прокол в виде сердца

Девушка проснулась в 6:30 без будильника. Это была старая привычка, выработанная годами тренировок и бессонных ночей, когда организм работает как заведенный механизм: ни секунды лишнего сна, ни минуты сомнений. Квартира встретила ее серым полумраком. Шторы она не открывала — не любила яркий свет. Поттягиваясь и зевая, босиком она прошла на кухню, поставила турку на плиту. Кофе пила черный, без сахара, горький, как и она сама. Пока зерна мололись вручную — в этом был свой ритуал, почти медитация. Николаева смотрела на свое отражение в окне. Янтарные глаза. Длинные черные волосы, спутанные после сна, падали на плечи. По бокам — выбритые виски, уже отросшие на миллиметр, завтра надо будет подравнивать. В ушах стояли черные тоннели, что подчеркивали ее образ. В голове вдруг начали всплывать неприятные моменты с детства. Да и не только с детства. По сей день, ее осуждают за внешний вид, ее «вызывающие» образы, интересы. Кому какое дело? В школе с ней почти никто не общался, ее избегали, шепот и смешки доносились с каждого угла. Они даже успели распространить слух о том, что она «лесбиянка». Нет, это был не слух, конечно, но все же. С возрастом Вика перестала давать себя в обиду, начала заниматься спортом, давала сдачи. А когда стала учиться в университете, вовсе поняла, что люди, которые окружали ее в школе — дети, еще не успевшие вырасти. В университете все было иначе, — за короткое время, ее прозвали «королевой университета», постоянные комплименты, чаще всего со стороны девушек, каждая вторая на нее вешалась, но в них Вику почти ничего не цепляло. Ее стиль общения — флирт, который все девушки принимали на свой счет. Девушка в принципе не держалась за людей, потому что привыкла быть одной. Всегда оставалась невозмутимой, не показывать настоящих эмоций — в этом заключается вся сущность самой Вики. Под ногами путалась довольная Пики, видя, что хозяйка уже встала, кошка как бы намекала, что ее стоит покормить. Виктория тут же вернулась в реальность, и опустившись на карточки, стала гладить взволнованную кошку, что одобрительно ластилась навстречу рукам черноволосой девушки. Пики начинала мурчать, когда получала нежные поглаживания за ушком. Когда корм наконец был насыпан в миску, пушистая кошка отстранилась от теплых рук, оставляя в своих мыслях, совсем позабыв о хозяйке. Через пару минут кофе уже был готов и благополучно выпит, время дошло до зарядки — залог для хорошего настроения, без зарядки она не представляла свой день. По традиции: отжимания, планка, приседания, растяжка. Тело слушалось идеально, мышцы перекатывались под бледной кожей, движения правильные и отточенные. Каждый день у Вики одинаковый, по расписанию. Душ принимает контрастный, обжигающе-ледяной. С ванной выходит, закутанная в черное полотенце, пар клубился вокруг. Обычно после душа она выбирала одежду автоматически: черные джинсы, футболка, нью-роки, косуха. Но сегодня все было иначе: Она стояла перед открытым шкафом, и взгляд упал на зеркальную дверцу. В отражении — она, привычная, собранная, сильная. Но внутри что-то щелкнуло. Тихо. Едва уловимо. «Проколоть соски». Мысль пришла не как решение — как удар. Мгновенный, резкий, не требующий обсуждений. Вика никогда не была человеком, который долго размышляет. Если что-то пришло в голову — значит, это уже случилось. Так было с мотоциклом, с татуировками, с тоннелями в ушах. Так будет и сейчас. Она — организатор спонтанных идей, тем более, что девушка давно хотела какой-то пирсинг. Но никогда не думала над тем, какое именно место бы хотела выбрать для первого прокола. Но почему то, прокол сосков — звучит интересно, от одной лишь мысли Вика смутилась. Сложно было довериться кому то, тем более. Вика закрыла лицо руками, собираясь с мыслями, издав протяжный вздох. Не долго думая, она решила: Схватив телефон, что лежал на тумбе, она принялась искать информацию. Набрала в поиске: «Мастер пирсинга в СПб». Пролистала несколько профилей. Лица, работы, студии. Ничего не цепляло. Все не то. Но вдруг она остановилась, смотря лишь на один профиль: Адель Шайбакова. Вика замерла. Ее пальцы не шевелились, а лишь с интересом рассматривали фото девушки перед собой. Внутри появилось какое то странное, щемящее чувство, которое она не в силах объяснить. Фото было черно-белым, но это не скрывало главного: темные кудри, миловидные черты лица, и — пирсинг. На губе кольцо сбоку, штанга в брови. Взгляд был прямым, спокойным, чуть насмешливым. Но самое странное — глаза. На аватарке было не разобрать, но в ленте Вика нашла цветные фотографии. Правый глаз — карий, почти черный. Левый — голубой, яркий, как кусочек неба в пасмурный день. «Линза», — машинально отметила Вика, но почему-то это знание не уменьшило магнетизма. Наоборот. Она пролистала работы. Чисто, аккуратно, с чувством стиля. Адель не просто делала проколы — она создавала образ. В ленте мелькали видео с тренировок: девушка занималась в зале, имея прекрасную форму, спортивное тело. Кроме того, она занималась танцами, чувствуя собственное тело, движения выходили плавные и ритмичные. Это завораживало. «Спорт, танцы, пирсинг. И эти глаза», — подумала Вика и сама усмехнулась своей мысли. Она не из тех, кто ведется на внешность. Но почему-то палец уже нажал кнопку «Записаться». Сообщение она составила сухо: «Доброе утро. Я бы хотела записаться сегодня на сеанс — прокол сосков. Есть свободное окно?». Ответ пришел через две минуты: «Доброе. Да, есть в 12:00. Адрес пришлю. Жду». Коротко. По делу. Без смайликов. Вика почему-то улыбнулась. Она ценила людей, которые не тратят слова зря. Она оделась быстро, но с большей тщательностью, чем обычно. Черные узкие джинсы, футболка-алкоголичка с глубоким вырезом, сверху — косуха с заклепками и нашивками. Нью роки зашнуровала туго, до хруста. Волосы собрала в высокий хвост, как и всегда, подчеркивая выбритые виски и тоннели. На пальцы надела кольца, и конечно, по классике — перстень виднелся на большом пальце. Вика любила укращения. Мельком посмотрела в зеркало перед выходом: «Выглядит как на войну», — подумала она. — «А едет за иголкой в сосок». Она фыркнула, захватила шлем с тумбы в прихожей и вышла.

