Под солнцем

В Наньцзяне любят говорить о маленькой девочке с луны. В Наньцзяне — высокое, украшенное горячим солнцем небо, а трава опутывает Вэнь Кэсину ступни, льнёт сусликом-тарбаганом к чуждым одеждам. Когда-то давно суслик-тарбаган был человеком, а ныне... Вэнь Кэсин сжимает губы. И подставляет лицо солнцу и людям — смотрите! Чжоу Цзышу стоит в толпе, смотрит тоже — меха идут ему до безумия. А ещё без них в юрте совершенно невозможно уснуть. Только зарываться в них в темноте всем лицом, цепляться пальцами. — А-Сюй, я это не потяну. — Отчего? — Чжоу Цзышу задумывается, судя по дыханию. Ждёт тихо. — Подарки не пришлись по стати тем, кому ты отдал их? Вэнь Кэсин смотрит вверх. — Я говорю не о подарках. Это обман. Духи, силы. Вот ты духа этого видишь, А-Сюй? Такой, в шубе. И поёт. Чжоу Цзышу пожимает плечами. — Я и не видел духов отродясь. С другой стороны, жизнь у меня была самая обыкновенная — ни поисков бессмертия, ни неистовой, одержимой веры, лао Вэнь. Только неверный свет фонарей в ночи, горячее вино. Ты. Вэнь Кэсин смеётся — неожиданно громко, в такой темноте всё, вероятно, будет громко, заметно. И пусть. Даже дух. Дух этот садится, устраивается напротив, смотрит в глаза и улыбается — озорно. До исхода ночи — ещё долго. Спустя мгновение Вэнь Кэсин едва слышно и осторожно уточняет: — А-Сюй, ты пойдёшь со мною? — Я тебя встречу, лао Вэнь. Тише. Кто-то начинает петь — сильным, чуть охрипшим голосом. Чжоу Цзышу стоит в толпе и молчит — самый лучший, самый храбрый, самый... прекрасный под солнцем. А потом раздаётся бой барабанов. В Наньцзяне любят рассказывать о девочке с луны — девочка, говорят, голодна. И добрые люди оставляют ей немного еды, когда месяц уже не смотрит на лица людей. Вэнь Кэсин говорит: — Всё ли вам нравится, люди? Одобрительный гул оставляет след на его коже. Лошади нетерпеливо бьют копытами, и слуга подносит стрелы. Люди ждут доброго. И старший, выступив вперёд, говорит: — Это и хорошо. * Потом — Чжоу Цзышу смотрит на небо. Он опасается теперь спорить с людьми. За спиной Вэнь Кэсина — дух. — А-Сюй. Спасибо. Люди всегда ждут доброго. — Хочешь, я научу тебя языку? А то... Чжоу Цзышу оборачивается. — Никто не удивляется уже. С пятого на десятое я с людьми и так объяснюсь. А вот тебе пригодилось, лао Вэнь. Вэнь Кэсин смеётся. — Я пытаюсь облегчить тебе жизнь, А-Сюй. Давай хоть до того камня доскачем? * Лошадь вырывается вперёд, точно степной ветер, а руки у Чжоу Цзышу, которыми он легко обхватывает Вэнь Кэсина, холодные. Пахнет остро и кисловато, травою, по́том. Жизнью. * И когда Чжоу Цзышу его обнимает — со спины, так, что можно почувствовать все мозоли на его пальцах, Вэнь Кэсину — хорошо. Волосы тоже горячие, он наугад касается рук Чжоу Цзышу и откидывается назад. Дух, прикрыв глаза, уходит туда, где замирает у земли небо. Это... красиво. — Делай, что хочешь. Правда. — Лао Вэнь, а как же... Я-то, конечно, не вижу... Вэнь Кэсин улыбается горячо. — Сыграешь ему на морин-хууре. Ты, говорят, так играешь, что половина стойбища сходится слушать. Правда? Чжоу Цзышу прижимается ближе. — Люди думают об этом лучше, чем оно есть, — дыхание его щекочет горло. — Впрочем, если пожелаешь — сыграю. Тебе, ему. Подарком. Губы Вэнь Кэсина мелко дрожат от рвущегося наружу мягкого смеха. — И чего же ты, искуссный певец, попросишь у шамана взамен? — Научи меня языку всё же. Чувствую я, с меня спросят.