«Несильно обидел», конечно...

Уже четвёртый день она не выходила на работу. Опухшие красные глаза, все время ободранные кровящие губы. Почти сорванный голос, из-за этого неприятно першит в горле. Дома закончились все лекарства и нечем сбить температуру — знобит второй день, но бывшей лучшей ученице плевать. Так плохо, что даже альтернатива смерти не пугает. Она и сама хотела бы попробовать помочь себе с этим, но оказалась слишком слабой для воплощения самоубийства. Да, она слабая. Никчемная. Рука с ножом никак не решалась полоснуть лезвием по горлу… Или вене. Так — резанула пару раз по предплечьям. Потом еще пару раз. Но не больше. После вспышек боли становится вроде легче. Но не надолго. Чувство вины никуда не уходит. Горло сжимается, всхлип отчаянный — в общем, как и остальные до этого. Она будет одна всегда. Потому что никто и никогда не сможет полюбить такую, как она. Никто не назовет красивой. Не прижмет к себе ночью. Не скажет, что она самая лучшая. Одеяло спадает с плеча, открыв наполовину. Ей все равно. Холодно и так и так. Осень за окном, а отопление еще не включили. Гермиона идет на кухню, чай в кружке совсем остыл, поэтому нужно поставить воду греться. Раздается звонок. В дверь кто-то стучит. Кому это, интересно, она опять нужна? Явно не своему бывшему парню… Рону. И не Гарри. И не Джинни. Она всех разогнала. Хотя последняя приходила недавно — хотела поговорить. Ничего не получилось. Посидели рядом — молча. Что обеим далось тяжело. Одной из-за нарастающей грусти — с каждой секундой слезы становилось сдерживать труднее, второй хотелось высказать все что она думает о ситуации, но подруга явно была не готова к бранному словесному потоку…а жалость Грейнджер не терпит. Единственного человека, которого хотела видеть…она не встретила бы даже на улице, на которой стоит ее дом. Он сюда придет. Никогда. Девушка еле переставляет ноги. От жара в глазах двоится и кружится голова. Босые стопы шлепают по паркету. Не смотрит кто это, просто проворачивает ключ в замке…даже не думая. Почему-то она это сделала. Когда дверь распахивается… Парень думает пару секунд, что ошибся квартирой. Уизли представлял увидеть здесь что угодно…более живое чем это. Перед ним стоит нечто белое, с нездорово-алым румянцем, завернутое в тяжелое серое одеяло, сползающее с плеч — открывающее тонкую лямку. Вероятно на ней домашняя черная майка или ночнушка, так как сейчас явно не до приема гостей. Стала бы она дома больная ходить в лифчике? Волосы растрепаны. Ресницы склеились от слез и слишком четко обрамляют глаза. И те…ничего не выражают. В них нет никаких эмоций! На белках растянулась красная сетка лопнувших сосудов, но чувства, как будто отключились. «Несильно обидел», конечно, блять… Вообще не обидел. Так — катком самоуверенности проехался, раздробил ее хрупкое чувство важности. Как он вообще мог так поступить с ней? — Фред?.. — На лице мелькает удивление лишь на долю секунды. — Что тебе надо? — Хриплый голос сквозит недовольством, брови сводятся к переносице. Пальцы быстро подцепляют одеяло, натягивая обратно. Она передёргивает плечами. Холодно и очень плохо. Расскалывается голова. Глаза щиплет, горло снова сдавливает. Опять. Но зареветь перед ним?.. Это жалко. Он не должен видеть ее такой. Правда, зачем он пришел? Почему она не могла посмотреть в глазок, прежде чем открыть? От Гарри и Джинни можно хоть как-то отвязаться… Но Фред… Это небольшой ураган, всегда добивающийся своего, ломящийся во все дверные щели, пока не снесет ее с петель. Поэтому Грейнджер искренне не понятно, что он здесь делает. Они никогда не дружили, почти никогда не общались, даже не смотрели в сторону другого. Более того, они не просто не общались, они, по крайней мере так казалось Гермионе, ненавидели друг друга. Она точно. Как можно любить человека, который постоянно мешал всем учиться — ей не понятно. Устраивал опасные шоу прямо посреди коридора и проводил странные