Щипцы и зубы

Мэл сидела на стуле в ванной Виктора. Дешевая кафельная плитка, занимавшая лишь часть комнаты, холодила ей спину. Впереди был Виктор, чье тело с цвета слоновой кости перешло на белоснежный. Цепочку замыкал голый торс Джейса, что был вооружен мелким шприцом с бледно-лиловой жидкостью. — А это обязательно делать… Голыми? — Голыми руками? Они нормально вырываются, это просто очень, — он щелкал по шприцу, чтобы избавиться от пузырьков воздуха, — больно и неприятно. Виктор, ты как? — он взял его за подбородок, на что тот выдал болезненный стон: клыки задели те же болячки на внутренней стороне губ. Джейс кивнул, хмуря брови. — Сейчас. Потерпи. — Я имела ввиду без одежды, — дождавшись паузы, поправила Мэл. Джейс тут же покраснел от неловкости, откладывая шприц, чтобы, не дай Жанна, не уронить его, и начал теребить часы на цепочке. — А? А, ой, прости! Э-э, не обязательно, просто тут будет много кровищи и-и… Отмыть кровь от тела легче, чем от одежды. Вот. Если хочешь – можешь… — Что ж, понятно, — Мэл перебила его, не дав закончить, и прижала к себе Виктора под подмышки, словно ребенок – кота. — И часто, Виктор, тебе их вырывают? — Ну вообще… — Джейс, — с нажимом произнесла Мэл. — Виктор, вопрос к тебе. “Раз в месяц-два. Они быстро растут в нужных условиях”, — примерно так расшифровывался ответ Виктора, у которого поверх акцента лег открытый рот. Логическая цепочка неприятно соскользнула в мозг: — Мы встречаемся семь месяцев. И вы скрыли от меня как минимум три таких операции? — Ну, получается, что так, — аккуратно произнес Джейс. — Сейчас вколю, Виктор, давай. Медарда замерла. Сильнее прижала Виктора к себе, стопами упираясь в стенки ванны. Положила ему голову на плечо. Джейс все хмурился, приложив к десне иглу и введя ее кончик вовнутрь. Виктор напрягся. Рваное дыхание. Как бы он не ушел… Половина раствора ушла в одну сторону, а вторая – в другую. Часы, до этого мирно болтающиеся на шее Талиса, были им открыты, он произнес время и сказал ждать 15 минут. И на вопрос, что эти 15 минут делать с Виктором, скромно ответил, что его надо любить и со звуком поцеловал того в вспотевший лоб. Мэл обошлась тем, что взяла его за бледную ладонь. Она не любила Виктора. Она согласилась на эти отношения только из-за Джейса и из-за того, что Виктор не был ей прям невтерпеж. Да, ворчливый калека – еще и чистокровный вампир, про которых в Рунтерре говорят байки где-нибудь в Бездне – из Нижнего Города. Неспособен держать себя в руках, из-за малейшей ошибки в расчетах готов убиться. По крайней мере, она была в этом убеждена: синяки под глазами, красные белки глаз, кожа как у мертвеца – он работал много, и работал в дуэте со своей болезнью, точно осознавая всю гибельность такого партнерства. Что же. Как ведущий инвестор и человек, который знает, что происходит за закрытыми дверями, она взяла это в свои руки. По крайней мере, переработки, вне зависимости от того, с чьей стороны они инициированы, оплачиваются. И если Джейс уходит в отпуск, с ним обязан уходить и Виктор. Не потому что Мэл любит Виктора, а потому что она “не хочет брать грех на душу” и “Джейс попросил. Глазами”. Дыхание Виктора выровнялось. Лбом он уткнулся чуть ниже груди Джейса, позволяя ему гладить себя по спине, ковыряя болты. Мэл сглотнула, и аккуратно коснулась одного из болтов. И тут же ее взяли за руку и осторожно отвели назад. Пояснили: — Извини, но не стоит. Ему не нравится. Мэл