Баран на алтаре

Какой же неудачный день. Одиссей и его команда уже уверенно держали путь, покинув остров Цирцеи с одной лишь целью: достичь точных координат, чтобы спуститься в подземное царство, поговорить с прорицателем и вернуться домой. Колдунья была более чем щедра, снабдив команду пресной водой и едой, но прокормить более сорока взрослых мужчин оказалось непросто даже с божественной помощью. Вскоре им пришлось остановиться на одном острове, чтобы просто пополнить запасы всем необходимым. Место не выглядело враждебным, если не считать местных животных: казалось заброшенным, что было только на руку усталым и настороженным путникам. Всё казалось болезненно обычным. Если не считать нескольких высоких деревьев с самыми странными цветами лилового оттенка, которые росли на самых верхушках, вне досягаемости. Впрочем, никому из них не было дела до сбора цветов. Однако, когда опустилась ночь, Одиссей услышал странный шум, доносившийся из леса. Ему, конечно, и так не спалось. Честно говоря, он уже и не помнил, когда в последний раз ему удавалось как следует выспаться. Так что любой странный звук, каким бы тихим он ни был, заставлял капитана окончательно проснуться. Он решил не ждать возможного внезапного нападения, собрался и пошел на разведку. Сначала всё казалось обычным, кроме тех странных цветов, которые теперь опустились, свисая с ветвей с сомкнутыми лепестками, чтобы уберечь себя до утреннего солнца. Теперь до них можно было легко дотянуться — они спустились с самой вершины дерева к самому низу. Одиссей никогда не видел ничего подобного. Хватило одного прикосновения. Он просто задел цветы костяшками пальцев, чтобы убрать их с пути. И тут это случилось. Словно вспугнутые птицы, лепестки распахнулись, словно крылья, вздрогнув от легкого прикосновения. Странная сиреневая пыльца наполнила воздух, и вместе с ней — зрение капитана. Аромат быстро проник в его легкие, заставив его отступить и задеть ещё больше цветов. И эффект был мгновенным. Одиссей выбрался из леса, спотыкаясь. По крайней мере, ему так казалось. Перед глазами всё плыло, его шатало. Сначала он почувствовал себя пьяным, но это было не похоже ни на одно вино: ощущение проникло глубже, прямо в мышцы и кости, искажая не только чувства, но и разум. По крайней мере, кашель наконец прекратился. Он не знал, куда идет, ноги просто несли его сами, но вскоре они подкосились под тяжестью его тела. Однако вместо мягкой травы его ноги ударились о мрамор. Ступени, быть может? Царь прижался разгоряченным телом к холодному камню. Это должен быть храм. Какого бога? Что он делал в глуши? Все это были вопросы для здравомыслящего Одиссея, а не для того, кто сейчас изо всех сил пытался не потерять сознание. Его дыхание было тяжелым, его трясло, а под животом росла невыносимая боль. Под хитоном он был мучительно возбужден. Из него сочилась смазка, член пульсировал — ощущение одновременно чужеродное и знакомое. Что бы ни было в том цветке, оно наслало на него проклятие, полное отчаяния и животной потребности. Его тело непрерывно кричало о наслаждении и освобождении. О любой стимуляции, которая смогла бы унять эту боль. Он отчаянно сжал свои сильные бедра и попытался выровнять дыхание, закрыв глаза. Это должно скоро пройти, подумал он… Должно скоро пройти… Первое, что он услышал, разрезая ночную тишину, было хлопанье крыльев. Затем — стук сандалий по мрамору и с трудом сдерживаемый смешок. Одиссею не нужно было поднимать голову, чтобы наконец понять, в чей храм он попал по чистой случайности. — Нужна помощь, дорогой? Царь поднял голову, пытаясь сфокусировать взгляд на боге, стоящем