***

Мотоцикл стоял в подземном паркинге. Черный, матовый, с глушителем, который рычал так, что у соседей дребезжали стекла. Усаживаясь на селение, Вика уже привычным движением заводит мотор, поспешно натягивая шлем. Двигатель взревел, и вместе с этим звуком ушли все лишние мысли. Остался только ветер, скорость и дорога. Адреналин. Она вылетела на набережную. Город еще не проснулся окончательно, солнце висело низко, золотило воду. Вика вела мотоцикл агрессивно, резко, но без лихачества, — она слишком уважала технику, чтобы играть со смертью. Ветер трепал хвост, выбивая из него пряди, задувал под куртку, холодил кожу. Она чувствовала себя живой. Свободной. И почему-то думала об Адель. О том, как та будет касаться ее. О том, что игла — это боль, но Вика не боялась боли. Она боялась другого: что ей придется раздеться перед незнакомкой. Перед красивой незнакомкой с разноцветными глазами. Вика стиснула ручку газа сильнее. Мотоцикл рванул вперед. «Ты справишься, — сказала она себе. — Это просто процедура. Просто прокол». Но сердце билось быстрее, чем требовала скорость.

***

Студия «Метаморфоза» оказалась в тихом переулке, в цокольном этаже старого здания. Вика заглушила двигатель, сняла шлем, некоторые прядки выбились из хвоста, создавая небрежность. Она вошла внутрь, и первый звук, который услышала, был ритмичный, энергичный — музыка. Майкл Джейсон. Вика вскинула брови, проходя дальше, запах спирта ударил в нос. В помещении пахло больницей, стерильностью, кофе и еще чем-то сладким, почти неуловимым. Стены были выкрашены в темно-серый, на них висели работы мастеров — фотографии проколов, украшений, эскизы. За стойкой никого не было. Вика уже открыла рот, собираясь что то сказать, но не успела, из-за ширмы вышла она. Адель. Вживую она была… другой. Темные кудри падали на плечи, обрамляя лицо с мягкими, но четкими чертами. Она была в облегающей черной майке с открытыми плечами, и Вика невольно отметила: руки — спортсменки, рельефные, но без фанатизма, с длинными пальцами. На губе — тонкое серебряное кольцо, на брови — изогнутая штанга. И глаза. Боже, эти глаза. Карий смотрел тепло, почти по-домашнему. Голубой — холодно, с вызовом, с хитринкой. Вместе они создавали эффект, от которого черноволосая на секунду потеряла дар речи. — Виктория? — голос Адель был низким, спокойным, с легкой хрипотцой. — Я Адель Шайбакова. Проходи. Николаева кивнула, сжав челюсть. Она не любила, когда ее заставали врасплох. Особенно собственная реакция. — Можно просто Вика, — выдавила она, закрыв входную дверь до щелчка, она прошла внутрь. Адель улыбнулась — чуть заметно, уголком губ, и кольцо в губе блеснуло. — Хорошо. Тогда и я для тебя просто Адель. Она жестом пригласила Вику в кабинет — небольшое помещение с кушеткой, раковиной, инструментальным столом и большим зеркалом. Свет здесь был холодным, операционным, но в углу горела теплая лампа, создавая уютный полумрак. — Располагайся, — Адель уже натягивала медицинские перчатки, и звук хлопка резины о запястья прозвучал хлестко, почти агрессивно. — Раздевайся до пояса, присаживайся на кушетку. Я пока подготовлю инструменты. Вика застыла. Она знала, что это будет. Она готовилась к этому. Но когда момент настал, внутри что-то сжалось. Она чувствовала спиной взгляд Адель, даже если та делала вид, что занята инструментами. Вика сняла косуху, повесила на крючок. Осталась в черной футболке с глубоким вырезом. «Давай, — приказала она себе. — Это просто тело. Просто процедура». Но пальцы, когда она взялась за край футболки, дрогнули. Едва заметно. Она ненавидела эту дрожь. Адель обернулась. Она держала в руках стерильный лоток с иглами, но взгляд ее был направлен на Вику. И в нем не было нетерпения или насмешки. Только… ожидание. И что-то еще, от чего у Вики пересохло в горле. — Можешь отвернуться, если так проще, — тихо сказала Шайбакова. Вика подняла на нее глаза. Встретила этот странный, разноцветный взгляд — карий, теплый, и голубой, ледяной. И почему-то именно этот взгляд, а не собственное тело, стал точкой опоры. — Не надо, — сказала она, и голос прозвучал хрипло. — Я справлюсь. Она медленно стянула футболку через голову. Волосы, собранные в хвост, еще больше растрепались. Она осталась в одном черном спортивном топе с застежками. И почему-то именно этот полу-раздетый вид смущал ее больше, чем полная нагота. Адель замерла. Вика заметила это: как пальцы мастера чуть