терпеливо кивнула, сдвигаясь ближе по сиденью. Так, чтобы не касаться Виктора. Положила свою ладонь на руку Джейсу, что блуждала по бледной коже, поглаживая каждый болт с таким трепетом, с каким он их создавал в жаре кузницы. Джейс шептал тихие признания в любви. Мэл водила по его напряженным венам. Виктор не дышал. Сипел, боясь совершить лишнее движение, что приведет к боли. Мэл же дышала через нос, морща его: резкий запах медицинского спирта прописался в ванне Виктора, парализуя время и людей. Он бил в ноздри точно и быстро. Заменял собой все остальное. Тонкий шлейф ее духов. Жар кузницы. И страх, идущий не из реальной угрозы. Из отвратительной необходимости. Мэл смутно вспоминала отрубленную голову и блеснувший на свету меч матери. Нет. Это далеко не тоже самое. Это – не забота. Виктору его отросшие клыки мешают. Они мешают ему есть и пить – что обычную еду, что кровь. Они прокалывают ему губы и место под ними насквозь. Они таранят нижние десны. Царапают эмаль. О мелких царапинах Виктора, между которых прорезается щетина, словно сорняк через трещины мощеной дороги и говорить не стоит. Эти тонкие красные линии вперемешку с темным чешутся, болят и снова чешутся. И ситуация становится еще хуже, еще неприятней. А она не задумывалась об этом годами. О устоявшемся мнении, что помощник декана – вампир, она всегда думала, что это болезнь, что Виктор – это просто заунит с извращенным пониманием интимности и близости. Ей и в голову не приходило, что тот шляется по Зауну в поисках того, кто осмелился бы вырвать ему клыки и при этом не распространил это по всем газетам или не начал его мутузить. А о том, как он оплачивал себе качков-проститутов в борделях, кося под обдолбанного фетишиста… Джейс просто молил свое сердце, забитое в оглушающих ударах, притормозить, не бить ему в виски и позволить собраться. Чтобы вырвать Виктору клыки. Вырвать, чтобы через пару месяцев повторить процесс. Чтобы снова убеждать себя в неизбежности процесса. Виктор выглядел болезненно по всем меркам: глаза, застрявшие в приступе страха на неопределенной точке, бледные десна и капля крови на подбородке. Редкие слезы, стекающие по впалым щекам. Невольно. Он любил Виктора. Любил таким, какой он есть. Страдающего от желания просто что-то покусать. Страдающего от тоски. Страдающего от его рук. От того, что Джейс не решается. Боится до сих пор. Не может вбить себе в голову, что так надо. Объективно. Что это не попытка исправить Виктора, вдавить его эмоции в шаблон даже не его города. 15 минут иссякли. Талис отнялся от бледного плеча. Взъерошил светлую макушку. Взгляд Виктора опущен вниз. Но его спина прямая, шея ровная. Он берет его за руку, сжимает крепко, отпускает. Джейс вдыхает и выдыхает. Щипцы из кузни, стопка чистых носовых платков. Тазик между ног Виктора. Чуть в стороне два ведра, наполненные водой – холодной и горячей. Он сворачивает стопку платков, просит Виктора открыть рот шире. Виктор выполняет. Джейс просит еще, уже с нажимом и пустым добавлением в виде “любимый”. Мэл ловит контраст. Картинка нежно-розовой пеленой занимает глаза. Джейс, ласковый и расслабленный, умоляет Виктора, который ему… Сладкое воспоминание в жанрах обрывается каплей. Каплей крови, что темным пятном потекла с ее запястья. Виктор не шелохнулся. С его рта текло красным на ванну, на кафель, в тазик, где виднелся желтый клык. Мэл сглотнула. Посмотрела в глаза Джейса. Там неприятно