рядом с ним. Молодой, совершенный и прекрасный, с той хитрой улыбкой, которая слишком хорошо знала, что такое озорство. Тот, кто помог ему на острове Цирцеи. — Гермес… — Имя слетело с его губ скорее как утверждение для самого себя, чем для крылатой фигуры. — Я… черт, мне… нехорошо… — О, я это вижу, хитрец, — Гермес присел рядом с ним, его длинные пальцы запутались в пушистых густых каштановых волосах Одиссея. — Могу предположить, что ты наткнулся на местные цветы, да? Они помогают животным спариваться, но на людей действуют как сильное проклятие, сводя с ума от желания. — Пальцы исчезли так же небрежно, как и коснулись, и Одиссей с удивлением заметил, как сильно он разочарован этим. — Облегчить твои страдания? — Ты можешь это сделать…? — Он не был уверен, что именно означали слова бога, но сейчас он сделал бы что угодно, лишь бы избавиться от этого чувства. Одиссей вцепился в хитон на груди, сердце бешено колотилось. — Пожалуйста, Гермес… Это так больно, я… если бы ты мог излечить меня, я был бы благодарен. Глаза Гермеса потемнели от едва сдерживаемой похоти. По правде говоря, с того самого момента, как он впервые увидел царя, он хотел согнуть его пополам. Но Гермес был не так прост, как его отец, и его мотивация в вечном существовании заключалась не в бесконечном удовольствии. Он знал, что дело не только во времени и месте, но и в том, кого он желает. Царь Итаки был бы трудной добычей — всегда верный, серьезный настолько, что Гермес редко встречал таких среди других мужчин. Но, возможно, именно поэтому Гермесу так сильно хотелось этого. Дешевые и легкие удовольствия никогда не были его стилем. Ему нравилась погоня. Ему нравилась охота. Ему нравилось, как «нет» превращалось в «может быть», а затем в «да, пожалуйста, да». И теперь, когда Одиссей лежал на ступенях его храма, с затуманенным рассудком и телом, кричащим от потребности, как еще это можно было расценить, как не идеальную возможность? Как подношение, предназначенное лично ему. Он мог бы наброситься на него прямо там. Но Гермес всегда обожал, как ягнята и бараны сами подходят к алтарю чтобы их добровольно зарезали за горло, а не когда их тащат за горло. Прежде чем приступить к своей грандиозной трапезе, требовалось еще немного убеждения. Одна твердая рука легла на руку Одиссея, ту, что сжимала хитон, а другая — на обнаженное бедро, точно на большой шрам, видневшийся из-под белой ткани. — Конечно, могу. Вопрос в том, достаточно ли ты страдаешь, чтобы заплатить больше, чем ожидаешь? Стон застрял в горле Одиссея. Эти легкие прикосновения уже обжигали его кожу, цветок делал все чувства острее, каждое прикосновение — более интимным. Его глаза не отрывались от Гермеса, желание нарастало с каждой минутой. — Я готов заплатить, какой бы высокой ни была цена. — Что ж… — начал Гермес, и рука, лежавшая на его бедре, медленно поползла вверх, все еще поверх хитона, он провел по возбужденному бугорку нуждающегося царя сквозь ткань, осторожно надавливая кончиками пальцев. — Тогда тебе придется довериться мне, хитроумный царь, полностью и безоговорочно. Единственное лекарство — это само удовольствие, и если ты подчинишься мне как следует, я выжгу эту боль из тебя. — Постой! Одиссей оттолкнулся от Гермеса. Хотя его тело приветствовало прикосновение — более чем, — его разум был еще достаточно ясен, чтобы мыслить. А его рассудок не желал подчиняться никому, кроме его дорогой жены. Он был благодарен, что Гермес не попытался прикоснуться снова. — Есть… Есть другой путь? Ты не можешь просто снять магию? — Пыльца проникла слишком глубоко, она божественна по своей природе. Я ничего