберись. А метла, в общем-то, добротная, упругая, под моросью и грозами не сдаëтся и не гниëт — немного ила ей не повредит. Гарри просто надеялся, что она не обиделась. Не хватало впасть в немилость к единственной спутнице... Он немного потоптался на пыльной поверхности, будто отмеряя маршрут, а затем решительно вздëрнул руку с командой „Вверх“ без единого слова. Нечего сопли разводить! У него, между прочим, была работа. Давай, Поттер, бери себя в руки: ты ж гриффиндорец! К счастью, метла лишь довольно встряхнулась от сон-часа в прохладе и на манер щенка, виляющего хвостом, прильнула к руке хозяина. Древко влезло в ладонь плотно, жëстко. Никакие занозы от редких, не счищенных магией заусенцев и продавленные попытками удержаться ухабины не омрачали знакомое и крайне приятное ощущение. Хоть что-то ему понятно... Полëты всегда были личной терапией (как минимум двух) Поттеров. Ему казалось или он правда почувствовал кожей тепло? ‎Эбеновое дерево тихонечко загудело под пальцами, словно покрикивая: „Садись, давай, давай, полетели, ну, давай, садись!“. А берëзовые прутья задребезжали, как павлин, играющийся перьями в своëм хвосте. ‎— Хорошая моя... — хрипло проворковал Гарри, поглаживая метлу во всю длину. Ей, безусловно, понравилась и ласка, и похвала, если хоть сколько-нибудь можно присуждать волшебным предметам такие глубокие чувства. Под тихие нашëптывания о „красавицах“ и „умелицах“ она не попыталась сбросить Гарри с насиженной соломы, когда его босые и грязные ноги — даже без с трудом принятых разваливающихся сандалей, варвар! — коснулись отполированных педалей. Что ж, по крайней мере, на сегодня у него всë ещë есть транспорт. За спиной завыл гонг. Золотые тарелки хором издали низкий плач страдания, и Гарри в очередной раз мысленно пнул себя за блистательное умение прибывать вовремя... Точнее, во время, когда его сочли не просто опаздавшим, а уже без вести попавшим или давно почившим. Похоже, к нему не прекращают обращаться исключительно из безысходности. Хотелось бы не разочаровать хоть в чëм-то. Не смять в гневе идиотскую посылку, которую, вообще-то, можно было бы и на мула нацепить, не позабыть еë на очередной остановке. Гарри закинул слишком лëгкий, явно набитый чарами расширений рюкзак себе на плечо — в нëм-то и спрятан ценный груз. Он потянулся ещë и очки поправить перед полëтом, чтобы не сдуло из-под клеящих заклятий, но там пусто. На носу осталась разве что ребристая выемка в коже от многолетней носки. Сколько бы Гарри не пытался убедить себя надеть что-нибудь другое, лишь бы снова почувствовать успокаивающее трение дужек за ушами — он скучал по этой боли — и вес стëкол на скулах, всë казалось фальшивым и раздражающим. Те сотню раз раздолбанные очки напоминали дом, оставшийся на другом континенте. Прогрохотал второй удар гонга. Больше медлить нельзя. Гарри мягко оттолкнулся от земли и плавным прыжком поднялся в воздух, позволив потоку унести себя вверх над водой. Не нужно и пальцем шевелить — сиди себе да медитируй. Вихри сами подбрасывали его в нужном направлении, прокатывая на гребных, и метла охотно им это позволяла. Вправо и влево, вправо и влево... Как на волнах покачиваться. В целом, ничего нового Гарри не делал. Мало что поменялось: он застыл на месте, просто слушал мир вокруг, сгибался под натиском плотного воздуха и позволял мозгу расплываться в бесформенную лужицу. Просто на высоте пары десятков метров, делов-то. С тем же успехом можно было остаться на берегу, забить на весь мир и ярко протестовать, кричать, биться, когда натура вынуждена продолжать двигаться — всем назло, впервые ради себя подождать и перевести дыхание. Те не менее он здесь. Снова на метле, чтобы доставить заказ высоко по небу.