черным клубился страх. Щипцы в крови. Его руки – тоже. Дрожащие, с яркими брызгами. Заглядывать в глаза Виктору она не решилась. Лучше всмотрелась в кафель. В коричневатой плитке было его отражение. До страха спокойное. Спокойное, с тряпками во рту и без одного клыка. Сердце пробило удар. К горлу подступил ком. Не тот, что возникает при желании истошно рыдать. Нет. — Мэл, — Джейс подает ей миску. Глаза мечется из стороны в сторону. Она смотрит на него один раз. Рвота. Кислота на языке. Желудочный сок. — Все? Кивок. Виктор наклоняется в бок. Холод раковины остужает щеки. Мерзкий скрип. Джейс смотрит на Мэл. Щипцы отложены. Содержимое миски выливается. Саму миску прополаскивают. Все еще стерильная чистота бьет в голову. Звенящая пустота. Джейс перехватывает то, что дает Виктор. Звук воды с другого бока. К ней оборачиваются. Полотенце к лицу. Мокрое, холодное. Напряжение не сбрасывается. Увеличивается контроль над ним. Стук стекла. Два раза. Вода своей прозрачностью напоминает спирт. Мэл пьет через силу, мелкими глотками. Джейс выпивает одним глотком. Набирает из ведра. Опрокидывает прям на себя. Стук. Мэл подает стакан. Стук. Джейс тянет руки вверх. Смотрит в зеленые глаза. Кивает на дверь. Мэл молча прижимается к Виктору. Не стоит бросать дело на середине. Уж не Джейсу ли это знать? Снова щипцы. Снова закрытые глаза. Но она все слышит. Связки неизбежно рвутся. Трещат, как ткань по швам. Тянутся, будучи эластичными. Металл скрежещет по клыку. Царапает эмаль, портит ее. Мерзко. И страшно. И мерзко, что страшно. У Виктора частое дыхание. Вибрация от инструмента к зубу. Бульк. Ам. Голова пустая. Не до конца, правда. До нее набатом доходят звуки: щипцы кладут в раковину, железный таз отодвигают пол ванную. Виктор под ее руками исчезает. Стук – это костыль. Джейс присаживается к Мэл на сидушку. Гладит по щеке. — Все закончилось, — Джейс перед ней пустой, хотя нет, нет, опустошенный, с толикой нежности. Такой бесконечной в его глазах. Она приближается ближе. Утыкается носом в шею. Виктор полощет рот у раковины. Из таза пролилось немного воды. Красной. Щипцы промывают с губкой. Брови хмурятся в отвращении. Не к крови. К тому, что этими щипцами сделали. По крайней мере, Виктор снова челов… Человечен. Он еще раз промывает стаканы, кидает полотенце и носовые платки в корзину. Потом постирает. Новая ватка, “новый” спирт – нашатырный. Виктор сует ее Джейс под нос. Тот вдыхает чуть ли не с наслаждением, сбрасывая с себя полуобморочное состояние. Мэл перехватывает тонкое запястье. Набирает воздух ртом. Выдыхает. Вдыхает уже носом. Заунский нашатырь – на котором Виктор настоял – пригодился. Мэл перебрасывает одну ногу на другую сторону. Джейс делает также. — И… Это все? — Да, — он берет свои часы, на которые Медарда так и хотела взглянуть, — 37 минут и 13 секунд. Ну, плюс-минус, полчаса провозились. Отходняк же еще был, — он убирает часы. Смотрит в следы крови внутри ванны. — Небольшой. Виктор подходит к Джейсу и порывается поцеловать того, но одергивает себя. Со рта текут две дорожки. Все еще. — Минут через 20-25 прекратится, — сказал Виктор, морщась. — Больно? — Да. Еще когда второй вырывали обезболивающее выветрилось, — он прикрыл рот рукой. — Вылезайте давайте. Я пойду оденусь и вам шмотки принесу. Дверь закрывается. Они смотрят друг на друга. — Втроем как-то полегче. Спасибо. — Не за что, — она облокотилась на него, положив голову на плечо.