больше не могу сделать, только унять боль. — Хорошо, а если я… попробую справиться сам? Или просто пережду? Сколько времени мне придется терпеть? Это вызвало у Гермеса искренний смех, в котором прозвучало больше резкости, чем хотелось бы царю. — Конечно, можешь попробовать, но ты уверен в этих трясущихся руках? Израненное тело не может исцелить себя само, во всяком случае, эффективно. — Бог грациозно поднялся на ноги и протянул руку всё ещё дрожащему смертному. — Это может пройти со временем. Часы, возможно, целую ночь агонии. Но зачем терпеть такие муки, если мои прикосновения могут превратить боль в экстаз? — Рука приблизилась, и на мгновение Одиссей почувствовал себя неохотным ребенком, которого отчитывает взрослый, явно знающий лучше. — Не думай слишком много. Тебе больно, а у меня есть лекарство. Итак, что ты выберешь, дорогой? Царь закусил нижнюю губу. Он знал, что лучше не отказывать богу, но Гермес был не таким, как другие. По крайней мере, он так о нем думал. Он знал: если он честно, искренне скажет «нет», Гермес, скорее всего, не накажет его, но… Он также был прав. Он не мог терпеть это всю ночь. Что бы ни случилось дальше, это не будет иметь значения — сказал он себе, принимая руку бога-вестника и поднимаясь на дрожащие ноги. Единственная мольба сорвалась с его губ почти рассеянно. — …Пожалуйста, не делай мне больно. Гермес хотел было рассмеяться и над этим, но в итоге просто улыбнулся, переплетая свои пальцы с пальцами Одиссея. — Я никогда не сделаю того, чего ты не сможешь вынести. С этими словами он увлек его внутрь. Одиссей не оглядывался, не стал пытаться мысленно нанести храм на карту. Гермес просил полного доверия, и он решил его оказать. Медленно перед ним возник алтарь из того же белого мрамора, покрытый мягкой на вид коровьей шкурой. Гермес остановился перед ним, затем отпустил руку и сел на алтарь. — Разденься для меня, сладкий. Одиссей покраснел. Вся ситуация была глубоко унизительной, и, конечно, было бы лучше, если бы Гермес просто сорвал с него одежду. Но просьба быть более активным участником собственного «исцеления» была намного хуже. Тем не менее, он снял сначала свой красный хламис; когда фибула была удалена, тот легко упал на землю. Затем пояс, затем белый хитон присоединился к остальному, и он даже снял сандалии для верности. Его дыхание всё еще было прерывистым, пока глаза Гермеса пировали на нем, а царь пытался не замечать, как его взгляд задерживается на его теперь уже болезненной эрекции, прижатой к животу. — Красивый. Такой сильный, и в то же время такой уязвимый. — Гермес вытянул палец, подзывая его ближе. — Встань на колени, дорогой. Лицо Одиссея стало еще краснее. Тем не менее, он приблизился и опустился на колени между ног Гермеса, глядя снизу вверх, полный похоти, но также растерянности и легкой тревоги. — …Гермес, как это должно мне помочь? — Кажется, мы договорились о безоговорочном доверии, — вестник протянул руку, снова запуская пальцы в каштановые локоны и откидывая голову хитрого царя назад. — Удовольствие приходит не только от получения, но и от дарения. Открой рот. Обещаю, если ты отдашься, это покажется тебе божественным на вкус, если позволишь. Гермес распахнул свой хитон и позволил ему упасть, открыв взору идеальное, стройное тело бегуна, без единого шрама или изъяна. Одиссей испытал глубокий стыд, обнаружив, что у него потекли слюнки при виде наполовину возбужденного члена бога. Он никогда не делал ничего подобного с другим мужчиной. Но если уж этому суждено случиться с кем-то, Гермес был отличным выбором. Поэтому он закрыл глаза и покорно открыл рот, ожидая, пока