эксперименты, эксплуатируя для этого первокурсников! Единственное что общего у них было это Рон, Джинни и факультет. И все… Правда все. Но… Как тяжело было… Видеть, как он счастлив со многими, но не с ней. Черт! Да она…она просто ненавидела свои чувства к нему! Эту глухую боль в груди, навязчевые слезы, грусть, в моменты, когда не хочется плакать. С начала третьего курса, каждый месяц, с каждой их встречей ей становилось хуже. Она думала, что умирает. Задыхается при виде парня. Яркого, как мартовское солнце, прекрасного, как принц из сказки, веселого, шумного, доброго. Сердце колотилось так, что ей казалось иногда — все это слышат. В том числе он. Ломка, самая настоящая, не давала спать. Заставляла ворочаться до середины ночи с жуткой мигренью, а после… Добивали сны. Такие пронзительно-нежные, что девушка вскакивала от них, как из-за кошмаров. «Такого не было! Он не трогал меня! Никогда не трогал! У него есть девушка!» Да, сегодня одна, завтра другая. Но всегда есть. Максимальный интервал между ними — дня три, не больше. И тем не менее, она хотела, чтобы он заметил ее! Подбирала юбки короче и свитера в размер, стала краситься, у обуви появился кокетливый каблучок. Это заметили все, даже Малфой, хоть и в своей фирменной манере: «Грязнокровка, у тебя что кто-то появился?». В голове, как в пустом коридоре тогда, прокатился громкий хохот. Не было обидно из-за этого мерзкого слова и его насмешки тоже давно перестали трогать… «Кто-то появился?» — нет! Никто! Его просто нет! И никакое внимание ни от кого ей не нужно! Только от… Фреда. Сердце щемило от одиночества, она так погрузилась в него, что не замечала возле себя других. Жалость к себе разъедает изнутри, кислотой разливается по органам, заполняет легкие. Дышать горячо, внутри уже пусто, все бесследно растворилось. Было больно. Очень! Жгло и кипело, выворачивало наружу. Она кричала в подушку, срывая голос, чувствуя, как мир рядом становиться блеклым и тихим. Ей хотелось умолять о пощаде. У себя самой… Но что сделать с собственными чувствами? — Ты больная ходишь босиком по холодному полу? — Ее стопы уже почти синие. А яркий румянец на бледных щеках, только разгорится, если она прямо сейчас не согреется. — Ты что не знаешь как лечиться? — Ты пришел ко мне покомандовать? — Это все еще до жути безэмоционально, но хоть взгляд стал злобный. Нет…наглость какая! Он бесил ее в школе, снижал баллы факультета, вместе со своим братом! А теперь пришел к ней! Когда ей плохо. Когда ее бросил парень, пусть она любила его условно, больше как друга, но то что он сделал… Было не просто некрасиво. Это было по-скотски. Душу разрывает на части. Рон сказал, она ни на что не годится. Но ведь это он сделал ее такой! Она правда сейчас заплачет. — Это даже не смешно, Фред. И никогда не было. — Похоже что я смеюсь? — Парень заходит внутрь, почти отталкивая девушку с прохода. Ее лицо заново, по старым дорожкам, расчерчивают слезы. Тоже больно. Они щиплют глаза и кожу, дурацкая сырость совершенно перекрывает обзор. — Фред. Уйди, пожалуйста. Я не хочу…никого…видеть. — Эту фразу она из себя выдавила, больше упираться чувствам ей не удастся. — Да понял я, не дурак… Не для кого не загадка, что ей сейчас плохо. Поэтому он здесь. Когда Рон сказал, что бросил Гермиону… Фред думал, голову ему снимет. Что значит бросил?! Как ее можно бросить? Ее! Пусть она не многим нравилась в школе, пусть на старших курсах у многих это был уже рефлекс, но это не значит, что она не на что не годится. Ему-то она нравилась…со Святочного бала. Точнее даже, за месяц до этого ему показалось, что Грейнджер стала очень симпатичной. Но главное, конечно, было что при красоте есть мозги. Встречаться с красивой девушкой, конечно хорошо, но если она тупая, о чем с ней говорить? Если она нихрена не знает, и понятия не имеет, как расшифровать всю твою речь, когда ты объясняешь ей элементарные вещи уровня первого курса…что с ней делать? Как