сжали лоток, как взгляд скользнул по ее плечам, ключицам, задержался татуированных руках, на выбритых висках, на тоннелях в ушах, на массивных кольцах, сжимающих пальцы. Это длилось всего секунду, но Николаева чувствовала это взглядом — как прикосновение. — Снимай, — тихо сказала Адель, ставя лоток на стол. — И присаживайся. Вика отвела взгляд. Она расстегнула застежку топа, сняла его через голову и бросила на стул вместе с футболкой. Теперь она сидела на кушетке, обнаженная до пояса, сжимая руками края сиденья так, что побелели костяшки. Она смотрела в стену, в белую плитку, считая швы. Но чувствовала каждое движение Адель за спиной. Шаги. Шорох перчаток. Звяканье инструментов. — Повернись ко мне, — попросила Адель. Вика повернулась. И впервые за долгое время ей захотелось спрятаться. Не от страха — а от того, как на нее смотрели. Адель смотрела как художник на картину, как скульптор на мрамор. В ее взгляде было восхищение, и оно было таким откровенным, что Вика почувствовала, как кровь прилила к лицу. — Ты… — начала Адель и замолчала, словно подбирая слова. — У тебя красивая линия ключиц. И плечи. Прости, это профессиональное. Вика усмехнулась, пытаясь скрыть смущение: — Профессиональное — размечать точки, а не пялиться. Адель подняла бровь — ту, над которой была штанга: — Я и то, и другое делаю с удовольствием. Не дергайся. Она подкатилась на стуле вплотную. Теперь между ними было меньше полуметра. Вика чувствовала тепло ее тела, ее дыхание — ровное, спокойное. В отличие от своего, которое стало рваным. — Сейчас я буду размечать, — сказала Адель, беря в руки маркер. — Мне придется касаться. Если что-то не так — говори сразу. — Не буду, — ответила Вика, глядя ей прямо в глаза. — Делай. И Адель начала. Ее пальцы в перчатках легли на грудь Вики, и это было… неожиданно. Вика ожидала боли, дискомфорта, холодного профессионализма. Но пальцы Адель были теплыми даже через латекс, и движения — мягкими, почти невесомыми. Она приподнимала, поворачивала, примерялась, отступала на шаг, щурилась. — Подними левую руку, — скомандовала она. — И замри. Вика подчинилась, и в этот момент осознала всю уязвимость позы. Грудь подалась вперед, руки открыты, тело выставлено напоказ. Она сидела перед этой красивой девушкой с разноцветными глазами, и внутри все кипело от смеси смущения, напряжения и чего-то еще, чему она не хотела давать имя. — Ты напряжена, — заметила Адель, не поднимая глаз. — Расслабь плечи. — Я не умею расслабляться, — выдавила Вика. — Научишься, — тихо сказала кудрявая девушка, и на секунду задержала ладонь на ее ключице. — Я не сделаю больно. Обещаю. И Вика почему-то поверила. Шайбакова закончила разметку, отошла, щурясь, оценивая симметрию. — Идеально, — сказала она. — Смотри, как будет. Я делаю прокол иглой, вставляю штангу, закрываю. Все быстро. Больно будет секунду. Готова? Вика кивнула, сжав зубы. Кудрявая взяла в руки иглу — длинную, тонкую, стерильную. Вика следила за движением, и это было ошибкой. Игла в свете лампы блеснула холодно, и внутри шевельнулся древний, животный страх. — Смотри на меня, — приказала Адель. — Не на иглу. На меня. Вика подняла глаза янтарного цвета на девушку. Увидев "гетерохромию", пусть и созданную эффектом линзы. Карий цвет - теплый, обволакивающий. Голубой же - напротив, холодный, но почему-то такой успокаивающий. — Смотри в голубой, — прошептала Адель. — Он тебя загипнотизирует. И Вика смотрела пристально. Казалось, в самую душу, сновно пытаясь разгадать все тайны и секреты кудрявой девушки напротив. Она тонула в этом странном, неестественном цвете, чувствуя, как пальцы Адель фиксируют грудь, как холод антисептика сменяется прикосновением металла. — Дыши, — шепот. — На выдохе я делаю. Вика выдохнула. Игла вошла. Боль была острой, яркой, но короткой — как удар тока. Вика не вскрикнула, только стиснула челюсть. Ее пальцы вцепились в край кушетки, кольца звякнули о металл. Шайбакова работала быстро, уверенно. Вставила штангу, закрутила, обработала. И уже через секунду сказала: — Первый готов. Дыши. Второй будет резче. Вика смотрела в ее глаза, не отрываясь. Она чувствовала, как по спине течет пот, как сердце колотится где-то в горле. Но странно — боль уже отступила, осталось только напряжение и этот гипнотический взгляд. Второй прокол. Вика закусила губу до крови, и в какой-то момент ей показалось, что она сейчас закричит. Но вместо этого она схватила