Гермес направит головку своего члена ему в рот. — Хороший мальчик, — промурлыкал тот. — Медленно. Одиссей вздрогнул от похвалы. Он медленно опустился вниз, раскрывая рот навстречу божественному члену. Его охватило желание взять его целиком сразу же, несомненно, это было действие цветка, но он всё же боролся с этим порывом. Гермес был прав, конечно… Вкус был восхитителен. На мгновение он задался вопросом, было бы это так приятно и без проклятия, но быстро отогнал эту мысль. Пальцы Гермеса сжались в его волосах, направляя его медленно, пока он сосал. Его голос снова стал нежным мурлыканьем. — Посмотри на меня. Дай мне увидеть эти прекрасные карие глаза. Одиссей издал тихий звук отказа. Эта ситуация и так была достаточно неловкой, чтобы еще и смотреть снизу вверх на Гермеса, поэтому он попытался отвлечь бога от просьбы другими действиями. Он взял глубже, обводя член языком с голодом, а его руки поднялись, чтобы ласкать бедра Гермеса. Это почти сработало. Гермес почувствовал, как волны удовольствия пронзают его позвоночник от магии языка Одиссея, но этого было недостаточно, чтобы заставить его забыть о своем приказе. — Ах, дорогой, я только что похвалил тебя, а ты уже ослушался? — его хватка в волосах усилилась, он оттянул голову назад, чтобы высвободить член из этого теплого рта, их всё еще соединяла ниточка слюны. — Посмотри на меня, Оди. Царь жалобно застонал. Он уже скучал по весу члена Гермеса на своем языке и хотел вернуть его как можно скорее. Это простое желание оказалось намного сильнее любой гордости, которая у него еще оставалась, поэтому он открыл глаза, затуманенные удовольствием, и мягко поцеловал пульсирующую головку члена Гермеса. Безмолвное извинение за непослушание, и сердце бога быстро растаяло с удовлетворенным урчанием. — Так-то лучше. Гермес толкнулся вперед, и Одиссей с наслаждением застонал вокруг члена. Теперь он не отрывал взгляда от глаз Гермеса, насколько это вообще было возможно под золотым шлемом. Его голова двигалась вверх и вниз, язык прижимался к коже, голодный и счастливый от этого вкуса. Гермес ритмично двигал бедрами, медленно и нежно вкладывая каждый сантиметр, и не сдерживал своих удовлетворенных звуков. Это завораживало, и когда Одиссей сосредоточил взгляд на золотых ресницах, трепещущих под шлемом, его рука двинулась сама собой, оставив кожу Гермеса и сжавшись вокруг собственного члена. Его движения были резкими, он дрочил себе намного быстрее, чем двигался его рот. Он не думал об этом, он просто знал, что ему нужна стимуляция, иначе он может умереть. Конечно, Гермес не позволил этому длиться слишком долго. Одной ногой он оттолкнул его руку, снова укоризненно, но медовым тоном сказал: — Ай-ай. Это принадлежит мне. Быстрым движением он сбросил сандалию и буквально наступил ногой на член царя, вырвав у него громкий стон, заглушенный его собственным членом. Улыбка Гермеса стала откровенно хищной, когда он начал двигать ступней, кожа становилась влажной от смазки Одиссея, он давил на него, скользя членом между пальцами ног. Царь немедленно начал двигаться навстречу, стыд давно забыт, он терся о ногу Гермеса, пока сосал быстрее и сильнее. Крылышки на лодыжках бога трепетали, и всякий раз, когда мягкие перья касались его эрекции, Одиссей клялся, что был готов кончить. Он был так чертовски близко… Поэтому он опустился глубже, пока не взял его целиком, уткнувшись носом в лобковые волосы бога. Его горло сжалось вокруг вторгшегося члена, и Гермес приподнял его, а затем снова толкнул вниз до основания за волосы, снова и снова, теперь уже грубо трахая его горло. Одиссей кончил первым, испачкав