общаться? Он мог слушать монотонный голос Заучки часами, когда она кого-то или даже его отчитывала. Он с ужасом осознавал, что симпатия перетекает во влюбленность, но ничего не мог, да в общем, и не хотел с этим делать. Ведь это здорово, когда человек мыслит также как ты, когда вы знаете одинаковое количество информации в той или иной сфере. И множество другого, чем можете делиться друг с другом, рассказывать новое, заражать мыслями и идеями. Вот это отношения. Когда твой партнер не просто для секса…близость, конечно, важна, но не первостепенно. Как-то он даже хотел предложить ей встречаться, но после счел это дурацкой идеей. Тем более Гермиона нравилась Рону. Нечестно было бы начать с ней отношения. Он видел, как она меняется, видел, как на нее смотрят парни, как ее целует его брат. Последнее он помнит слишком четко, словно это случилось вчера. Вечером. В коридоре травологии… — Так и зачем ты пришел?! — Крик вырывает его из мимолетной задумчивости. Он даже немного вздрагивает. — С чего вы такие непонятливые?! Хочу быть одна! Чтоб никого рядом не было! Убирайся! — Кажется еще немного и она сорвет голос. — Гермиона… — УБИРАЙСЯ К ЧЕРТУ! — Слезы застилают глаза, боль в груди растет, она накричала…на Фреда… Почему? Она ведь так долго хотела, чтобы он пришел. Конечно глупо думать, что у них что-то получилось бы, но ощущение, что если он будет просто рядом — ей станет лучше, не отпускало. Парень стоит в оцепенении всего доли секунд, только чтоб в следующее мгновение максимально сократить расстояние между ними. Коснуться губами ее лба. — Больше сорока… Стоя так близко, почти соприкасаясь носом с его холодным, мокрым пальто — чувствуется запах. Сырость, потому что на улице идет дождь, кофе, потому что пролил его утром на рубашку, солнце, потому что одежда сушилась на улице или перед окном. Сердце грохочет в груди, пытается уговорить обнять его. Впиться в плечи, прижаться к груди. Она сопротивляется, делает шаг назад, и уперевшись в стену сползает на пол, совсем не держа плед, смотрит свозь парня стоящего напротив. Зачем он к ней прикоснулся? Вот теперь хуже некуда. Он аккуратно закрывает дверь и присев рядом с девушкой на корточки, расшнуровывает ботинки. — Я думал… Ты плачешь в одиночестве… — Он говорит слишком тихо, после нее, так что почти и не слышно. Она отворачивается, стараясь не смотреть ему в глаза. Ее крик — ладно. Многие видели как она ругается. Но слезы… — А ты… Умереть собралась. — Что?.. Парень снимает уличную обувь, вешает пальто, необращая внимания на непонимающий взгляд. — Ты так погрузилась в чужое глупое мнение о себе, что это дошло до такого абсурда. — Ее непонимание растет с каждой секундой. По мере того что он говорит и как себя ведёт, ей начинает казаться, что это все галюцинации… Из-за температуры. И от боли… Может еще от голода?.. — Это не абсурд. Разве мне не может быть плохо? — Хрип разражает, но теперь от него будет избавиться сложнее. Голос она все-таки сорвала. — Всем бывает плохо. — Бархатный тембр слышится как через толщу воды. Парень заворачивает ее обратно в плед, словно ребенка и поднимает на руки. — Каждый имеет право чувствовать себя отвратительно. Но никто не имеет права считать, что не достоин жизни. Никто не может лишить жизни человека. Даже он сам. — С чего ты взял?.. — Он пахнет солнышком и летом, даже в самую промозглую погоду. Хочется спать…и чтобы тепло не заканчивалось. Из-за непривычного ощущения заботы она даже забывает что хотела сказать. Но пару секунд спустя продолжает. — С чего ты взял, что я хотела умереть? — У тебя на руках останутся шрамы…как будто их без этого было мало… Ты не лечишься, ходишь по выстывшей квартире почти голая. Еще и с таким пустым взглядом, как будто у тебя умерли все друзья, родственники и знакомые. Как будто ты осталась одна во всем мире. Он относит ее в спальню и кладет на кровать. Укрывает одеялом и покрывалом, думая как еще ее можно согреть. Проще было бы