Удержание

      — Я так больше не могу…       — Всё ты можешь, Жора. Я в тебя верю.       Платон смотрит на обмотанного верёвками Жору сверху вниз и невинно, как-то по-глупому улыбается. Благодаря этой искренней улыбке ему всё всегда сходило с рук: на любые странности в его поведении и на любые его ошибки окружающие закрывали глаза, ведь это же Платон. Отзывчивый, дружелюбный и доброжелательный Платон. Вот и сейчас он улыбается, наслаждаясь стыдом и мучениями парня напротив. Жора поднимает взгляд. Перед ним как ни в чём не бывало стоит его друг детства, сожитель и партнёр. Стоит так, будто просто зашёл повидаться, будто часом ранее не привязывал своими руками Жору к этому несчастному стулу, убеждаясь, что ему не больно. Стоит в этой дурацкой жёлтой толстовке. Жёлтой… Нет, чёрт, нельзя сейчас зацикливаться на этом цвете!       Переполненный мочевой пузырь вновь даёт о себе знать очередным позывом. Дискомфорт от жидкости, так просящейся наружу, почти переходит в боль. Жора ёрзает, жалко сводит бёдра в попытке избавиться от неприятного ощущения. Ну, насколько ему позволяют верёвки, конечно. Давление исходит отовсюду: конечности начинают затекать, узлы впиваются в кожу, оставляя за собой красные, впалые следы, а мочевой пузырь будто вот-вот взорвётся. Но главной проблемой, безусловно, является Платон, который контролирует здесь абсолютно всё; в первую очередь, самого Жору.       Необычное зрелище — Георгий Джексон, обычно стремящийся к тому, чтобы быть авторитетом, смиренно ждёт чужих указаний. От природы невысокий Жора кажется ещё меньше, когда сидит вот так перед Платоном, не сводящим с него глаз. Он может лишь надеяться, что выражение его лица трудно разглядеть в полумраке комнаты. От привычной уверенности не осталось и следа — на её замену пришла уязвимость. Жора и правда выглядит очень уязвимо. Как питомец. Нет, как добыча.       Платон слегка нагибается и вальяжно лезет на стул, закидывая колено между ног Жоры и опираясь одной рукой на спинку. Вторую руку он запускает в короткие тёмные волосы и нежно гладит Жору по голове, перебирает пряди, продолжая смотреть ему прямо в глаза, словно гипнотизируя его. В какой-нибудь книжке о дикой природе (Жора считает себя экспертом в мире животных) хищник бы в этот момент бросился прямо на беззащитную жертву и растерзал её, не оставив и следа. Но Платон не из тех, кто бросается. Его тактика — атаковать медленно. И как же он, зараза, хорош в медленных атаках.       — Платон, я правда-       — Давай, Жор, — перебивает Платон. — Ты так хорошо справляешься, совсем немного осталось. Потерпи чуток.       Чуток — это сколько? Сколько ещё осталось? Одному Платону известно. Хотя с каждой секундой Жора всё сильнее убеждается в том, что и сам Платон не знает, когда же грядёт конец этой игры. Просто притворяется. Он разгадал его — за двадцать лет знакомства Жора научился понимать Платона, как никто другой. В обычной ситуации, Жора бы начал возмущаться. Как так можно? Нагло врать ему в лицо, тратить его время, мучить его недосказанностью?! Однако мочевой пузырь всё ещё на пределе, и из парня выходят лишь приглушённые всхлипы.       Господь, это невыносимо. Как же хочется помочиться.       Платон наконец выпускает пальцы из его волос. Жора едва успевает облегчённо выдохнуть, как Платон оказывается ещё ближе и перемещает руки на его бёдра, начиная их гладить, отчего тот нервно вздрагивает.       Прекрасно. Теперь нижняя часть тела Жоры полностью под контролем Платона. Этого он и хотел.       Расстояние между лицами сокращается до предела, и Платон, закрывая глаза, приникает губами к губам Жоры и решительно скользит языком в его приоткрытый рот. Может, хищник из него никакой, но Жора практически плавится под его натиском. Удовольствие от настойчивых поглаживаний и медленного, глубокого поцелуя почти перекрывает давление снизу. «Когда же это закончится?» превращается в «Боже, как же хорошо». Сердце бешено колотится и, похоже, скоро лопнет, а тело подрагивает от переизбытка ощущений. Кажется, Жора чувствует всё и сразу, и ему всё равно хочется больше.       Руки Платона скользят выше, его ласки отдаются по телу Жоры сотнями мурашек. За долгие годы он успел изучить его вдоль и поперёк, запомнить, куда нужно жать, чтобы отключить его мозг, превратить его в дрожащее месиво, подчинить его себе. Только в любви он становится таким настойчивым, и даже так его прикосновения нежные и мягкие. Он гладит Жору, как любимого питомца, хвалит его за покорность, за то, что он всё ещё держится для него. Похвала затуманивает разум. Секунды ощущаются как минуты, а минуты — как часы. Жора мог бы просидеть здесь вечно, принимая нескончаемую любовь Платона. Он знает, что её никогда не станет меньше — Платон не раз напоминал ему об этом. Больше ничего не имеет значения — ни нужда, ни верёвки.       И Платон вдавливает колено в низ живота Жоры.       Жора протестующе мычит, но протестовать уже поздно. Горячая жидкость начинает безудержно течь, расплывается лужей по стулу, пачкает домашние штаны. Он дрожит от облегчения вперемешку со стыдом, дёргается с каждым всхлипом, но не может остановить поток. Ему внезапно становится очень жарко. Жора жмурится, не желая смотреть на свой позор, словно надеется, что всё это пропадёт, как только он откроет глаза. Мочевой пузырь освобождается до конца, и грудная клетка Жоры поднимается и опускается в сбитом ритме.       — Чёрт…       Наконец, ему удалось хоть что-то промямлить. Мысли путаются, а слова едва формулируются — в горле огромный, плотный ком, не позволяющий им выйти наружу. А ведь Жору обычно не заткнуть. Только Платон может видеть легендарного и успешного Георгия Джексона таким: таким уязвимым, послушным и жалким. Никто бы ни за что не поверил, что в свободное от бизнеса время он запирается с Платоном в одной комнате и переходит в его распоряжение. По правде говоря, сложно сказать, кто здесь главный. Жора сам этого хотел, и всё происходит на его условиях. Менее стыдно от этого не становится.       Платон даёт ему ещё один невесомый поцелуй и наконец слезает со стула, возвращаясь на своё предыдущее место. Он оглядывает Жору сверху вниз, смотрит на растрёпанного, красного и отчаянно нуждающегося в холодном душе парня, как на произведение искусства. Его магнум опус. Рот складывается в довольную ухмылку; да, он точно победил в этой игре.       Он аккуратно развязывает узлы, проводит пальцами по покрасневшей коже, нежно массирует затёкшие участки. Лёгкие безмолвные касания дают понять, что всё закончилось. Его свобода снова в его собственных руках. Жора переводит дух и мало-помалу приходит в себя. Нужно срочно помыться, постирать штаны, так ещё и стул придётся отмывать… Внезапно, ему снова захотелось вернуться в «беспомощное» состояние, где всё делают за него. По крайней мере, ему не придётся делать это в одиночку — Платон помогает ему встать и не даёт упасть, когда у Жоры подкашиваются ноги. Им предстоит много работы.       — Молодец, Жор, ты так хорошо держался! — Платон движется на выход и останавливается в дверном проёме. — В следующий раз тебя точно хватит надольше.       Шурик вместе с Шариком ещё долго будут в отъезде. Да, Платон ещё не раз успеет насладиться этим видом.