ногу бога и маленькие белые крылышки, сопровождавшие её. Гермес последовал за ним через несколько секунд, наполняя его рот божественной спермой, сладкой на вкус. Одиссей всё еще был грубо удерживаем, поэтому ни капли не могло вытечь, но он бы проглотил её в любом случае. Его горло двигалось, пока Гермес всё еще был там, и Одиссей хотел запомнить все эти маленькие звуки, вырывавшиеся у вестника. Наконец, с влажным чмоканьем, ему позволили снова дышать, и хриплые вздохи выходили из его использованного рта. Он моргнул, глядя между своих ног. Боль стала чуть более терпимой, но он всё еще был возбужден. Конечно, одной разрядки было недостаточно, чтобы избавиться от этого… Но когда он поднял голову, с удовлетворением отметил, что одного раунда будет недостаточно и для бога. — Ты так хорошо справился, — сказал он с усмешкой, немного запыхавшись. Затем он поднял свою мокрую от спермы ногу и прижал её к распухшим губам Одиссея. — Не покажешь мне, как ты благодарен? — Гермес… — вздохнул Одиссей, дрожа, когда нога приблизилась к его губам. Импликации были кристально ясны, и, хотя он подозревал истинные намерения бога, он всё равно начал очищать его языком, бормоча напротив мягкой кожи. — Ты сказал, что поможешь… Но ты получаешь только свое удовольствие, разве нет? — О, дорогой, чье семя ты сейчас слизываешь? — У Одиссея возникло внезапное желание укусить, но он позволил Гермесу продолжать. — Да, я получил свое удовольствие, и ты тоже. Думаю, очевидно, что одной разрядки недостаточно, чтобы изгнать проклятие. Гермес был прав. Конечно, он был прав. Поэтому Одиссей просто продолжил свое дело и старался не зацикливаться на том, что он пробует самого себя — гораздо более соленого и горького, чем божественное существо. Маленькие крылышки, касающиеся его щек, пока он вылизывал перья, определенно помогали. Как только Гермес убрал ногу, проводя влажными пальцами от ступни к груди царя, он наконец встал. Без усилий он поднял смертного за руки, развернул его лицом к алтарю, а затем толкнул вниз, на шкуры, грудью на мягкий коровий мех. — А теперь… я вытрахаю эту отраву из тебя как следует, — его руки скользнули по изрезанной шрамами спине, затем по ягодицам, представленным на алтаре так, как и подобало — идеальное подношение. Гермес раздвинул ноги Одиссея чуть шире, прежде чем его пальцы начали кружить вокруг чувствительного отверстия. Его пальцы были теперь покрыты теплым маслом. Одиссею пришлось задуматься, была ли это какая-то встроенная функция у богов… — Расслабься, малыш. — Я… пытаюсь… Тихий смешок сорвался с губ Гермеса, когда он навис над согнутой фигурой Одиссея, прижимаясь своим стройным телом к его спине, и этот контакт был более чем желанным. Когда один палец погрузился в невыносимый жар, свободная рука бога сначала сжала яйца царя, довольно грубо их массируя, затем эти изящные пальцы обхватили его всё еще нуждающийся член, двигаясь в ритме с пальцем внутри. Одиссей буквально взвизгнул. Он даже не пытался больше сдерживать звуки. Он чувствовал всё еще влажный от слюны член Гермеса, скользящий между его бедер, и это была сводящая с ума обещание. — Одного пальца недостаточно, я прав? Можешь быть хорошим мальчиком и вежливо попросить еще один? — Гермес… черт… Я… Пожалуйста, можно мне еще один…? Бог довольно промурлыкал и, как и было обещано, добавил второй палец, умело сгибая их в поисках сладкой точки, и когда он нашел её, царя пронзила дрожь. Он поцеловал Одиссея в лопатку, слегка прикусывая кожу, пока его движения становились быстрее. Он не был известен своим терпением, так что это уже был доблестный подвиг. — Ты такой