конечно забрать ее к себе домой и там лечить, но объяснять подобный перфоманс брату… Нет, хорошо, ладно! Джорджу в общем-то все равно, кого приводит к себе в квартиру Фред, но… Это в любом случае немного странно будет. Хотя бы для Гермионы. Поэтому пока что нужно найти все необходимое для лечения. Например градусник. Где обычно девушки хранят все такое? Джин и мама обычно держали его в буфете, а вместе с ним сиропы и таблетки. Парень быстро осматривает кухню, на наличие чего-то подобного, и если градусник находится практически сразу, то остальное… Его просто нет. Ничего нет! Правда не собиралась лечиться… Ну, что за дурочка?.. *** Она проснулась от жуткой головной боли. А еще было жарко. Очень. Прямо горячо. Будто в кипятке варится. Хотелось отбросить одеяла по-дальше. Открыть окно, вдохнуть немного. Хоть чуточку прохладнее станет! Но тело отказывалось слушаться. Руки не поднимались совершенно. Даже пальцы не двигались никак. Будто нервные окончания вытащили. И всë вокруг смешивается друг с другом: стены заплывают на потолок и комод, окно, бензиновым разводом, заворичивается витиеватыми спиралями по разноцветной коробке комнаты. Все плоскости вокруг будто сошли с ума. До таких галлюцинаций она еще не доходила. Точно. Поэтому и на Фреда, появившегося в дверном проеме комнаты, она смотрит уже абсолютно спокойно и даже безразлично. — Миона?.. — Она лежит восковой фигурой, будто застыла… А румянец на щеках еще алее, чем до того. Ему кажется, еще ни разу в жизни он так не волновался! Даже за Джорджа! Тогда он точно знал, по крайней мере был уверен, что с братом ничего не случится. А здесь?.. — Почему ты такая, скажи? — Парень мгновенно подходит к кровати, вываливая на тумбочку лекарства. Теперь, абсолютно ее не замечая, что-то смешивает и заваривает какую-то жижу. — Я его убью… — Ну, как так-то?! Рон совершенно не умеет общаться с девушками! Его к ним вообще подпускать нельзя, иначе доведет до белой горячки. В прямом смысле! Кисть быстро вращается, перемешивая вязкий сироп в чашке. Губы сжаты в тонкую линию. И всë внимание приковано к желтоватым обоям, с паттерном шотландской клетки. Чувство такое — будто ты внутри пледа. — Кого?.. — У нее почти пропал голос, больно говорить, по небу и горлу будто льется кипяток. Но ей так хочется ответить своей «воспаленной фантазии». — Угадай. Кого бы я мог убить из-за тебя, дорогая? — Она не запомнит этот разговор — точно. Никакой человек не в силах при такой температуре и кажется галлюцинациях, концентрироваться на чем-либо. Парень смотрит за ее взглядом, тот скользит по бензиновым разводам на стене…которых нет. Это больная фантазия. Потом переходит на него. И становится более… Нежным?.. — В моем воображении, из-за меня, кого угодно. — Ее глаза прикрыты, ресницы дрожат, она выделила это слово не просто так. — Чего?.. — От такого заявления, парень чуть кружку не выронил. Ему это точно померещилось! Да?.. — Фред, я ведь… Люблю тебя. И если говорить о моем воображение… Оно меня поддерживает. — Конечно, это так. Чтобы она сошла с ума. Уже столько лет сны наполнены его любовью к ней. Чувственными поцелуями, жаркими объятиями и близостью… «Я тоже тебя люблю.» — Парень оставляет ложку на тумбочке. Злиться дальше на нее и Рона не получается. Единственная мысль — что это лучшая девушка во всем мире. Он помогает ей выпить лекарство и долго держит за руку, пока она спит. Ждет когда тонкие хрупкие пальчики станут прохладнее. До этого времени он практически неподвижно сидит на краешке ее кровати. Рассматривает спутанные кудри и склеевшиеся от слез ресницы. Румяц становится естественнее спустя полчаса. И дышать девушка начинает глубже, спокойнее. Только тогда Фред, наконец, отпускает ее. Поправляет одеяла, задергивает шторы, чтобы она не проснулась, забирает с тумбочки чашку и выходит из спальни, оставляя дверь открытой. Туда очень скоро просачивается рыжий кот, высоко подняв хвост и заранее громко мурча.