Адель за руку — ту, что держала иглу. Схватила, сжала, и Адель не отдернулась, не сделала замечания. Она просто продолжила, позволяя Вике сжимать ее пальцы, пока не закрутила последнюю гайку. — Все, — выдохнула, откладывая инструменты. — Готово. Ты молодец. Вика медленно отпустила ее руку. Пальцы Адель оставили красные следы на ладони девушки — отпечатки, которые исчезнут через минуту, но запомнятся надолго. — Я… — начала Вика и замолчала. Голос сел. Адель сняла перчатки, взяла чистую салфетку и, прежде чем обработать проколы антисептиком, провела тыльной стороной ладони по щеке Вики. — Ты плачешь? — спросила она тихо. — Нет, — солгала Вика. Но глаза были влажными, и она не могла это контролировать. Шайбакова ничего не сказала. Она аккуратно обработала свежие проколы, потом накинула на плечи Вики свою толстовку, которая висела на спинке стула — мягкую, пахнущую кофе и чем-то сладким. — Посиди, — сказала она. — Я сделаю нам чай. И Вика, которая никогда не позволяла себе слабости, которая была хладнокровной и стальной, просто сидела, закутанная в чужую одежду, и смотрела, как Адель возится с чайником, и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Через мгновенье кудрявая вернулась с двумя кружками — черный кофе для себя, ромашковый чай для Вики. Она протянула кружку, и их пальцы встретились. Николаева заметила, что та уже сняла перчатки, и теперь ее руки были обнажены — сильные, с длинными пальцами, на которых были кольца, много колец, почти на каждом пальце. — Зачем мне чай? — спросила Вика, пряча взгляд. Голос все еще звучал хрипло. — Я кофе пью. Черный. Без сахара. Адель села напротив на низкий пуф и спокойно ответила: — Ты вся на кофеине и адреналине. Сейчас тебе нужно успокоиться, а не трястись. Ромашка поможет. Вика хотела возразить — привычное «я сама знаю, что мне нужно», — но слова застряли в горле. Она вдруг поняла, что сидит в чужой толстовке, пахнущей кофе и ванилью, с двумя свежими проколами под ней, и чувствует себя… странно. Не слабой. Нет, она никогда не чувствовала себя слабой, потому что давно заперла на замок это чувство внутри себя. Она чувствовала себя обнаженной. И даже не телом — душой. Она сделала глоток. Чай был теплым, терпким, с медом. Вика не помнила, когда в последний раз пила чай с медом. Наверное, в детстве. Наверное, когда мир еще не требовал от нее быть стальной. — Слушай, — начала она, ставя кружку на стол. — Спасибо. За то, что… не смотрела на меня как на… не знаю. Как на очередного клиента. Адель подняла бровь. Кольцо в губе блеснуло. — А как на тебя надо смотреть? Вика пожала плечами, чувствуя, как толстовка сползает с одного плеча. Она не поправила. — Обычно люди видят мои тоннели, мои тату, мою кожаную куртку.. и думают, что знают меня. Что я жесткая, грубая, безэмоциональная. Что мне все равно. — А это не так? — тихо спросила Адель. Николаева подняла на нее глаза. Опять встретившись с пронзительным взглядом пронзительных глаз. И почему то.. им она не могла врать. Только не ей. Девушке, что смотрела с пониманием, не перебивая, почему то хотелось довериться. Довериться кому то впервые. — Не совсем, — сказала она. — Я просто… не показываю. Думала, что не показываю. Адель медленно кивнула. Она не отвела взгляд, и от этого стало трудно дышать. Тишина в кабинете стала плотной, почти осязаемой. Где-то за стеной гудел холодильник, тикали часы, но Вика слышала только свое сердце — оно билось где-то в ушах, в горле, в груди, где под свежими штангами пульсировала тупая боль. — Можно тебя спросить? — сказала Адель, подаваясь вперед. — Спрашивай. — Почему ты выбрала именно меня? Мастеров в городе много. Вика усмехнулась, чувствуя, как краска заливает щеки. Она не краснела годами. Даже на морозе. А сейчас горели уши, шея, ключицы. — Твои глаза, — сказала она, глядя в пол. — На фото. Я увидела и… не знаю. Захотелось, чтобы именно ты меня коснулась. Последние слова повисли в воздухе. Вика услышала, как они прозвучали — слишком откровенно, слишком интимно для случайной клиентки и мастера. Она уже открыла рот, чтобы сказать что-то колкое, сгладить, сделать вид, что это была шутка, но Шайбакова не дала ей шанса. — Вика, — позвала Адель, и в ее голосе не было насмешки. Только тихая, серьезная теплота. — Посмотри на меня. Вика подняла голову. Адель сидела так близко, что можно было разглядеть каждую ресницу. Темные кудри падали на лицо, кольцо в губе чуть блестело