тугой, сжимаешься, словно тебя никогда раньше не трогали. — Потому что меня никогда… Так не трогали… — Слова вырвались из него. Это было правдой, сексуальный опыт Одиссея начинался и заканчивался его женой. Он не мог видеть, но искреннее удивление отразилось на лице Гермеса, крылья затрепетали от волнения. Он бы поспорил, что — даже если не со своими людьми — итакийский царь, должно быть, развлекался с другими лордами во время войны. И он никогда не был так счастлив проиграть в мысленном пари. Он сильнее надавил пальцами на ту точку, затем начал растягивать тремя пальцами, проявляя чуть больше нетерпения. — О, правда? Тогда я испорчу тебя для всех остальных. Чувствуешь, как я раскрываю тебя, готовлю эту тугую, невинную дырочку для моего члена. — Его рука ускорилась, туго сжимая головку, в то время как его собственный твердый член скользил горячо и тяжело вдоль ложбинки. — Но тебе нужно быть послушным и попросить это тоже. — Гермес!! Эти слова вскружили Одиссею голову. Он двигался навстречу каждому прикосновению, его бедра резко дергались взад-вперед, он больше не мог этого выносить. Он кончил снова в руку Гермеса, но его движения не прекратились ни на миг. Второй оргазм был сильнее, но его всё равно было недостаточно, конечно, недостаточно. На его загорелой коже уже выступили капли пота, громкие стоны и всхлипы смешались воедино. — Пожалуйста! — Одиссей ударил кулаком по алтарю. Он никогда бы не умолял так никого. Но сейчас… это было вопросом жизни и смерти. — Мне нужно, чтобы ты был внутри меня! Мне нужен твой член глубоко! Мне нужно, чтобы ты трахал меня снова и снова, пока я не смогу вымолвить ни слова! Пожалуйста, Гермес, я так хочу твой член..! Вот оно. Его идеальный маленький барашек радостно и охотно взбежал на его алтарь, подставляя шею под нож. Настоящей жестокостью было бы отказать такой сладкой мольбе. Поэтому он не стал. — Все что угодно для тебя, мой дорогой царь, — прохрипел бог, голос сочился удовлетворением. Его рука отпустила всё ещё явно возбужденный член Одиссея, и он лизнул свою ладонь, пробуя вкус победы, хотя до финишной черты еще не добрался. Недолго оставалось, прежде чем он убрал пальцы, оставив Одиссея пустым на мучительное мгновение, затем приставил член к отверстию и одним плавным, уверенным толчком вошел до самого основания. Это было лучше, чем он представлял. Горячая, бархатистая теснота поглотила его целиком. Боги… он мог бы к этому привыкнуть. Ему пришлось прикусить плечо царя, прежде чем прошептать: — Ты словно создан для меня… — Черт, да, да, наконец-то! Бедра Гермеса задвигались в наказующем ритме с самого начала. В нем больше не осталось терпения, к великой радости Одиссея, который встречал каждый грубый толчок. Царь закричал, наконец-то наполненный, наконец-то получивший то, чего жаждал уже невесть сколько времени. Даже укусы, становившиеся всё более частыми и глубокими, ощущались именно так, как и обещал Гермес — экстазом. — Ахх.. да, да! Это идеально… Бог рыкнул на свежий укус на затылке смертного, проникая всё глубже и глубже в каком-то диком исступлении. Храм наполнился непристойными звуками — шлепки кожи о кожу, стоны и мольбы эхом разносились вокруг. — Назови мое имя, малыш. Скажи, кто портит эту прекрасную дырочку. — Гермес… Гермес… Гермес! — Эта похотливая пелена полностью завладела Одиссеем, его крики звучали как молитва, предназначенная только одному богу. Дыхание вестника стало прерывистым, и он отвесил резкую пощечину по ягодицам Одиссея, затем сжал их, собственник по своей природе. Вторая рука легла на горло царя, сжимая достаточно, чтобы дыхание стало привилегией, пальцы