в свете лампы. Она смотрела не как мастер — как человек, который хочет что-то понять, что-то решить. — Я тоже, — сказала тихо. — Когда ты вошла. Когда сняла шлем. Когда стянула футболку… я забыла, что я мастер. Я просто смотрела на тебя и думала: боже, какая же ты… Она не договорила. Адель сократила расстояние, положив ладонь на колено Вики, поверх черных джинсов. Но в следующий момент они оказались так близко, что дыхание смешалось. Адель подняла руку и медленно, словно спрашивая разрешения, убрала выбившуюся прядь темных волос с лица Вики. Пальцы задержались на выбритом виске, скользнули по краю тоннеля в ухе. Вика вздрогнула, но не отстранилась. — Можно? — прошептала Адель. Вместо ответа Вика сама сократила расстояние. Поцелуй начался с касания. Губы Адель были мягкими, но уверенными, и кольцо в губе холодом коснулось щеки Вики, заставив ее выдохнуть с удивлением. Вика не умела целоваться нежно — ее поцелуи всегда были требовательными, жадными, почти агрессивными. Но здесь что-то сломалось. Она чувствовала, как Адель ведет, как задает ритм: медленно, глубоко, с паузами, когда их губы почти не касались, и дыхание смешивалось, и мир сужался до этой точки соприкосновения. Вика запустила пальцы в темные кудри — они оказались мягкими, шелковистыми, совсем не такими, как она ожидала. Кольца на ее пальцах запутались в волосах, и она потянула, чуть сильнее, чем хотела, заставляя Адель запрокинуть голову. Шайбакова выдохнула — тихо, с хрипотцой, — и углубила поцелуй. Ее язык скользнул по губе Вики, и та почувствовала металлический привкус — то ли кольца в губе Адель, то ли собственной крови, которую она прикусила во время прокола. Голова шла кругом. В груди, где свежие штанги еще пульсировали болью, отозвалось странное, сладкое напряжение. Они оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть. Вика тяжело дышала, чувствуя, как толстовка Адель сползла с ее плеч, открывая ключицы и верхнюю часть груди. Девушка с разными глазами смотрела на нее — и в этом взгляде не было ни капли профессионализма. — Ты дрожишь, — прошептала Адель, проводя пальцами по плечу Вики. — Это не от холода, — ответила Вика, и голос ее был низким, чужим. Адель улыбнулась — уголком губ, и кольцо блеснуло. — Я знаю. Она наклонилась снова, но на этот раз поцелуй был другим: легче, медленнее, с прикусами и паузами, когда Адель касалась губами уголка рта Вики, ее скулы, края челюсти. Черноволосая закрыла глаза, чувствуя, как тает где-то внутри. Ее пальцы все еще были в кудрявых локонах, но хватка ослабла, превратившись в поглаживание. Она провела большим пальцем по губе Адель, коснувшись кольца. — Вик, честно, я никогда так не смотрела на клиентов. Никогда. — А сейчас? Я все еще клиент? Адель накрыла ее ладонь своей, переплела пальцы. Кольца Вики звякнули о гладкую кожу мастера. — Сейчас ты та, из-за кого я закрою студию пораньше и буду пить ромашковый чай, хотя ненавижу ромашку. Вика усмехнулась, и в этой усмешке не было привычной горечи. — Ты сказала, что пьешь кофе. — Перед клиентами пью кофе. С тобой буду пить что угодно, — Адель наклонилась и поцеловала ее в уголок губ — легко, почти невесомо. – Кстати, что там по поводу оплаты за прокол? Сколько с меня? – чуть отстраняется девушка, смотрит вопросительно на Адель, которая лишь нежно улыбается, задумывается и снова приближается: – Оплата принимается натурой, – шепчет кудрявая, от горячего дыхания тело Вики покрылось мурашками. Видя смущение, Адель перевела тему, и произнесла: – Только не уходи. Хорошо? Дай мне полчаса, я закончу с документами, и… может быть, покажешь свой мотоцикл? Вика смотрела на нее — на эту девушку с разноцветными глазами и кольцом в губе, которая разглядела под сталью что-то живое, — и чувствовала, как мир смещается. — Полчаса, — сказала она. — Жду. Адель встала, но на секунду замерла, глядя сверху вниз. Потом наклонилась и поцеловала Вику в лоб — просто, по-домашнему, как целуют то, что хотят сохранить. — Я быстро, — пообещала она и скрылась за дверью, оставив Вику в тишине кабинета. Вика сидела, закутанная в чужую толстовку, с чашкой остывшего чая в руках, и чувствовала, как внутри пульсирует что-то новое — не боль от проколов, не привычное напряжение стальной пружины. Что-то, чему она не знала названия. Она провела пальцами по губам — там еще оставался привкус металла и ванили. «Рандомная запись в салон», — подумала она и улыбнулась.