вдавились в пульсирующую точку. — У меня есть желания просто забрать тебя навсегда… Я мог бы изменить твою жизнь, знаешь? Не хотел бы ты этого? Стать моей маленькой игрушкой для утех? — Гермес, не надо… — Оу, почему же? Только представь, больше никакой боли, никаких одиноких ночей. Только это. — Еще одна пощечина обожгла его ягодицы сильнее, оставляя красный, горящий след. — Или, если эта сделка тебе не по душе, я мог бы выйти прямо сейчас и оставить тебя в таком состоянии. — Нет!! — Этот звук был музыкой для ушей Гермеса. Слезы собрались в глазах Одиссея, он был так переполнен всем этим… этим. Он был так близко. Даже если бог просто дразнил, он не мог рисковать, не сейчас. — Пожалуйста, пожалуйста, не останавливайся, пожалуйста, не оставляй меня! Смех Гермеса был жестоким, вибрацией отдаваясь в спине царя. Его член всё так же безжалостно вколачивался внутрь, каждый толчок входил по яйца, проходясь по распухшей простате. — Посмотри на себя. Ты делаешь так, что мне очень трудно не украсть тебя, знаешь? Еще один укус. Еще один толчок. Затем Гермес выпрямился, обеими руками сжал ягодицы и раздвинул их непристойно широко, наблюдая, как его толстый член снова и снова исчезает в растянутом входе. Он хотел запомнить это на всю вечность. Царь закричал в последний раз. Он был так переполнен, всё это удовольствие нарастало и нарастало, пока ему некуда стало деваться. Он чувствовал себя чашей, которую переполнили, и она переливается через край. Его оргазм был жёсткий, он ощущался во всем теле. Он уже не был уверен, успел ли он полностью опустошиться до этого, но наконец пульсация прекратилась, и он начал терять эрекцию. Всё кончилось. Он всё еще дрожал, когда тихо заплакал, уткнувшись лицом в руку на алтаре, без стыда, только чистое удовольствие. Гермесу понадобилось всего несколько толчков, чтобы кончить внутрь, убедившись, что отдал каждую каплю своему хитрому царю. Он чувствовал себя таким невыносимо полным… Они оставались в таком положении долгое время, их хриплое дыхание смешивалось, теплые и потные тела прижимались друг к другу, и Гермес, казалось, отказывался выходить. Но когда плач Одиссея всё не утихал, он сжалился над ним. Наконец, он выпустил его, и его семя тут же потекло по сильным бедрам. Он начал целовать укусы, его шею, плечо, место, где они встречались, говоря успокаивающим голосом. — Всё, дорогой… Яд выжжен. Ты справился так хорошо. Ответом Одиссея был сначала слабый всхлип. Он попытался выровнять дыхание, пытаясь перестать плакать. Из последних сил он перевернулся на спину и потянулся к Гермесу, нуждаясь в объятиях. Бог узнал эту мольбу и прижал смертного к себе, крепко и надежно. — Тише. Просто дыши со мной. Царь кивнул, раз, другой. Слезы медленно перестали течь, и его разум понемногу прояснился. Он всё еще чувствовал поцелуи Гермеса на укусах, на шее, на плече, но никогда — на губах. Слова сорвались с его губ прежде, чем он успел обдумать их. — …Не любитель целоваться, когда дело касается интрижки на одну ночь, да? Крылья на висках Гермеса дрогнули. Это было иначе, чем раньше. Это было не возбуждение, а нечто гораздо более глубокое. То, что он надеялся смахнуть своими перьями. — Поцелуи в губы — для обещаний. Я не даю их тем, чье сердце принадлежит другому, пока они лежат в моих объятиях. — А. Был только этот ответ Одиссея. Правильно ли было испытывать вину сейчас? На кого вообще было направлено это чувство? Он решил не думать об этом дальше, его веки всё равно тяжелели, и он мог лишь надеяться, что Гермес будет достаточно милостив, чтобы отнести его обратно на корабль, когда глубокий сон наконец настиг его.