Впервые за долгое время — по-настоящему.

***

Через полчаса Адель выключила свет в студии, и они вышли на улицу. Мотоцикл стоял у тротуара, черный, матовый, поблескивающий хромом. Вика надела шлем. Их пальцы соприкоснулись, когда Николаева протянула второй шлем девушке напротив. — Держись крепче, — сказала она, и в голосе снова появилась сталь, но теперь в ней слышалась не холодность, а обещание. Адель надела шлем, пристроилась сзади, обхватив Вику за талию. Ее пальцы скользнули под край толстовки, которую девушка так и не вернула. Вика вздрогнула, но не от холода. — Поехали, — шепнула Адель ей в ухо. Двигатель взревел, и они сорвались с места, врываясь в городской поток. Ветер свистел в ушах, но Вика чувствовала тепло чужого тела за спиной, руки, сжимающие ее талию. Дорога ведет куда-то, где нет места стальным доспехам, где можно быть просто Викой, которая пьет чай с медом и целует девушек с разноцветными глазами. Это была просто запись в салон. Рандомная, спонтанная, случайная.

Но теперь она знала: ничего случайного не бывает.

«Что со мной происходит?» — подумала она. Но ответа не было. Только тишина, пар от чая и разноцветные глаза, которые смотрели на нее так, как никто никогда не смотрел. Мотоцикл рычал, вгрызаясь в асфальт. Город проносился мимо разноцветными разводами — огни витрин, фары машин, неон вывесок. Вика вела агрессивно, резко, но Адель не вцеплялась в нее со страхом, не сжимала плечи судорожно. Она просто сидела сзади, плотно прижавшись грудью к спине Вики, и её руки лежали на талии девушки спокойно, уверенно, с доверием, которое Вика не заслужила, но получила. Ветер трепал выбившиеся из-под шлема кудри Адель, и иногда, когда они останавливались на светофоре, Вика чувствовала её дыхание на своей шее — тёплое, ровное. И каждый раз внутри что-то сжималось. Они не говорили. Не нужно было. Слова стали лишними ещё в студии, когда их губы встретились впервые. Вика свернула в спальный район, припарковалась у старой пятиэтажки с облупившейся штукатуркой. Заглушила двигатель. Тишина оглушила — после ревущего мотора она казалась неестественной, ватной. — Приехали, — сказала Вика, снимая шлем. Голос прозвучал хрипло, и она ненавидела себя за эту хрипоту. Адель сняла свой шлем, тряхнула головой, и тёмные кудри рассыпались по плечам. В свете фонаря её глаза — карий и голубой — блестели странно, почти хищно. — Ты живёшь здесь? — спросила она, оглядываясь. — Здесь. Наверх не приглашаю, если только… — Вика запнулась, не зная, как закончить фразу. — Если только я захочу не хочу остаться? — закончила за неё Адель, и в голосе её прозвучала лёгкая усмешка. Вика посмотрела на неё в упор. Взгляд был тяжёлым, стальным — таким она отпугивала людей, когда не хотела пускать их в свою жизнь. Но Адель не отвела глаз. Наоборот, она сделала шаг вперёд, сокращая расстояние, и положила ладонь на грудь Вики — туда, где под чёрной футболкой скрывались свежие проколы. — Болит? — тихо спросила она. — Немного, — призналась Вика. — Я аккуратно. Адель наклонилась и поцеловала её — не так, как в студии. Медленнее, глубже, с расчётом. Её язык скользнул по губе Вики, и та выдохнула, запуская пальцы в тёмные кудри. Кольца запутались в волосах, и Вика потянула, заставляя Адель запрокинуть голову, открывая шею. — Наверх, — прошептала Вика в её губы. — Идем наверх.

***

Лифт не работал уже лет десять, и они поднимались на четвёртый этаж в полумраке, переплетённые, не в силах оторваться друг от друга. На лестничной площадке горела одна лампочка, мигающая и больная, и в её неровном свете Вика искала ключи, а Адель стояла сзади, обхватив её за талию, и целовала шею — медленно, вжимаясь губами в пульсирующую точку. — Долго ты будешь копаться? — прошептала Адель, и её дыхание скользнуло по коже Вики, заставив её вздрогнуть. — Сейчас, — выдохнула Вика, пальцы скользили по связке, не слушаясь. — Чёрт. Наконец ключ вошёл в замок. Дверь открылась с протяжным скрипом, и они ввалились внутрь, не включая свет. Квартира встретила их тишиной и запахом кожи, металла и табака — запахом Вики. Здесь было темно, только уличные фонари светили сквозь неплотно задёрнутые шторы, отбрасывая на пол длинные полосы. Вика захлопнула дверь ногой и сразу же прижала Адель к стене в коридоре — резко, почти грубо, так, как она привыкла брать то, что хотела. Но Адель не была из тех, кем можно командовать. Она перехватила инициативу, обхватив лицо Вики ладонями и целуя её с такой глубиной, что у той перехватило дыхание. Кольцо в губе Адель холодило кожу, язык скользил по нёбу, и Вика почувствовала, как внутри разгорается что-то, чему она не могла дать имя — слишком долго она запрещала себе чувствовать. — Ты пахнешь… — прошептала Адель, отрываясь от её губ и скользя носом по щеке, к уху. — Кожей и дорогой. — А ты — кофе и ванилью, — хрипло ответила Вика, стягивая с Адель куртку. Та упала на пол, следом — майка. Вика провела пальцами по обнажённым плечам Адель, чувствуя под руками упругие мышцы танцовщицы, рельефные, но не перекачанные, идеальные. На левом предплечье Вика заметила тонкую татуировку — изогнутую линию, похожую на волну, — и провела по ней губами. Адель выдохнула, запрокидывая голову, и её руки скользнули под футболку Вики, пальцы коснулись живота — гладкого, напряжённого, с едва заметными кубиками пресса. Вика замерла. — Сними, — прошептала Адель. — Я хочу тебя видеть. Вика медленно стянула футболку через голову. Осталась в чёрном спортивном топе, под которым скрывались проколы. Адель смотрела на неё в упор — и в этом взгляде не было ни жалости, ни восхищения. Было что-то другое: голод. — Можно? — спросила она, касаясь пальцами края топа. — Да, — выдохнула Вика. Адель стянула топ медленно. Вика стояла перед ней обнажённая до пояса, и впервые за долгое время ей не хотелось спрятаться. Две маленькие штанги из хирургической стали блестели в полумраке, кожа вокруг была ещё розовой, чувствительной. Шайбакова наклонилась и поцеловала край груди — не касаясь соска, не задевая свежих ран, просто нежно, кончиками губ. Вика вздрогнула, вцепившись пальцами в плечи Адель. — Больно? — снова спросила та. — Нет, — прошептала Вика. — Не останавливайся. Они переместились в спальню, не включая света, — только уличные фонари и луна, пробивающаяся сквозь шторы. Комната Вики была аскетичной: большая кровать с чёрным постельным бельём, гитара в углу, на стенах — несколько чёрно-белых фотографий: мотоцикл, трасса, абстракции. Адель толкнула Вику на кровать, и та упала на спину, глядя снизу вверх на эту девушку с разноцветными глазами и кольцом в губе, которая сейчас стояла над ней, стягивая джинсы. — Ты всегда такая нетерпеливая? — спросила Вика, и в голосе её прорезалась привычная хриплая насмешка. — Только когда вижу то, что хочу, — ответила Адель, освобождаясь от джинсов. — А я хочу тебя. С первой секунды, как ты вошла в студию. Вика села на кровати, потянула Адель за руку, усаживая её сверху. Их тела встретились — кожа к коже, горячо, влажно от напряжения, копившегося часами. Вика провела руками по спине Адель, чувствуя каждый позвонок, каждую мышцу, и притянула её для поцелуя — глубокого, жадного, с прикусами. Адель ответила, скользнув руками вниз, к поясу джинсов Вики. Пальцы — длинные, сильные — расстегнули пуговицу, стянули молнию, и Вика приподняла бёдра, помогая освободиться от ткани. Джинсы полетели на пол. — Ты… — выдохнула Адель, глядя на неё сверху вниз. — Что? — спросила Вика, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Идеальна, — закончила Адель, проводя пальцами по животу Вики, вниз, к краю белья — чёрного, простого, без кружев. — Ты не представляешь, как я хотела это сделать ещё в студии. — Сделать что? — голос Вики сел до шёпота. Адель наклонилась и поцеловала её в шею, одновременно стягивая бельё. Адель двигалась медленно, изучающе. Её пальцы скользили по телу Вики, как по музыкальному инструменту, — находили струны, заставляли их звучать. Она целовала ключицы, грудь, обходя свежие проколы с нежностью, которая заставляла Вику задерживать дыхание. Каждое прикосновение было вопросом, на который Николаева отвечала стоном или движением бёдер. Когда Адель опустилась ниже, поцеловала живот, коснулась губами внутренней стороны бедра, Вика выгнулась, вцепившись пальцами в простыни. Кольца звенели о спинку кровати. — Адель, — выдохнула она. — Пожалуйста… — Что? — Адель подняла голову, и в полумраке её глаза — карий и голубой, что блестели почти демонически. — Скажи, что ты хочешь. — Тебя, — хрипло сказала Вика, и это слово стоило ей последнего куска брони. — Я хочу тебя. Адель улыбнулась — той самой улыбкой, уголком губ, от которой кольцо в губе сместилось. После чего девушка медленно вошла, сначала одним пальцем, потом вторым, давая привыкнуть Вике, что сейчас выглядит особенно красиво: прилипшие волосы на лбу, тихие вздохи, закатанные глаза, рванное дыхание. — Смотри на меня, — прошептала Адель, наклоняясь. Она дразнила, специально. То замедлялась, то снова возобновляла движения, с каждым разом нарастая темп. И когда Адель вновь ускорялась, Вика хваталась за кудрявую, как за спасательный круг, сжимая ее плечи и волосы. Шайбакова усмехнулась, замедлившись, но только Вика успела вздохнуть разочаровано, кудрявая вдруг хитрую улыбку до ушей натягивает и на колени опускается. В ту же секунду Вика почувствовала касание горячего языка на плоти, который уже наращивал темп, двигаясь ритмично. Она чувствовала только пальцы Адель, её язык, её дыхание. Этих ощущений было слишком много — и одновременно недостаточно. Руки сжимали кудрявые волосы, прижимая ближе к себе, на что Адель усмехалась и причмокивала, хватая девушку за бедра и притягивая к себе. Наконец тело Николаевой обмякло, содрогаясь в оргазме, в янтарных глазах потемнело от удовольствия. Обе рухнули на кровать, тяжело дыша. Они смотрели друг на друга, так нежно. Глаза в глаза. Они наслаждались моментом и такой спокойной тишиной.

***

— У тебя есть что-нибудь поесть? — спросила Адель, уткнувшись носом в шею Вики. Голос её был сонным, низким. — Я не умею готовить, — призналась Вика. — В холодильнике, наверное, йогурт и засохший сыр. Адель рассмеялась — тихо, грудью, и Вика почувствовала вибрацию на своей коже. — Значит, завтра я готовлю, — сказала Адель, как о чём-то само собой разумеющемся. Вика замерла. — Завтра? Адель подняла голову, посмотрела на неё в упор. В темноте её глаза почти не различались — оба казались тёмными, глубокими. — Ты думала, это было на одну ночь? — спросила она спокойно, без вызова. — Вика, я не сплю с клиентами. Никогда. Но с тобой… с тобой всё иначе. Ты это знаешь. Вика молчала. Она не умела в «иначе». Она умела в сталь, в контроль, в одиночество. Но сейчас, когда рядом лежала женщина с разноцветными глазами и кольцом в губе, когда свежие проколы ныли, а тело всё ещё помнило её прикосновения, сталь казалась ненужной. — Я не знаю, как это делать, — тихо сказала Вика. — Отношения. доверие, все это. Адель провела пальцем по её губе, по кольцам на её руке, по тоннелям в ушах. — Научимся. Вместе. Она поцеловала Вику — легко, почти целомудренно, в отличие от всего, что было до этого. Вика обняла её, притянула ближе, чувствуя, как тело Адель расслабляется, прижимается, становится тяжёлым и доверчивым. За окном занимался рассвет — серый, городской, но Вика впервые за долгое время смотрела на него без привычной тоски. Рядом с ней спала девушка, которую она увидела сегодня утром на фотографии в телефоне. Случайная запись в салон, спонтанное решение, но при этом, лучшее решение в жизни Николаевой.

Прокол, который изменил больше, чем просто тело. Прокол в виде сердца.

Вика провела пальцами по тёмным кудрям, по краю тоннеля в своём ухе, по свежим штангам на груди — и улыбнулась. — Вместе, — прошептала она, пробуя слово на вкус. Оно оказалось сладким. Она закрыла глаза и провалилась в сон, — первый спокойный сон за многие месяцы.